Когда кричишь в бездну

Шёпот прошёлся по столу Слизерина, как разлившееся вино, оставляя липкое послевкусие с привкусом отравы. — Грейнджер у Амбридж, — пробормотал кто-то с противоположного конца, лениво жуя жареную курицу. — Говорят, выговор. За подстрекательство против святого Министерства. Нотт вздрогнул, не успев скрыть тень удивления. Его рука зависла с флакончиком антипохмельного над кубком гранатового сока. — С чего бы это? — выдавил он, стараясь звучать равнодушно, выточено от эмоций. — Ну, а с чего бы ей вообще что-то делать не по инструкции? — хмыкнул Драко, слегка склоняясь к плечу друга. — Грейнджер — «запрещено-значит-надо». Она и на первом курсе лезла куда не просили. Тео беззвучно кивнул, отключаясь от диалога. Внутри, под рёбрами, что-то затрещало в предгрозовом неясном порыве. Это что-то явно давно было не в порядке. Двери раскрылись. Амбридж явилась на ужин позже всех. Последней. Гермиона так и не вернулась. Министерская жаба с самодовольно-натянутой улыбкой и идеально сложенными руками привычно заняла своё место за преподавательским столом, глядя на всех, как показалось слизеринцу, чересчур торжественно. Закончив трапезу, Нотт не стал слушать Блейза и Драко, обсуждавших, у кого больше шансов завтра не проспать первую пару Истории Магии. Он просто... исчез из их поля зрения. Блейз даже не заметил, как его плечо задела чья-то мантия. Он прошёл мимо движущихся лестниц, мимо портрета печальной ведьмы с корзиной ядовитых апельсинов и уставился на тяжёлую дверь с замысловатыми плетениями узоров и не менее пафосной табличкой: «Профессор Амбридж, Верховный Инквизитор всея Хогвартса и бла-бла-бла...» Кончики пальцев подцепили из недр внутреннего кармана крошечную маггловскую отмычку. Глагол тайной страсти Нотта. Маленький уголок — сосредоточие его сердца, обожал маггловские штуки. Те словно портал в другой мир, обладающий своей непонятной и оттого прекрасной магией. Механическая хитрость вместо приевшихся взмахов волшебной палочки. Символ упрямства. Щёлк Дверь поддалась. Он вошёл. Кабинет был пуст. Чересчур пуст. Периферийное зрение уловило лёгкое движение малиновых штор в комнате без сквозняка. Кошачьи блюдца на стенах мяукали жалобно и... сердито. Один из представителей мягколапых даже прошипел, встретившись с васильковым взглядом. — Странно... Уходить не хотелось. Что-то держало — воздух, крючком вцепившийся в загривок. Ощущение безмолвного присутствия кого-то. Или чего-то. Пройдя вглубь кабинета, ощущение усилилось, вибрация магии в кончиках пальцев преобразовалась в электрумы. В дальнем углу, за стеллажом, скрытым под стопками кружевных салфеток вместе с пыльно-розовым чайным сервизом, дрожала зыбкая тень. Врезавшись в нечто зрачками, Теодор понял. То была не пульсирующая дрожь. Сама ткань пространства в кабинете Амбридж преломлялась в смеркутову складку, образуя портал. Патефон. Жуткий, с крышкой, увязшей в толще плесени, насквозь пропитанный запахом гнили и мёртвого дыхания. Рваный шов между мирами. Тео не успел подумать. Ладонь, словно чужая, неосознанно легла на ручку завода сбоку корпуса, потянув по часовой до упора. Пружина лопнула, лишившись стержня. Надрыв реальности затянул его внутрь, складывая разум вдвое, будто он был не человеком, а бесплотной тенью в водовороте. Жёсткое падение прошибло позвонки, отдаваясь в черепной коробке. Колени столкнулись с камнем, сырым и вязким, как сотня трупных бандимунов. И всё вокруг — другое. Знакомый с детства Хогвартс, треснувший по диагонали былого тепла. Высокие стены выли, одержимые бесовскими душами. С потолка капала чернильная влага, расплываясь тёмными лужами. Воздух густой, терпко сваренный из чужих кошмаров. Где-то далеко слышался плач. Или... — Гермиона? — рваный выдох, сбивающий лёгкие. Ответа не было. Кошачий писк навязчивым эхом отозвался в сознании. Коридоры замка изогнулись, застыв в предсмертных конвульсиях, напоминая скелет Василиска. Под ногами то мерно хлюпало, то глухо выло, выдирая нервы прямо из сердца. Лестницы вели в никуда. Тени скользили по коридорам, свет ими не владел. Теодор двигался осторожно, стараясь не шуметь, но само дыхание казалось предательски оглушающим. Он чувствовал — что-то мягко ступает за ним. Просачиваясь сквозь каменные внутренности. Поджидает. Охотится, острым взглядом пробивая затылок. И когда на мгновение уже разъевший обоняние запах Хогвартса сменился на волны яркой гнили и прелого мёда — он понял. Скрываться поздно. Одна из теней отделилась от полотна смоли, обретая собственный устрашающий облик, выбравшись из бокового прохода, медленно и бесшумно, как утренний туман. Чудовищная тварь — гигантский леопард с янтарными, прошитыми сеткой безумия, глазами и крысиным хвостом, в два раза длиннее тела. Вдоль шеи шли острия шипов, напоминая какого-то демонического дикобраза. Из пасти тянулся клуб горячего смрадного пара. Нунду. — Нет... — сдавленный шёпот сорвался с пересохших губ. Такие существа подобны самой чуме, прорезающей кости в кровавое крошево. Носители смерти в звериных обликах. «Он из Восточной Африки... что, дементор, блять, раздери, эта зверушка тут забыла??» Нунду раскрыл пасть. Один вдох — и лёгкие Нотта загорелись. Сердце замолчало. Древко плавно скользнуло из рукава худи в ладонь. Ровный тон разрезал затхлый сумрак. — Oculi tui uri! Кисть чётко, на автомате, вывела руну Туризас. Тёмная магия сколами прорезала вены, устремляясь под клетку рёбер, наполняя вязкой чернотой. Запрещённая руна, вживлённая под кожу родным отцом — вырвалась с таким жаром отдачи, что, казалось, зеркально раздробило плоть собственной души. Вспышка ослепила тварь, испепеляя роговицу. Разбитый рёв пронзил каждый атом, и Тео понёсся, не разбирая пути. Остановился только на другом этаже. Упёрся руками в ледяную поверхность стены. Лёгкие болели, тело дрожало в ознобе, и где-то в желудке крутилась вязь тошноты. — Проклятие... — рвано, вытирая лоб. — Никогда больше... Но окружающая обстановка не давала закончить клятву, обрывая на начале... *** Мрак антрацитовыми нитями, грубыми стежками, вшивался в плоть, опаляя лейкоциты льдом. Изнанка стягивала грудь в кованые тиски и нашёптывала вещи, которых не было... или которые были слишком правдивы. От Гермионы осталась лишь маленькая тень, вклинившаяся в темноту вереницы коридоров и подземелий под высокими сводами Хогвартса. Отрезанная от магии, она изредка бродила на поверхности, слушая собственные одинокие шаги, отдающиеся эхом так, будто за ней кто-то шёл. Но самым страшным был не шум. Самым страшным было то, что стены шептали её голосом. «Гермиона...» — будто звал кто-то изнутри её. — «Помни...» И она была там. Снова и снова погружалась в покрытую слоем коррозии болезненную камеру воспоминаний детства. Шрамы на сердце вскрывались, кровоточа. Горячая жидкость с железным оттенком заливала лёгкие. Ей шесть. Маленькая, пропитанная уютом гостиная, с пушистым ковром и дымящимися чашками на подносе. У неё в руках — кукла, сшитая бабушкой. На полу разложены цветные карандаши. Она поёт себе под нос — что-то про драконов и пироги. На диване — он. Дядя Алекс. Навечно молодой, темноволосый, с такими же кудряшками, как у неё, и невыносимо светлыми глазами, которые в этот день изменились. Он не смотрел на неё. Куда-то сквозь. Его сложенные на коленях руки дрожали. С губ стекала слюна, которую он не вытирал. Сетчатка глаза рябила в багровой сетке лопнувших сосудов. — Алекс? — тихий, удивлённый голосок звучал сквозь дымку. — Дядя? Он вздрогнул. И вдруг... усмехнулся. Не улыбка. Кривая трещина на лице человека, пытавшегося быть цельным слишком долго. — Тише, Ми. Магия... она... она слишком... Сведённые судорогой пальцы сжались на кудряшках. С кончиков сорвался слабый, дрожащий искровой выброс — вспыхнула подушка, мигнула люстра. — Она не уходит... — рваный глоток клеткой лёгких. — Я пытался... Правда пытался... Мужчина встал, пошатнувшись, конвульсивно вцепившись в спинку дивана. И, неровно ступая, пошёл на кухню. А её детская версия осталась испуганно сидеть на полу. Она ещё играла. Ещё не понимала. Только когда из кухни донёсся мокрый хруст фарфора и неестественная, вязкая тишина опустилась на дом — Гермиона побежала туда. Толкнула дверь. Он лежал на полу. Не двигаясь. Рядом блестела кривая мозаика осколков вазы. Шея вымученно изогнута. Карие радужки всё ещё открыты, обесцвечиваясь. Она кричала. Но, казалось, только внутри. Рёбра трескались с таким же мокрым звоном. Магия на кончиках пальцев искрила. — НЕТ! — закричала её версия, заключённая в Изнанке, сворачиваясь в трясущийся комок. Но чернь не отпускала. Она вытягивала из её души жилы похороненных в застенье боли образов, дробила эфирную защиту, вырывая самые ломкие, спрятанные вещи. Перед взором плыли клубы воспоминаний, как родители ворвались, как её оттащили на улицу. Как мама прикрывала ей глаза, но она всё равно видела. Облик мёртвого любимого дяди навечно выжжен в её детском сознании. Алекс был младшим братом её отца. С детства немного не от мира сего — слишком молчаливый, слишком задумчивый, страшившийся смотреть людям в глаза. Звучал вполголоса. Он мог часами рисовать в блокноте странные завихрения, а потом сжигать страницу по щелчку пальцев, не показав никому. Родители звали его странным. Бабушка — мечтательным. А Гермиона... Гермиона обожала его. С самого детства она тянулась к нему. К его мягкому голосу, к забавным рисункам, к странным историям про магические миры. Алекс — единственный взрослый, кто никогда не смеялся над её вопросами. Кто не перебивал. Кто умел слышать. И только с ней у него, как потом поняла Гермиона, не случались выбросы. Дядя всегда был на грани: то странный, то угрожающе молчаливый, то дёргающийся от простого хлопка двери. Но рядом с ней становился... цельным. Поняла она его только спустя годы, когда, получив письмо из Хогвартса, отправилась с родителями в Косой переулок и закупилась всевозможными талмудами, в одном из которых прочитала заметку про обскуров: «Неконтролируемая, задавленная магия... чаще возникает у детей-волшебников, выросших в атмосфере подавления и изоляции... Надорванность магического ядра...» Обскур. Слово — клеймо. Так именовалось проклятие её любимого дяди. Алекс, как и племянница, был магом. Но он боялся этой части себя. Подавляя. Его магия копилась, как яд, пока не убила, выев по крупицам. Позже она увидела его бледную тень случайно на первом курсе в зеркале Еиналеж — не в отражении, а за спиной. Но никому не сказала. А теперь, в Изнанке Хогвартса, он вернулся. — Алекс... — прошептала она, запертая в клетке, скроенной на костях и кровавых лоскутах, где стены дышали их болью. — Прости меня. Но в ответ — лишь тонкое волнение воздуха, в котором, казалось, звучали слова детства: «Ты единственная, с кем я настоящий». — Это моя... вина, — сокровенное, мучившее Грейнджер годами. Изнанка жрала её не клыками. Виной. И в тот миг, поделённый на горькие оттенки, когда сознание почти покинуло её, когда маленькая девочка вновь стояла в кухне, исписанной кроваво-розовой пеной, а взрослое Я трещало, как после удушающего поцелуя дементора... ...где-то вдалеке заиграла песня. Тёплая. Нелепая. Живая. Гриффиндорка не сразу поняла, что играет у неё. Знобящая ладонь скользнула в карман, вытаскивая взору маленький неожиданно включившийся плеер. Сквозь разверзнувшуюся тишину, сквозь массивные каменные своды и плотность воздуха слух распознал отзвуки тихой и такой знакомой мелодии. Не магической. Мотив тихий, лёгкий, маггловский. Грустный с тёплыми тонами голос из другого мира. Lookin' up from underneath Fractured moonlight on the sea И где-то, казалось бы, на истоках закрывающихся дверей памяти играл, глянцево переливаясь, неогранённый осколок чьих-то воспоминаний. Тьма не исчезла — нет. Она притаилась, сжавшись в тенях. И нечто — светлое — ворвалось сквозь толщу страха, как глоток воздуха после глубины. Была весна. Библиотека на четвёртом курсе. Тонкие потоки тёплого воздуха проносились сквозь приоткрытые окна, играючи касались каштановых кудрей двоих студентов, шелестели страницами. Гермиона сидела, склонившись над учебником. Её медовые волосы карамельными волнами рассыпались по плечам. Тео, сидевший за тем же столом, но чуть в стороне, мысленно уже давно окрестил её Кучеряшкой. Никогда бы не сказав это вслух. Он развалился на стуле, небрежно вытянув длинные ноги, держа в руках «Успехи заклинательных наук», делая вид, что читает. На деле же, смотрел не отрываясь. Смотрел, как золотистые радужки поглощаются чернотой зрачков, пока её взгляд скользит по параграфам. Как веснушки на её скулах складываются в созвездия — тонкие, почти неразличимые. Как между ними витает лёгкий запах цитрусовой горечи, напоминая свежую, только что надломленную кожуру апельсина. Этот аромат витал между ними, впитывался под кожу, оставаясь в ДНК. И слизеринец ловил его, как пьянящий шёпот. Он не знал, что за чувство надломленности давно зреет под собственными рёбрами. Ещё нет. Но в этот миг оно становилось более тянущим. Она подняла глаза. Пересекаясь с его. Его взгляды всегда были слишком реальными. Самыми ощутимыми. Бледная кожа скул слегка порозовела. Гриффиндорка улыбнулась. Едва. В уголках губ. Как бы говоря: «Я вижу тебя». Он отвёл взгляд, пресекая нить слишком резко. Сдался. Это воспоминание пришло внезапно. Слишком неогранённо-живое для Изнанки. Гермиона не поняла сразу, настоящее ли оно или рождённое иллюзией. Сердце неровно мазнуло в груди, отозвавшись первым. И на какой-то миг тьма отступила, впуская кислород. — Тео... — прошептала она глухо в тёмную бездну, будто её зов мог дотянуться сквозь пространство, прорезать Изнанку, уничтожая преграды. Мрак заворочался, почувствовав тонкую брешь. *** Reflections still look the same to me As before I went under Обугленное сердце забилось в дикой дроби. Он узнал её сразу. Её крутили под титры в том фильме, куда он уговорил сбежать Малфоя. Тем летом, когда тот пару дней гостил в Нотт-Меноре, а Тео хотел почувствовать себя как никогда обычным. И тот согласился, острая усмешка разрезала тогда его губы: «Только не смей спать на середине». Now I am under all And it's breaking over me A thousand miles down to the seabed Он пошёл на звук. Узнал бы этот голос из мириад. Она сидела в углу полуразрушенного класса, у стены, обхватив себя тонкими руками. Плечи вздрагивали. Кучеряшки растрёпаны. Кардиган в грязи. Из старого маггловского плеера лилась та самая песня, повторяясь снова и снова. Пластинка памяти, возвращающая в прошлое, покрытое светлыми блёстками пыли. Медовый взгляд был... пустым. Выжжено-мёртвым. — Грейнджер... — прошептал он. Никакой реакции. Медленно приблизился, опустился рядом на корточки. — Гермиона. Это я. Тео. Карамель не встретилась с морем. Только шёпот на грани беззвучия: — Ты не настоящий. — Ещё как настоящий. — прикосновение к знобящему плечу. — Честно. Это я. Не иллюзия. Не наваждение. Я пришёл за тобой. Гриффиндорка дрогнула. Чертовски медленно подняла голову. Медовые радужки — точно тусклый хрусталь, под ними — посеревшие синяки. Несколько мгновений тишины. — ...Тео? — тихий, неверящий выдох. — Да. — уголок губ косо дрогнул. — Помнишь... фильм. Про троих друзей, пытающихся разобраться, как оттянуть срок раздачи своих почек? Сквозь слёзы она усмехнулась. Очень слабо. Почти невидимо. Потом навзрыд. И уткнулась ему в плечо. Он обнял её. Аккуратно. Будто боялся, что она рассыплется в руках. — Всё в порядке. Я здесь. Мы выберемся. Ощутив зеркальное биение под рёбрами, теплоту ладоней на спине, прикосновение шоколадных кудрей к щеке и горькие цитрусовые ноты того видения — из глаз Гермионы горячими дорожками ринулся непрекращающийся поток хрустальных слёз. Но в этот раз трагедия была счастливой. Тьма стала чуть светлее. Тень Гермионы приобрела размытые очертания. И в разбитой обнажёнными эмоциями тишине прозвучали последние отголоски песни: Never let me go, Never let me go...