Дьявол прядущий

Тень девушки бесплотно брела по коридору, держась за стену подрагивающими кончиками пальцев. Кровь под свитером запеклась, но боль не уходила. Казалось, та прорастает изнутри горячими шипами. Неосознанно остановилась у портрета Ровены. Голова звенела. В висках мерно гремел пустой пульс, эхом чужого сердца. Ровена, словно с готической миниатюры, взглянула на неё с печалью и спросила: — Что течёт, не имея русла, и падает, не ломая себя? Грейнджер моргнула. — ...Время? — Нет. — Свет? — Нет. Вязкая пауза. — Слёзы, — выдохнула Гермиона. Портрет молча кивнул, и рама задвигалась, отворяя проход. За ней была высокая зала, простирающаяся гулкой гортанью великана. Колонны, переплетённые лозами, выглядели настолько живо, что казались выращенными, а не каменно-выточенными. В их сплетениях дремали мраморные змеи. Те оплетали стены и глотки львов до удушья. Вороньи перья вились в мраморе под потолком в затаении дыхания. Девушка шагнула вперёд, заставляя ожить зал. Тени начали скапливаться комьями смольной пыли. От стен призраками отделились люди в бледных, посеребрённых, череповидных масках. Шёлк и тафта прошедших столетий заскользили по мутному полу, утягиваясь вереницей в медленный, заученный танец беззвучия. Зазывающий в сон, зыбучий на грани смерти от последней дозы морфия. Гермиона не дышала. И тогда возник он. Срывающий рваное дыхание с персиковых губ. Маска Красной Смерти отделилась от толпы. Шаги бесшумны. Высокая фигура с пышным кровавым плащом и кудрями, антрацитовыми, сотканными из затенений ночи. Под маской замер намёк на губы, излом скул — знакомое до боли очертание. Запах. Смог, грейпфрут, обугленная бумага и её собственная кровь. Желание отпрянуть. Убежать. Затеряться в извилии кручёных лестниц в преисподнюю. Не смогла. Его ладони замкнулись на её талии цепями. И грянул танец. Медленный, неизбежный, манящий небытиём. Невозможность скрыться от рока играла по искажённому восприятию времени и пространства. Она словно летела, не касаясь пола. Чувствуя себя слишком лёгкой, словно не было уже телесной оболочки. Только его пальцы, искажённо-живые, удерживали её здесь. Тени танцующих начали рассыпаться. Улыбки масок треснули напалмом. Под ними лица без глаз, гниющие. Фигуры закашлялись. Изо ртов хлынули реки крови, струящейся сгустками слизи. Они падали, один за другим, корчась в судорогах. В то время как они — вдвоём — продолжали вальсировать. На грани реальности. И от сцепления его рук её организм прошивал ужас и упоение. — Ты ведь знаешь, — прошептал он, — ты не сбежишь от того, что всегда было тобой. Маска его пылала перед взором. Она не чувствовала лица, только дрожь реальности, начавшей вытекать из её медовых глаз. Только запах его дыхания. Смесь грейпфрута, дыма и железа. Он пронизывал её насквозь. Изнанка вытянула из воспоминаний его. Его изгиб запястья, движение ресниц. Всё слишком точно. Но подменено. Угольные кудри падали на маску. Маску цвета засохшей крови. — Ты — не он, — прошептала она. Фигура только прижала её ближе. И весь зал начал вращаться с ними, как музыкальная шкатулка. Плетёные колонны текли. Мраморные львы шевелились. С потолка осыпалась паутина. Она чувствовала, как её кости стираются в порошок при каждом их соприкосновении. Но его руки были единственным, что удерживало её в призме существования. — Ты — не он, — пустая попытка. Но голос не вышел. Вместо слов изо рта вырвался пепел. А он всё так же танцевал с ней. Словно вечно. В кровавых руинах. Словно этот зал — всё, что осталось от мира. Когда её тонкие пальцы потянулись к маске. Та поддалась. И под ней лик Тео. Настоящий. Потерянный, острый, вырезанный из мрамора бессонных ночей. С знакомыми синяками под глазами. Те самые угольные кудри не развеялись. И улыбка. Кривая, безнадёжная. Улыбка приговорённого, который сам отдал себя под суд. В подчинение ей. Он взял её ладонь, испачканную чужой и своей кровью, и медленно коснулся губами каждого пальца. Стирая ощущения чуждости. Один. За другим. Смакуя. У Гермионы перехватило дыхание. Грудная клетка словно треснула изнутри. И она рванулась к нему. Ближе. Прорезая пространство. Её рот нашёл его губы. Вкус был, запретной алхимии. Дым, медь, сгорающие останки и что-то слишком родное, чтобы вынести живому. Он застонал. Руки отныне, не просто обнимали, они впивались. В соплетение рёбер. Словно хотел разломать её и впустить в себя. Он вылизывал её шею, оставляя влажные следы, обжигающие, клеймом. Она стонала то ли от боли, то ли от возвращения в тело, которое предало её раньше. Пальцы Гермионы зарывались в его волосы, и не ласково, а яростно, как если бы она хотела оттянуть его от собственной кожи. А потом… Медленно, точно, её ладонь скользнула вниз. В его карман. Он не заметил. Или заметил и позволил. Кинжал. Холод стали во плоти её пальцев. Она знала этот вес. Помнила. Боялась. Хотела. Клинок лёг на его горло. Он не шевельнулся. В его васильковых глазах не было страха. Только покорность. Только она. И когда она, дрожа, опустила ниже, провела лезвием по его ключице, кровь выступила немедленно. Каплями молитвы. — H.G. — вырезала она. Он даже не вздрогнул. Его губы приоткрылись. И он выдохнул, дрожа: — Я принадлежу тебе. Навсегда. Кинжал со звоном упал. А она припала к его ране, вжимаясь в надрез горячими губами, целуя, слизывая, вбирая его боль как искупление своей. Он застонал. И в этот момент — ничего не осталось. Ни мёртвых, истерзанных тел. Ни танцующих теней. Ни Изнанки. Только двое. Сломанных. Сшитых кровью. Тео, легко подхватив Гермиону на руки, повалил её на спину на пол, его ладони забрались под одежду, очертили разодранную ею и оставленную им рану, он приник губами и вылизал сукровицу, прошёлся по каждой выступающей вене и косточке. Её прозрачная кожа трещала под его давлением, но было всё равно. В этой блядской реальности только Тео когда-либо заставлял её чувствовать и стремиться жить. Она провела ногтями по своим вырезанным на его теле инициалам и тут же прижалась обнажённой грудью к его, размазывая кровь между их телами и впитывая навечно. Смрад мертвечины был на задворках. Между ними — лишь неогранённость фиалки и цитруса. Когда вязь дурмана прянула, как рвущийся сон. Всё стало невыносимо реально. Гермиона сидела, прижимая к себе рваные лоскуты одежды в ржаво-багровых разводах. Ткань срослась с её восковой кожей. На диафрагме, где ранее пульсировала боль, — теперь только дрожь. Бесконечная, тонкая, почти незаметная. Теодор опустился перед ней на колени, как перед святыней, сломанной и всё же божественной. Он снял с себя плащ. Выцветший, с потёртым подбоем и запахом талого снега. Укутал им её плечи. Его пальцы задержались на ключицах, предплечьях, едва ощутимо сжав их. Словно в убеждении: она здесь, она дышит. — Откуда... у тебя этот дурацкий плащ? — хрипло усмехнулась, глядя сквозь него, как будто пыталась разглядеть сквозь пространство. — Украл, — кривая улыбка. — У мертвеца в зеркальном коридоре. Надеюсь, он не обиделся. Она улыбнулась зеркально одними уголками губ, почти беззвучно. На секунду всё показалось обычным. Почти. Он легко поднял её на руки. Гермиона не сопротивлялась. Наоборот, вжалась лицом в его грудную клетку, туда, где бешено билось сердце. И это биение било по её вискам ритмично, как обещание: живы-живы-живы. — Ты... жалеешь? — спросил, глядя перед собой, не ожидая ответа. Молчание разрезало воздух тонкой полосой. Но уже в их убежище, когда слизеринец опустил её на импровизированную постель из книг, покрывал и тряпок, Грейнджер вдруг потянулась вперёд. Вцепилась в его плечи, резко вшиваясь своим теплом под кожу. А потом её рот коснулся его. Без промедления, без сомнений. Она впилась в его губы, как будто это могло опустошить её изнутри. Нотт замер, удивлённый, потерянный, но... счастливый? Она прикусила его нижнюю губу жёстко, до крови. Соль зашипела на их языке, но он только шумно выдохнул. Его пальцы запутались в её медных кудрях, сжав затылок, притянув ближе, глубже. Он не целовал. Молился, вдыхал её, как антидот. Чувствовал, как через поцелуй уходит яд. Или растворяется внутривенно. Уже неважно. Те сволочные, гнусные воспоминания Изнанки скользили по его венам, шепча на ухо старые страхи и имена мёртвых. Но она была здесь. Веснушки на девичьей коже светились, как созвездия над пустошью. Самые яркие звёзды в небесах, которых никто не заслуживал. Кучеряшка — его оплот. Его слабость. Его мания. Его бессловесное «Прощаю». Он снова оказался над ней. Придавливая своим телом. Руки переплетены невидимыми цепями. Их клетки рёбер соприкасались, сливаясь сердце к сердцу. Дыхание растворялось между ними, деля одно и то же лёгкое на двоих. Они не двигались. Им не нужно было больше. Они уже были обнажены самой сутью. Срощены. Кровью, памятью, проклятьем. Навечно.