Его Кучеряшка

— Хочешь фокус? — спросил он однажды, когда ей было шесть. Маленькая Гермиона с дядей проводили время в саду, среди душистых кустов жасмина. Гермиона читала «Алису в стране чудес» с таким восторгом, что проговаривала вслух самые чудесатые строчки. А Алекс просто сидел рядом, слушал. И вдруг, щёлкнул пальцами, заставляя чашки, стоявшие на подносе, вспорхнуть. — Безумное чаепитие, — хмыкнул он. — Почти как у Безумного Шляпника. Чашки плыли по воздуху, малиновый чай переливался из одной в другую, одна тарелка раскрутилась, превратилась в летающий диск и понеслась через сад. — Ещё! — смеялась маленькая Гермиона. — Давай ещё! Сделай, чтобы сахар танцевал! И желание исполнилось. Также внезапно его светлое лицо померкло. Улыбка застыла неестественно криво. Он замер, и чашки глухо упали наземь, трескаясь, расплёскивая чай. Дядя отпрянул, словно обжёгся. — Извини... — тихий, рваный шёпот. — Это... это не должно быть... Я не умею... Тогда Гермиона не поняла. И даже когда через полгода, когда нашла его на кухне с пустым, разбитым взглядом, а в комнату ворвались крики родителей, и отец сжал её за хрупкие плечи, уводя из дома... она не поняла. Она помнила, как держала в руке куклу. Помнила, как мама закрыла ей глаза. Как тяжело пахло железом и как соседи столпились у входа. *** Пограничье миазм пускало корни, гния артерии. Сон стал древним, забытым мифом. Каждую ночь, как только изнаночное солнце умирало за смольным, не искрящимся для них, горизонтом, в её ушах начинал звучать стук. Глухой, вязкий, до жути знакомый. Сначала она думала, это её сердце. Потом сердце Тео. Может, Аннаис, та ведьма из библиотеки, играющая с её разумом. Но звук не прекращался. Следовал за ней: в коридорах, за завалами рухнувших лестниц, в отражении редких, треснувших зеркал. Он звучал внутри, но и снаружи. Глушил и так зыбкую реальность. Всё пространство билось в такт чужому пульсу. Она не могла есть. Почти не говорила. Тео тенью ходил за ней, глазам его не хватало сна, но он был рядом. — Гермиона, — звучало успокаивающе, когда она снова просыпалась в панике, с лихорадочным сердцем, — это не ты. Это козни Изнанки. Ты сильнее её. Но она знала, что он ошибается. Однажды во времени (тут давно стёрлась граница) Гермиона сказала: — Он зовёт меня. Он там. Тео догнал её у входа в библиотечный зал: — Нет. Тебе нельзя туда. Аннаис всё ещё где-то рядом. Выжидает. — И пусть, — глаза её были полны не страха, одержимости. — Я должна знать, что он хочет. Я должна... забрать его сердце. Оно не может стучать вечно. — Это не твоё бремя, — Тео положил руки ей на плечи. — Это ловушка. — Тогда пусть я в неё попаду, — прошептала. — Но я больше не могу жить с этим звуком. Он грызёт меня. Он пытался её удержать. Отчаянно, яростно. Но её магический выброс отбросил его стену. Простреливая позвоночник глухой болью. Предупреждая. — Прости, — без сожаления, мысли Грейнджер были не с ним. — Но я иду туда. Он всё ещё жив во мне. Я должна это остановить. И исчезла в темноте библиотеки. Где под плитами билось сердце, с каждым ударом звучащее всё громче, громче. Громче... Библиотечные стеллажи Изнанки обугленно косились под тяжестью книг. Само помещение стало организмом: скелетом, обтянутым кожей из прогнивших полок и осевших знаний. И где-то внизу, под скрипучими досками пола, билось его сердце. — Слышишь? — прошептала Гермиона, замирая, вслушиваясь. Губы пересохли, зрачки дёрнулись к полу. — Тео, ты... ты это слышишь? Нотт насторожился. — Что именно? — Сердце. Оно... бьётся оттуда. Мерное. Оглушающее. Всё громче. Дробя девичью грудную клетку. Гриффиндорка опустилась на колени, ладонями прижалась к грязным доскам. Глухо, хрипло, живо. — Грейнджер, стой. Здесь магия, и она тебя... Но всё также не слушала, что парень хотел сказать. Её пальцы, судорожно дрожащие, стали срывать старые доски. Краем ногтя подцепить. Выдрать. Отшвырнуть. Пальцы в кровь. В мясо. Неважно. — Оно там! — закричала она, голос разбился. — Гермиона, остановись! — Тео схватил её за плечи, оттаскивая. — Ты вся дрожишь, ты не в себе, оно играет с тобой! — Я ДОЛЖНА! — взвизгнула, вырываясь. Сердечный ритм внутри неё уплотнился. Казалось, всё это место было грудной клеткой, а она внутри, рядом с органом, что не должен был больше биться. Разбитый шёпот: — Прости, Алекс. Прости, прости, прости... На коленях продолжала разрывать пол, разламывая древесину, царапая ногтями. Кровь шла по пальцам. — Покажись, покажись, покажись... Доска отлетела. Под ней рыхлый, тёмный, влажный пол. И бьющееся сердце. По цвету спелый гранат. Покрытый венами. Живое. И с каждым ударом — отдача в её груди. — Это его... — прошептала Гермиона. — Кого? — Теодор замер. — Дяди Алекса. И всё, что я разрушила. Это моё. Это я. Словно сама Изнанка впитала её вину и ввернула ей в плоть. Окроплённым доказательством. Слёзы текли по её впалым щекам, и магия дрожала в лейкоцитах, как кипящее зелье. Мир вздрогнул. Сердце внизу издало одиночный гулкий удар и лопнуло. Окрашивая картинку красным. Она закричала. Схватилась за голову. Всё закружилось. — Это моя вина, — прошептала изломанно, — моя магия... моя ярость... я... не удержала... Всё, что она копила годами, вышло наружу. Смерть Лаванды. Алекс. Магия, ломающая жерновами её душу. — Я тебя убила, — рыдание вырвалось с такой силой, что пол под ними затрясся. Магия сорвалась с поводка. Вспышка. Волны силы швырнули Нотта в стеллаж. Доски треснули, книги рассыпались. — Гермиона! — хрипло крикнул он, но её уже не было — осталась оболочка, пылающая, как сверхновая. И в этот миг из тени вынырнула Аннаис. Тварь, чёрная как обугленная кость, с глазами вязкой пустоты. Она на четвереньках бежала к Гермионе, неся с собой смерть на загривке. Теодор вскочил, выхватил палочку, но было поздно. Взрыв. Слепящий. Обжигающий. Магия Грейнджер вырвалась, как шторм, зияющим воплем души. Криком, который никто не смог бы унести. Ведьма сгорела заживо. Разлетелась прахом. И Гермиона рухнула на пол. Из носа хлестала кровь. Колени дрожали. Руки словно чужие, инородные. Магия истлела. Гриффиндорка вырвала из себя последнюю искру жизни. Тео, выброшенный ударом, медленно, шатаясь, подполз. Он коснулся её плеча. — Кучеряшка... — хрипло. — Ты здесь. Я с тобой. Между ними, в пепле, дотлели черепки сердца. Больше не бьющегося. Тишина, впервые за много дней, стала по-настоящему тишиной. Тео с трудом поднялся, мир плыл перед глазами. Всё дрожало от ушиба, от страха за Грейнджер, от чувства, истончившейся границы между реальностью и бредом до шелестящей плёнки. Гермиона не двигалась. Лишь дыхание. Прерывистое, болезненное. Лицо белее пергамента, ресницы слиплись от крови. Он увидел, как подрагивают её пальцы, будто даже в отключке она пыталась бороться. — Грейнджер, — позвал мягко, прикасаясь к её щеке. — Гермиона, пожалуйста... Но она не отвечала. В библиотеке снова воцарилась вязкая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием магии, разлетевшейся по стенам. Там, где была ведьма, остался лишь выжженный след. Тео осторожно поднял Гермиону на руки. Она была лёгкая, почти невесомая, как тень или лёгкий приятный цитрусовый дым. — Всё в порядке, — обещал, сам себе не веря, — я унесу тебя отсюда. Вышел из главного зала библиотеки и свернул в один из потайных проходов, что вёл в их условное укрытие. Уложил её на стянутый собственный колючий свитер, присел рядом. — Ты спасла нас, — тихо. — Даже не осознавая этого. Ты сильнее, чем думаешь. Тео достал из внутреннего кармана флягу, стянутую с кухни, с небольшим количеством воды, слегка подогретой его заклинанием. Осторожно провёл ею по губам Гермионы, пальцем стёр с виска кровь. Она что-то прошептала сквозь тёмную зыбь. — Алекс... — Он больше не мучается, — прошептал Нотт. — Ты спасла его и меня. Больше никогда не вини себя. Прикрыл её плечи рукавами своего изумрудного свитера, сел рядом, спиной к холодной стене. Издалека доносился несвязный гул Изнанки. Но здесь и сейчас наконец-то властвовала тишина, прерываемая лишь лёгким дыханием. И ощущение её хрупкой холодной руки в его ладони. Такое слабое, но настоящее. *** Сначала боль. Что-то хрупкое внутри было выдрано с сердцевиной. Она просыпается с резким вдохом, выныривая из вязкой, ледяной воды путанного омута сновидений, и всё в теле скручивается алыми горячими сетями. — ...Тео? Он вздрагивает, замирает. Поворачивается медленно, напоминая дикого зверя. Бледные длинные пальцы окроплены кровью. В них маленький кусочек чьей-то кожи. — Ты... — голос её трескается под накалом страха. — Что ты... сделал? Осознание танцует сальсу на останках зыбкости одинокой души. Её рука дрожит, касается пульсирующего ребра. Кипяще больно. Слишком. И влажно. Ткать мысли сложно. Изнанка всё ещё жрёт их по краям. Но она понимает. Она уже знает, словно ей это снилось. — Ты... меня... — не может договорить. Просто смотрит. В его васильковые глаза, где зрачок скроил большую часть радужки. Превращая их в распадающуюся бездну, что ещё страшнее окружающей их реальности. Тео сидит, сгорбившись, нависая мрачной тенью над хрупким девичьим силуэтом. Он что-то бормочет, глотая отравленный лживой виной воздух. — Я... хотел... не тебя, веснушки, я не мог... — делает шаг к ней. Перерезая расстояние между ними. — Это не я... Грейнджер отползает в угол. — Не подходи! Замирает. — Ты всегда была солнцем, Гермиона, а я — мотыльком. Я просто хотел быть ближе. Я просто хотел не забыть тебя, если ты исчезнешь. Шепчет безумный. — Я думала... ты... друг. Она вытирает накатившие слёзы тыльной стороной ладони. Размазывая кровь. Рот дрожит. Она всё ещё слаба, ранена. Стеклянная на оборванных гранях. Тео не отвечает. Опускается на колени и просто смотрит на неё. Беззвучно. Зная, что сделал непоправимое. Не телом. Душой. Изнанка вздыхает где-то рядом. Напитываясь. Она любит такие представления. Кровь капает с её пальцев, зажимающих рану, оставляя багровую дорожку по ледяным камням и свитеру. Каждое дыхание распарывает бок по новой. Воздух рвётся в лёгкие, режет горло. Она не знает, куда бежит. Лишь от кого. От него. Гермиона навернулась на собственных дрожащих ногах, ударившись плечом, заскулила, но встала. Надрывно, дико. Боль больше не была страхом. Она напилась антрацитовой яростью. Из разрыва тонкой плоти текла кровь, ослабляя. Тео мгновенно догнал. Схватил за запястье с несвойственной ему силой, и Гермиона тут же зашипела, дёрнувшись, но он не отпустил. — Не трогай меня, — прошипела сквозь зубы. Отшатнулась. В презрении. Её организм стонал в осквернении. Плечо в крови. Она всё ещё чувствовала его пальцы на коже, и этот мерзкий, навязчивый, одержимый взгляд. — Не трогай меня. Никогда. Он сполз, почти касаясь её дрожащих ног, как проклятый. Молча поднял её ладонь, залитую собственной кровью, и прижал к себе, к грудному корсету, где сердце билось с неясной судорожной злостью. Слишком близко. Слишком поздно. — Что-то внутри меня, — хрипло выдавил слизеринец, — каждый раз, когда я рядом... с тобой... Каждый запах, каждый изгиб твоего тела, твои руки, твой голос распарывает внутренности. Он жжёт изнутри. Сжигает лёгкие, сердце, нервы. Ты думаешь, я хотел этого? Думаешь, я мог... иначе? Он задыхался. Слова горели, рвались наружу. — Это не ты виновата, — продолжал он сумбуром душевнобольного, — это во мне. Это выше меня. Это сильнее меня. Оно... не отпускает. Гермиона смотрела беззвучно. Лицо, вырезанное из мрамора, почти прозрачное. Треснувшее в скорби. Её рука всё ещё лежала в хватке Ноттовских пальцев на его груди. Она чувствовала судорожную сердечную дробь под касанием. Безумную дрожь. Выдернула ладонь, как из пламени. — Ты парализован ею, — прошептала с сожалением. — Делаешь то, что она велит. Я не понимаю ты ли это, или всего лишь её порождение. Теодор не ответил. Не пытался удержать. Просто остался стоять на коленях, покаявшимся грешником, опустив безвольно-повисшие руки, пока она, шатаясь, исчезала за тысячным поворотом. И только, когда тени её шагов стихли. Тео ударил кулаком в пол. Разбивая костяшки. Изнанка жадно впитала свежую порцию крови. *** Сколько дней прошло — она не считала. Без магии, с выжженными каналами, Гермиона чувствовала себя мертвее призрака. Только тело ещё тащилось сквозь промёрзшую бездушием пустоту. В бессмысленности. Иногда она думала, что её сердце тоже сгорело, обуглилось, как то, что осталось от Алекса. Но оно стучало. Проклятое сердце. Каждый удар выгравировывал под рёбрами: ты всё ещё жива, но зачем? Гермиона сидела у портретов четырёх основателей. Зал был обветшалым, но эти изображения оставались почти нетронутыми. Как будто Изнанка не смела коснуться самих корней. Кого-то из них она почти не видела, то ли из-за тёмных разводов пыли, то ли потому, что портрет отказывался оживать. Хельга смотрела мягко, но будто сквозь неё. Годрик хмурился, видя в ней слабость (или это её мозг так проецировал?). Салазар презрительно молчал. А Ровена иногда моргала слишком редко, и это пугало. Но по крайней мере создавало иллюзию того, что она не одна в этой бездне. На острых коленках лежала «История Хогвартса». Та самая из той ночи. Она перечитывала её раз за разом на поверхности жизни, а теперь и вовсе превратила в молитву об усопшем. Страницы пахли гниющим сырым деревом, но буквы были ясны, как никогда. Тонкие пальцы гладили корешок. Зная каждую шероховатую неровность наизусть. Внезапно зазвучали шаги. На периферии глухие, приближающиеся. Сердце всколыхнулось, сжалось в забившемся комке надежды и ужаса. Тео? Дыхание сбилось. — Тео, — почти неслышно, закусанными губами. Бессмысленно. Никого. Лишь призрачная боль в груди и хриплый, как его смех после скуренных сигарет, ветер, пробегающий сквозь трещины зала. Гермиона сжала книгу слишком сильно, и корешок с треском прогнулся. Из щели выпала ветхая бумага, плотно сложенная. Она развернула её. Пожелтевшая, полустёртая, но чётко вычерченная карта. Медные чернила, древние знаки. Ещё одна карта переплетений подземных труб и ходов Хогвартса. Слой, откуда они сбежали, как же давно это было. Нити вели глубже, туда, где, казалось, сама магия спит в забытом сне. И где, как вдруг поняла она, можно было спрятать нечто важное. Или кого-то. И снова шаги. Уже ближе. Нет. Это просто гул крови в ушах. Просто тоска. Просто Теодор Нотт, врезанный в её плоть рунами дыхания. Эфира души. Она свернула карту. Пальцы тряслись. Слёзы жгли заострённые скулы. Она даже не знала, от боли или от воспоминаний запаха грейпфрутов и рук, что уже не могли касаться. — Он всё ещё внутри тебя, — голос Ровены, или это просто ветер дохнул пылью? Гермиона сидела, скрючившись на каменном полу, карта подземных труб свернулась у ног, выдохшимся змеем. В зале всё ещё стояла тишина, от которой хотелось выть, разрезая тишину, наполненную эхом неслучившегося. Она дёрнула свитер вверх, собирая его складками. Он стал слишком велик, растянут и холоден, инороден. В рёберной клетке обожгло от резкого движения, и она, не думая, скользнула пальцами под ткань, к той самой ране. Место, которое он вырезал. Кожа там розовая, гладкая, слишком старательно затянутая. Но Гермиона чувствовала. Это не заживление, а обман. Тишина вдруг заполнилась запахами того самого грейпфрута, сигарет на воротнике его слизеринской рубашки и горькой ноты железа. Как будто он всё ещё рядом. Всё ещё внутри, да и никуда не уходил. Её рука вздрогнула. Пальцы сжались и... Разодрали. — Н-нет... — выдохнула, словно могла остановить себя. Но уже было поздно. Кожа поддалась с влажным чавканьем. Взрываясь судорогами несвязанной с телесной раной боли. Снова выступила кровь, потекла, капнула на пол. Вишнёво-чёрная, вязкая. Рваные заусенцы цеплялись за мясо. Кровь стекала на ладонь, собираясь в косые чёрточки. Свитер впитывал её, оставаясь шрамом. Клеймом пропитанного василькового взгляда. Промок до локтя. Запах усилился. Смог, цитрус, медь. Гермиона всхлипнула. Боль не отрезвляла разорванное сознание. Кричащее под рёбрами в агонии от невозможности вырезать из себя его. От бессилия вернуть то, что было частью её и стало — собственностью боли. Она зажала рану, багровый жар окропил хрупкие дрожащие пальцы. Он забрал её часть. Оставив одну разбитость. Он — сосредоточие невыносимости в ней. Её губы шевелились, почти шепча имя, но всё, что вырвалось, было хрипом, запахом смерти и весенней тоски.