Часть 6. Пустота.

*Deadman On Vacation — April Rain* *Aporia — Elements of Dust*       Пустота. Она была всем, что Лэйн помнила, что знала о жизни. Не та воздушная легкость, которую приятно испытать, погружаясь в сладкую дрему. Пустота Лэйн была темная, тягучая, как болото поглощающая ее целиком, заполняя легкие, вытесняла из них кислород, текла по венам и замедляла сердце. Лэйн смирилась с неизбежностью бесконечно существовать с ней, хотя поначалу пугалась самой себя, не узнавая собственные мысли. Позже, когда страх прошел, и все попытки вернуть себе целостность, оказались тщетны, она наконец сдалась. Стала воспринимать пустоту как свою защитницу, больше не было необходимости чувствовать, сопереживать, привязываться, бояться. И хотя она по привычке иногда плакала или улыбалась, движения мышц лица не вызывали в ее душе никакого отклика — всего лишь физиология, где-то в клетке произошла реакция, ионы стали циркулировать через ее стенку, и вот на лице то появляется натянутая улыбка, то поднимаются брови, по привычке изображая удивление, то из глаз капают слезы. Эти простые механизмы, до которых пустота не смогла дотянуться и отключить, делали ее очень похожей на живого человека. Она не раз то ловила на себе сочувствующие взгляды, то слышала колкие грубости в свой адрес, и все это вызывало в ней практически научный, отрешенный интерес — люди воспринимали ее как человека думающего, чувствующего, имеющего мотивы и действующего в соответствии с ними. Хотя мотивы, безусловно были. Точнее, один.       Как и любое животное, загнанное в угол, она делала все лишь с одной целью — выжить. Ее мало заботили события вокруг, она действовала инстинктивно, иногда сама не понимая, что толкало ее на безрассудные, порой противоречивые поступки. Внешняя дерзость, смелость и безрассудство, рождаемые иррациональной злостью, были нужны лишь потому, что ничего другого в ее душе не осталось. Все остальные чувства были слишком сложны, чтобы послужить ей защитой, она их не понимала, не знала, как сыграть. Злость проста, поверхностна, и в то же время так глубоко пускает корни в душе, что ее не в силах вытравить оттуда даже адское пламя, из которого она, казалось, вышла. Так тяжело было ей сопротивляться, порой так хотелось дать ей волю, уничтожить все и всех вокруг, а заодно и себя. В ней не было любви, надежды, не было сострадания, она не знала, что значит прощение, просто ненавидела, злилась, а когда злость окончательно выматывала ее, отдавалась пустоте. Лэйн помнила родителей, семью, друзей, и даже первую школьную любовь, но это были лишь лица, события из прошлого, сухие факты биографии. Лишенные эмоций, эти воспоминания не представляли никакой ценности, она не могла уцепиться за них, найти опору, хотя знала, что люди обычно так поступают. Но ей это было недоступно.       Она не помнила, каким человеком была. Была ли она доброй и ласковой, или же наоборот? Умела ли сопереживать? Умела ли искренне дружить, любить? Лишившись эмоций, она перестала понимать и себя, и людей вокруг. Как будто из бинокля вытащили увеличительную линзу, и теперь детали оказались недоступны ее взгляду — только крупные, грубые объекты. Она могла отличить гнев от безразличия, но принимала за угрозу все оттенки человеческих эмоций, которые не могла различить. Поэтому ее мало заботили окружающие и то, как на них влияют ее поступки. За ее действиями редко стояла внутренняя борьба мотивов, и уж тем более она не руководствовалась никакими моральными принципами.       Но иногда, очень редко, в глубине души все же робкими волнами вздымалось странное, будто знакомое по прошлой жизни ощущение, которое она по прошествии нескольких месяцев так и не смогла назвать. Оно впервые застало ее врасплох в холодной мутной воде и, появившись, пробудило второе чувство — страх. Страх растекался по телу вместе с водой, сковывая мыщцы и обжигая легкие, и наверняка добрался бы до сердца, если бы в тот момент, когда сознание почти оставило Лэйн, она вдруг не почувствовала на себе крепкие руки. Ее угасающий разум сразу узнал и потянулся к ним, снова болезненно вспыхивая, как будто одно касание возвращало в ее тело жизнь. А затем она ощутила чужие губы, жадно припавшие к ее рту. Они были грубыми, колючими, настолько же холодными, насколько обжигающими, и вскоре после их прикосновения ее тело пронзила острая боль возвращающейся в него жизни.       Таким она запомнила генерала. Холодным, приносящим лишь боль — ту боль, которая яркой вспышкой вырывает из долгожданной, благословенной тьмы. Она концентрируется где-то в середине груди и разрывает ее подобно отчаянному вдоху утопающего, когда вместо кислорода легкие вдруг наполняются водой. Это боль существования, ее невозможно усмирить, заглушить, от нее нельзя отвлечься. Это боль пробуждающейся души, которая так сладко дремала все это время. Боль возвращающейся памяти о том, что значит — быть живой. Она словно очнулась от тяжелого сна, но возвращение к сознанию вовсе не радовало. Она не могла простить Дмитрия за это, и вместе с тем упивалась терпкой горечью, мучая себя воспоминаниями о бесчувствии.       Теперь ее по пятам преследовал страх, липкой паутиной опутывая все ее мысли, и отступая лишь когда она снова оказывалась рядом с ним. Те же руки, что внесли в ее жизнь смятение, теперь дарили необъяснимый покой, словно извиняясь за причиненную боль. И Лэйн с нетерпением принимала эти извинения. Она вверяла себя их заботливым касаниям, почти с надеждой ожидая, когда они снова ранят, пробудив в ее душе нечто новое.       Она лежала в постели рядом с ним и не могла оторвать глаз. Блеклый лунный свет и отблески уже затухающего в камине огня танцевали на его лице, выхватывая из темноты благородные черты. Возраст на лицах рисуют не годы, а пройденные испытания, с коими Дмитрию довелось столкнуться в избытке, но ни невзгоды, ни радости, ни холод Сибири, ни палящий зной южных стран, в которых он успел побывать, не смогли скрыть его красоты, испортить ее, огрубить. А он был красив. Не как человек, скорее, как мраморное изваяние — во сне его черты смягчались, складка между бровями, начерченная напряжением, разгладилась. Он был спокоен, холоден, это была практически величественная отрешенность, с которой на людей смотреть могут лишь статуи. Казалось, ничто на этой проклятой земле не может вызвать и тени эмоции на его лице.       Она не могла выносить его отрешенного вида. Отчаяние раздирало ее изнутри, стремительно разрастаясь в груди, выворачивая ребра наружу. Хотелось заставить его разделить эту боль, впиться ногтями в кожу, сжать руки на его шее, крепко обвить его торс ногами, напомнить ему, что он тоже жив, вызвать хоть какую-то эмоцию на суровом лице. Пусть боль сделает его чувства ярче, тогда, может быть, его чувств хватит им обоим. Раз уж он так бесцеремонно вернул ее к жизни, пусть покажет, что значит быть живой.       Желание с новой силой разгоралось у нее в груди, как и тогда, в душевой, терзало, заставляя подчиняться внутреннему порыву. Она отчаянно хваталась за подаренную ей жизнь, боясь упустить это мимолетное чувство, хотела насытиться им, заглушить боль еще на несколько минут, и пусть они никогда не заканчиваются. Она смотрела на него глазами человека, никогда раньше не видевшего солнца, непонимающими, испуганными, но полными благоговейного трепета. С тем же трепетом ее пальцы, едва касаясь, скользили по его щеке, очерчивали контур подбородка, скул. Она несколько раз провела кончиком пальца по его нижней губе, словно не веря, что эти же губы, что показались ей такими грубыми, холодными и колючими, на самом деле были живыми, теплыми и мягкими. Ее палец обводил их контур, словно пытаясь разгадать тайну, скрытую за этой неожиданной нежностью. Она не могла понять, как в нем парадоксальным образом сочетались жесткость характера и такие чувственные… привлекательные черты.       Лэйн переполняло мучительное волнение, она боялась, что вот-вот он откроет глаза и ее хрупкая иллюзия развеется, тонкая спасительная нить порвется, и она снова упадет в пучину страха. Спящий, он не отталкивал ее, не заставлял теряться в догадках. Оставаясь одна, Лэйн ощущала, что тонет в омуте собственных мыслей, а Дмитрий вдруг являлся и протягивал ей руку, одним касанием вытаскивая на берег. Его сила, его властность, его бесчувственность странным образом манили её, как мотылька к пламени. Но окажешься слишком близко — и сгоришь.       Она не хотела закрывать глаза, продолжая поддерживать свою спасительную фантазию до рассвета, стараясь растянуть как можно дольше эту необыкновенную, сладкую тоску.

***

*Children - Robert Miles Piano Cover, Pierre j*       Дмитрия разбудил звук выстрела, отпугивающего очередное отродье. Он нехотя открыл глаза и с удивлением почувствовал, что его тело непривычно расслабленно, как бывает, когда человек пробуждается после крепкого здорового сна. Это приятное чувство он не испытывал уже много лет, и потому был слегка озадачен. Он перевел взгляд на Лэйн, чья темноволосая голова прижалась к его груди так, что лица не было видно, и положил ладонь на ее плечо, мягко проведя по руке, обнимавшей его за талию. Грудь сдавило, когда Дмитрий подумал о том, что она всю ночь прижималась к его обнаженному торсу, а он ничего не чувствовал — так глубоко провалился в сон. Лишь один раз он проснулся, но затуманенный разум не смог отличить реальность от сновидения, и Дмитрий забыл об этом. Вместе с сожалениями об упущенной возможности лишний раз ощутить такую интимную близость женского тела, он подумал, что, возможно, именно эта близость уберегла его от привычных ночных кошмаров. Странно, как Лэйн влияла на него, даже спящая, она пробиралась так глубоко в его разум, что, похоже, смогла занять там особое место.       Приняв волевое решение прекратить искать во всех ее действиях злой умысел, Дмитрий сосредоточился на собственных мыслях и ощущениях. В конце концов, никто не принуждал его потакать всем желаниям Лэйн, он мог за шкирку притащить ее обратно в общий зал и забыть. Но не сделал этого. Более того, ей даже не пришлось долго его уговаривать, хватило лишь одного печального взгляда, и Дмитрий с легкостью пренебрег собственными же правилами. Он не был обязан оставаться с ней, и хотя объяснял самому себе такое решение желанием защитить девушку точно так же, как и любого члена отряда, понимал, что лучшей защитой было бы вернуть ее в казарму. Анну он бы вернул. Киру тоже. Он определенно не был человеком, которого могли разжалобить женские слезы и уговоры, но Лэйн и не пыталась его умолять. Едва она сказала, что возвращаться не собирается, Дмитрий понял, что ему предлагается выбрать сторону — он или с ней, или с ними. Попытайся он вернуть ее силой — а это, конечно, удалось бы с легкостью — и потеряет ее доверие.       Лэйн сложно удержать за закрытой дверью, если она сама этого не захочет, он уже пытался, а в результате она чуть не свернула шею, упав с карниза. Она снова и снова бросала ему вызов, и Дмитрий принимал его, с каждым разом чувствуя, что теряет способность сопротивляться ей. Не потому что каким-то магическим образом подчинила себе его волю, а потому что он сознательно выбирал, будет ли его следующий шаг по направлению к ней или от нее. И каждый раз подходил ближе. Поначалу он принимал эти решения почти неосознанно, и отделяя свои желания от действий, не понимал, почему испытывает рядом с ней такое напряжение. Но вдруг паззл стал постепенно складываться в общую картину и все детали удивительным образом подошли друг другу.       Проснувшись в ее объятиях, он не стал по привычке отрицать, что оказаться с ней наедине было его желанием, и тогда все его действия вдруг обрели смысл. Ночью он пошел ее искать, потому что беспокоился за нее. Пошел сам, потому что хотел застать ее одну, без посторонних, без солдат. Позволил ей вернуться в комнату, потому что она попросила. Не ушел, потому что хотел остаться. Сколько раз он думал об этой комнате и девушке, одиноко лежащей в слишком большой постели, и никогда не позволял себе признать, что эти мысли не были навеяны сверхъестественной силой — они лишь отражали его собственные желания.       Он лег в ее постель не потому что она попросила, а потому что уже давно думал о том, что хочет ощущать ее, лежащую рядом, слышать размеренное дыхание и чувствовать ее прикосновения во сне. Вдруг все стало так ясно и просто, как не было уже давно. Не пришлось бороться с собой, с ней, искать причины, чтобы уйти, испытывать свою волю и сомневаться в своих мотивах. Так легко было идти на поводу у собственных желаний и так приятно не испытывать сожаление после.       Дмитрий ласковым жестом, которого сам от себя не ожидал, провел пальцами по ее волосам и осторожно поднял ее руку со своей талии, укладывая девичью ладонь на подушку. Когда он поднялся с кровати, Лэйн пошевелилась и сладко что-то пробормотала, зябко поежившись во сне. Она пошарила рукой, как будто стараясь найти его и снова уткнуться носом в теплую широкую грудь, и Дмитрий поспешно накрыл ее своим пальто поверх одеяла. В комнате действительно было морозно, огонь в камине погас, а на улице похолодало — оконные стекла покрыл иней. Согревшись, Лэйн успокоилась и вскоре мирно засопела, проваливаясь в глубокий сон. Задержавшись на несколько минут, чтобы растопить остывший камин, Дмитрий покинул комнату, бесшумно прикрыв за собой дверь.       Выйдя на улицу, он в полной мере ощутил прохладу раннего утра. Дышалось на удивление легко и свободно, и он прислонился плечом к одной из колонн сводчатой галереи, глядя во двор, освещенный рассветными лучами. Привычно похлопал себя по карманам и нашел помятую самокрутку, машинально сунул ее в рот и щелкнул зажигалкой, но сделав затяжку вдруг остановился. Потушив сигарету, Дмитрий повертел ее в пальцах, рассматривая так, словно видел впервые. Он ожидал, что сегодня ему захочется курить втройне сильнее, чем раньше, но тяги не было вовсе. — Странно, — пробормотал он под нос, а потом усмехнулся и щелчком отправил самокрутку в кусты перед галереей.       Его ум все еще не осмыслил ответ, но разгадка была до смешного проста. Впервые в своей жизни сдавшись, бросив бесполезную борьбу, он наконец почувствовал то, чего не ощущал никогда — покой. В этом заключалось и благословение, и проклятие одновременно, ведь теперь утратить этот покой было все равно что умереть. А это — зависимость поопаснее табака. Но пока Дмитрий, пребывая в счастливом неведении, сунул руки в карманы брюк и двинулся вдоль рядов колонн, направляясь к главной площади.       Посреди двора, спиной к подошедшему генералу, стоял Каин, и Дмитрий невольно замедлил шаг, созерцая почти сказочную картину. Белоснежные ангельские крылья, подсвеченные восходящим солнцем, почти сливались с припорошенной инеем землей, а перья едва слышно шуршали на ветру. Каин стоял неподвижно, склонив голову, словно в молитве. Почти библейское зрелище. Заслышав шаги, ангел медленно обернулся и все очарование немедленно испарилось — на его лице засияла хитрая улыбка. — Генерал, — его голос прозвучал мягко, почти нараспев, — ты, смотрю, тоже стал бессмертным?       Дмитрий нахмурился. Он недолюбливал Каина, не доверял ему, и на то были причины. Двуличие людей хотя бы не так явно бросается в глаза, но Каин был живым воплощением этого порока. — Ты теперь тоже не мерзнешь? — не дожидаясь ответа, спросил ангел. Он оглядел Дмитрия с головы до ног, перевел взгляд на здание, из которого тот показался, и выражение его лица неуловимо изменилось. Кажется, он был недоволен. — Что ты здесь делаешь? — желания отвечать на явные провокации не было. К тому же, он не позволит ни одному бессмертному испортить такое приятное утро. Особенно Каину. — Прогуливаюсь, — он развернулся к генералу всем корпусом, и Дмитрий заметил, что в руках Каин держит тонкую ветку. Его пальцы крепко сжимали ее, закручивая в узел. — Приятного променада. Не забудь о дежурстве, — бросил генерал, собираясь было пройти мимо, как вдруг Каин окликнул его: — Разреши ей.       Дмитрий обернулся и почувствовал, как все тело напряглось, будто подозревая, что ангел узнал нечто сокровенное, и теперь собирался разрушить это. — Что? Кому? — Лэйн. Пусть расследует, разреши. — О чем ты? — Дмитрий явно начинал терять терпение. Каин говорил загадками, и говорил о Лэйн, что удваивало раздражение. — Ей нужно за стену, там есть то, что она ищет. Разве она не говорила тебе, генерал?— он произнес последнюю фразу, прищурив глаза и испытующе глядя на собеседника. — И что же она ищет?       Дмитрий постарался унять гнев. Слова ангела заставили задуматься. Лэйн снова что-то скрыла, или это лишь очередная провокация Каина? — Не что. Кого. Спроси у нее, — Каин сунул в карман скрученную ветку, — а если боишься за ее жизнь, я пойду с ней. «И не подумаю отпустить ее с тобой» — промелькнуло в голове, но вслух Дмитрий сухо сказал: — Это на мне. А ты занимайся облетами.

***

      Лэйн лежала в постели, задумчиво водя руками по шерстяной ткани тяжелого пальто, укрывавшего ее, когда в комнату решительно вошел Дмитрий. Едва услышав звук раскрывшейся двери и еще не успев разглядеть гостя, она вздрогнула и юркнула к углу кровати, готовая то ли прятаться, то ли бежать. Дмитрий быстрым шагом подошел ближе и в нерешительности остановился, глядя на нее. Лэйн смотрела в его сторону широко раскрытыми глазами, а в руках испуганно сжимала его пальто, словно оно было ее единственной защитой. Он почувствовал укол совести и выставил перед собой раскрытые ладони, постаравшись смягчить голос настолько, насколько вообще был способен. Всегда ли она была такой уязвимой, или он просто не замечал ее хрупкости раньше? — Это я. Прости, нужно было постучать.       Он с облегчением заметил, как ее пальцы разжались, а брови опустились, приняв обычное положение. — Нужно было, — ответила она нарочито спокойным голосом, но Дмитрий мог поклясться, что расслышал в нем дрожь. Он вдруг возненавидел свои военные привычки.       Не зная, как сгладить напряжение, вызванное его внезапным появлением, он не нашел ничего лучше, чем спросить: — Выспалась?       Лэйн с секунду удивленно смотрела на него, необыкновенно обыденный вопрос застал ее врасплох. Возможно, из его уст это звучало странно. Наконец уголки ее губ робко поднялись, и она улыбнулась. — Да. Спасибо, — голос смягчился, когда она опустила глаза на пальто, которое все еще нежно прижимала к груди, — ты был на улице?       Дмитрий кивнул. Он неподвижно оставался на своем месте, когда Лэйн медленно поднялась с постели и надела его пальто. Ее руки мгновенно исчезли в чересчур длинных для нее рукавах, и когда она, ступая босыми ногами по холодному камню, вышла из-за кровати, Дмитрий невольно улыбнулся, наблюдая за тем, как полы складками волочатся за ней — такой хрупкой она выглядела в этот момент.       Она подошла к нему и замерла в паре шагов, выжидательно глядя снизу вверх. Дмитрий склонил голову, и она заметила, как растаявшие снежинки капельками скатились по его волосам. От него все еще пахло морозным холодом, а из верхней одежды — только тонкая черная рубашка, которая еще вчера сушилась у огня. Какое-то новое чувство, отчасти похожее на укол совести, появилось в ее груди. Это было странно. Представив его на морозе в одной лишь рубашке, она вдруг почувствовала холод, будто сама только что вернулась с улицы. Лэйн согнула руки в локтях, потянула за лацканы пальто, и тяжелая шерстяная ткань легко соскользнула вниз, оголяя плечи. — Замерз?       Молчание, неловкое и манящее, повисло между ними. Взгляд Дмитрия будто потяжелел, он смотрел на нее, не шевелясь — на обнаженные плечи, на которых бледно-розовыми полосами отпечатались складки простыни, ключицы, слегка растрепанные волосы, небрежно лежащие у лица и спускающиеся за спину. Когда его взгляд, преодолев усилие воли, скользнул к груди, едва прикрытой тонкой тканью ночной сорочки, Дмитрий шумно вдохнул и решительно накинул пальто обратно на плечи Лэйн, крепко запахнув его у самой ее шеи. — Обо мне не переживай. Как бы сама не заболела, — он покосился на ее босые ноги.       Лэйн мягко улыбнулась в ответ. Скорее рефлекторно, потому что скрытый смысл этой сцены и собственного поступка упорно ускользал от нее, но одно она поняла точно — это было приятное чувство. Она обошла Дмитрия и уселась в кресло у камина, довольно потянувшись к огню озябшими ступнями. — Что-то случилось? Я решила, ты хочешь сказать что-то важное.       Он на секунду задумался, вспоминая. — Да. Донован дала добро на поход в город. Ты ведь этого просила?       Лэйн обернулась и, встретив его суровый взгляд, растерянно приоткрыла губы. — Откуда ты узнал? — Твой пернатый рассказал. И когда ты собиралась со мной это обсудить? — Я… чертов Каин, — сквозь зубы процедила она так, чтобы Дмитрий не услышал. Она собиралась рассказать, но удачный момент так и не наступил, а после нападения ситуация и вовсе усложнилась. — «Чертов Каин» хотя бы не врет. «Услышал, чтоб тебя». Ей вдруг стало горько от мысли, что генерал снова в чем-то ее подозревает. — Я и не врала. Зацепка появилась незадолго до нападения на базу, и я ничего не успела предпринять, ну а после… строгий режим, за каждым следят, а меня так и вовсе подозревают все, кому не лень. Ты знаешь, что по базе ходят слухи, будто я призвала отродий? Они считают, я подорвала стену, впустила их, а потом провела какой-то ритуал в храме. Если бы я хоть заикнулась о том, чтобы выйти за пределы базы… да меня тут же пристрелили бы.       Дмитрий нахмурился. В ее словах не просто была доля истины, Лэйн была права. На ее месте он поступил бы точно так же, так какое он имел право осуждать ее за скрытность? Сам не лучше, укушенный зараженным и скрывающий это от товарищей. — Не знал, что про ритуал уже вся база шепчется. — А это была тайна? — криво ухмыльнулась Лэйн.       Дмитрий потер переносицу. Они обнаружили кровавые письмена и знаки на полу храма утром после нападения. Первым их нашел Грэг, который с круглыми от ужаса глазами вдруг подбежал к нему и громким шепотом принялся что-то объяснять. Увидев все лично, Дмитрий немедленно отдал приказ запереть храм, выставить охрану и хранить информацию об увиденном в строжайшем секрете. Но, очевидно, время было упущено. Расследование, которое длилось все это время, так и не привело к результату. — Идиоты, — устало прошептал он под нос, — ладно. Рассказывай, что за зацепка. Если оно того стоит, я лично тебя сопровожу. — А если нет? — А если нет, ты не будешь понапрасну рисковать жизнью.

***

*Designed in Her Image — Hybrid*       Лэйн была молчалива, как и всегда, но теперь безмолвие почему-то давило на него. Мертвый город вторил ей, вокруг не было ни единой живой души, и казалось, едва они оказались там, даже птицы перестали петь. Генерал не решался прервать ее молчание, лишь изредка бросал на нее обеспокоенный взгляд, как бы проверяя, рядом ли она, не боится ли. Пустынная, заброшенная улица лениво петляла, то поднимаясь на холм, то спускаясь с него, и глядя в слепые окна домов, Дмитрий легко мог представить, как красиво здесь было раньше. Наверняка на этой улице кипела жизнь, всюду сновали студенты, весело переговариваясь между собой, а по вечерам из окон звучала музыка. Теперь же между домами завывал ветер, разгоняя остатки воспоминаний.       Наконец Лэйн встрепенулась и положила руку на его запястье. Дмитрий остановил машину и выглянул окно — они оказались напротив невысокого, довольно скромного коттеджа в конце улицы. Двор был обнесен невысоким покосившимся забором, а калитка, проржавевшая и хлипко висевшая на одной петле, распахнута. — Оно? — коротко спросил Дмитрий, уловив тень замешательства на ее лице. — Оно.       Он и не ожидал, что на пороге их встретит хозяин дома, сама затея идти на поиски казалась глупой, но действовать было нужно. Или, по крайней мере, создавать иллюзию. К тому же, это был план Лэйн, а он странным образом не нашел в себе сил спорить с ней. Дмитрий окинул взглядом крыльцо, поперек которого лежало поваленное ураганом дерево. Входная дверь была приоткрыта, а за ней угрожающе чернела темнота. — Здесь никто не живет. И уже давно, — сказал он, зачем-то произнося очевидный вывод вслух. — Все равно нужно осмотреть. Может, найдем что-то, — голос прозвучал тускло, она явно была разочарована. Дмитрий промолчал, и фраза «я знал, что так будет» так и осталась на кончике языка. Ни к чему это.       Он жестом приказал Лэйн ждать снаружи и первым поднялся на крыльцо, бесшумно перешагивая упавшее дерево. Подтолкнув дверь дулом пистолета, он медленно отворил ее и скрылся в темноте дома. Лэйн боязливо оглянулась вокруг — некогда приветливый городок источал вязкую, тягучую опасность, она как туман, медленно стелилась по земле и оплетала ее ноги, поднимаясь все выше. Но темнота и неизвестность заброшенного дома пугали не меньше. А еще сильнее она боялась, что из дверного проема наружу покажется не Дмитрий. Точнее, что Дмитрий не покажется. Она робко сделала шаг по направлению к крыльцу и прислушалась, но очевидных звуков борьбы из дома не доносилось. Наконец паркет скрипнул под тяжелым ботинком генерала, а вскоре и он сам показался на пороге. — Чисто. Заходи, но… — он осекся, вглядываясь в ее лицо, словно прикидывая, стоит ли ему продолжить фразу, — Лэйн, он там. Будь готова, картина не из приятных.       Последняя ниточка оборвалась, и пусть шансы были минимальны, где-то в глубине души все же теплилась надежда на чудо. Лэйн отчаянно цеплялась за это новое чувство, оно помогало не сойти с ума, выдержать дни, недели ожидания в предвкушении разгадки. Она ощутила, как все внутри сжалось и рухнуло куда-то вниз. Вдруг захотелось развернуться и побежать что есть сил, как можно дальше от этого дома, от базы, от солдат, Книги и Ордена, от Дмитрия… Она остро почувствовала собственное бессилие, бесполезность, все ее действия раз за разом вели в тупик и казалось, что выхода нет. Лэйн подняла глаза и вдруг прочитала во взгляде Дмитрия разочарование. Ее захлестнуло чувство вины. Она с трудом оторвала от земли вдруг налившуюся свинцом ногу и шагнула к нему. Дмитрий подал ей раскрытую руку, чтобы помочь перешагнуть ствол дерева, и Лэйн машинально схватилась за нее, крепко сжав пальцы. Касание теплой, шершавой кожи его широкой ладони на мгновение вернуло ей ощущение телесности, и Лэйн вынырнула из небытия, вдруг явственно ощутив каждую клеточку своего тела, перемещающуюся в пространстве вслед за его теплом. Он вел ее по темным коридорам дома, не разжимая руки, будто забыл, что держит ее ладонь в своей. И Лэйн послушно шла следом, не оборачивалась по сторонам, не разглядывала пугающие заколоченные окна, ободранные обои, исписанные каракулями и запачканные чернеющими пятнами, смутно напоминающими кровь. Дмитрий словно оградил ее от враждебности окружающего мира. «Пусть он ведет, — подумала она, крепче сжимая пальцы, — пусть не отпускает, и тогда я не потеряюсь. Пусть».       Едкий гнилостный, прогорклый запах ударил в ноздри так внезапно, что Лэйн тихо вскрикнула от отвращения, прижимая к лицу шарф. Она рефлекторно выдернула ладонь из руки Дмитрия и на мгновение застыла в нерешительности, будто потеряв ориентир в пространстве. Щелкнул выключатель фонарика и бледный синеватый луч сперва выхватил из темноты разбросанные по полу листы исписанной бумаги, разорванные книги и прочий мусор. Луч поднялся выше и Лэйн увидела письменный стол, за которым спиной к ним сидела неподвижная фигура. Фигура накренилась вправо, а на полу, а под свесившейся вниз рукой, пылился пистолет. — Не подходи лучше, — предупредил Дмитрий, вытянув руку, жестом пытаясь ее остановить, но Лэйн, словно не слыша, медленно качнулась вперед и на негнущихся ногах шагнула к столу.       Она смотрела на фигуру, не отрываясь, будто зачарованная. Отвращение и ужас гипнотизировали ее, вызывая мелкую дрожь в теле. Грязно-серая, бугристая кожа покрывала лицо с разинутым ртом, само тело издавало жуткое зловоние, от которого слезились глаза. Лэйн перевела взгляд на стол перед мертвецом. Под высохшей скрюченной рукой лежал блокнот, но страницы его намертво слиплись из-за впитавшейся в них крови. Рядом на импровизированной подставке из книг стояла старая камера. Ее объектив был направлен на тело, как будто человек за столом снимал свои последние минуты. Лэйн осторожно взяла камеру и, стерев с нее пыль, повертела в руках. — Сможем включить? — ее голос прозвучал так ровно и безэмоционально, что Лэйн вздрогнула, ощущая холодок в груди, сменяющийся тягучей пустотой.       Дмитрий подошел и встал рядом, заглядывая через плечо. — Можно попробовать. На базе должно быть что-то подходящее.       Луч фонарика скользнул по столу, а затем остановился на теле. Дмитрий кивнул, указывая на грудь покойника. — Знакомая вещица?       На лацкане пиджака болталась золотистая брошь, изображающая знак, точь-в-точь такой же, что был начерчен на двери. — Это он. Я опоздала, — глухо пробормотала она, — снова слишком поздно…       Рука Дмитрия мягко легла на ее плечо и холод отступил так же быстро, как и окутал ее тело. Пустота заполнилась теплом. — При всем желании ты бы не успела вовремя, — он помолчал и добавил для верности: — Он мертв как минимум год, а то и больше. — Откуда ты знаешь? — Сама взгляни, он явно не вчера застрелился. Это называется сапонификация. Быстро такое не происходит.       Лэйн не стала уточнять, откуда Дмитрию известно столько о трупах, она и сама догадывалась, что повидал он их немало. — Нужно обыскать дом. Может, найдутся какие-то записи, подсказки.              Дмитрий молча кивнул, и они принялись за работу. Стараясь не издавать лишнего шума и не привлекать внимание случайно набредших на коттедж зараженных, они перебирали каждую полку, шкаф, каждый закуток дома. Встретившись наконец в холле, они устало взглянули друг на друга и молча покачали головами. — Ничего? — Ничего. Были какие-то записи. Но все уничтожено подчистую. — Кажется, он не хотел, чтобы книгу прочли, — Лэйн покосилась на темный коридор, ведущий в комнату с трупом. — Заберем камеру. Может, удастся что-то вытащить из нее. — Похоже, он записал момент своей смерти, — Лэйн почти бережно прижала камеру к груди и под тяжелым взглядом генерала направилась к двери.