Погребённые заживо

Изнанка не сломала Теодора Нотта. Лишь усилила то, что жило в нём всегда. Безвучную одержимость. Жажду детали. Жажду её. Веснушки. Он видел их даже в темноте. Созвездия на её коже. Он вспоминал, как на четвёртом курсе, ещё до Бала, в тот день, когда почти решился... Тео шёл тогда по лестницам, не различая ступеней под ногами, мелькающих под шум толпы галдящих учеников, картин и привидений. Невидяще спешил в башню, сердце странно набухало, подрагивая в заложниках, грезя слепым мотыльком унестись в высь, сгорая в лучах солнца. Он дрожал. Дрожал и смеялся. Заходясь в крамоле. При одном брошенном вскользь взгляде на приоткрывшийся проход дыхание Нотта прекратилось, сердце наперекор заштормило, набирая тысячесекундные обороты бестелесного маховика, что растлевал время, превращая кровь в гудящую лаву, затмевая и путая мысли крепче многовекового огневиски из запасов Блейза. Руки и чувства бесконтрольно дрожали, утопая в водовороте медово-тёмных радужек. Теодора трясло при виде Гермионы, он ощущал себя пламенем свечи в неизведанном ему порыве грянувшего ветра, с лёгким запахом грейпфрутов в карамели. Такого нового и уже давно необходимого. Потухнуть или гореть. Выбор уже сделан не им. Старая жизнь мелькала неясными, растворяющимися тенями под бликами её лучистого взора. И Тео больше не ведал себя без него. Он абсолютно точно пропал. Сигарета давно потухла, падая из подрагивающих пальцев. Вздох на грани распада на частицы. Он уже за ней. Кучеряшка. Её взгляд, как всегда, цеплялся за книжную строку, не замечая, как кто-то рушится в молчании. А слизеринец стоял, и каждый шаг от неё превращался в утрату, в которой не было спасения. Теперь Гермиона лежала рядом. Он смотрел, как она спит, разбитая, запачканная, живая. Сон стал их единственной передышкой от Изнанки, от воя существ, от хищных шёпотов стен. Но не от неё. От неё — никогда. Ты где-то в снах, а я здесь гнию внутри от того, чего не понимаю. Ты мой наркотик. Ты яд, и я пью тебя, чтобы умереть, чтобы ожить, чтобы снова умереть. Тянется, до жути механично. Пальцы замирают над её рёбрами. Вот они. Веснушки. Маленькие, как зерно мака, но в них вся проклятая вселенная. Почему ты так сводишь меня с ума? Тео дрожал. Не мог оторвать взгляда. Склонился ближе. Губы коснулись её кожи. Поцелуй был благоговейным. Но этого было мало. Нельзя, чтобы исчезли. Шептал: — Прости. Прости. Я должен. Мне нужно. Я просто... я тебя... Всё происходило, как будто не с ним. Провёл собственным кинжалом по её бледной коже, вырезая крохотный фрагмент с трепетом, почти ласково. С маниакальной нежностью. Капли крови медленно сбегали по её фарфоровой плоти. Она застонала, просыпаясь. Отшатнулся. Засунул кусочек кожи в карман. Та была тёплая. Грейнджер раскрыла глаза. — Тео? Что ты... ты сделал?.. Он не ответил. Не мог. В нём гудело: Ты спас. Ты сохранил. Ты сохранил звёзды. Почему, когда весь мир рушится, мне нужно помнить именно это — как они выглядели в солнечном свете? Как они высыпали на предплечьях, когда ты стянула мантию на четвёртом курсе в библиотеке, оставшись в рубашке с коротким рукавом? Почему я помню их вкус, хотя никогда не прикасался губами? Теодор почти плачет, хотя слёз нет. Он — сосуд, дрожащий от слишком яркой, слишком мерзкой, слишком настоящей любви. Если я умру — они умрут со мной. Если ты исчезнешь — они исчезнут. Но если я сохраню их... Просто маленький кусочек. Частичку тебя. Клянусь, Гермиона... только их. Только звёзды. Кожа тёплая в кармане. Он дрожит. Сердце бьётся, как зверь в клетке. Он чувствует, как сходит с ума, и не знает, возможно ли остановиться. *** Настоящее Тыквенный пирог на вкус казался меловым, приторным. Гермиона постаралась не морщиться, когда с трудом проглотила второй кусочек. Тео сидел напротив, прижавшись плечом к каменной стене, цедил воду, молча наблюдая. Она знала — он видел всё. Но не сказал ни слова, когда девичьи пальцы постарались незаметно засунуть половину порции под ткань импровизированной лежанки. На ней мешком висел его зелёный свитер, рукава болтались почти до колен, и от этого она казалась ещё тоньше, чем была. Почти призрачной. Пахнущей впаянным цитрусом и табачной кожей. Нотт остался в чёрной рубашке с расстёгнутой верхней пуговицей, а на ключице, едва прикрытые тканью, всё ещё краснели выведенные ею инициалы. Ощущаясь вторым пульсом под кожей. Когда они проснулись, пальцы всё ещё оставались сплетены. Ночь впервые была тише. Без голосов и изломанных снов, без дрожащей агонии, что обычно наливалась в суставы под утро. Просто размеренное дыхание. Вчерашнее не обсуждалось. Оставшись в прикосновениях, лёгких и чуть болезненных в своей хрупкой искренности. Они вышли из укрытия и привычно направились вверх по скрипучим, медленно вращающимся лестницам. Теодор первым шагнул на первую ступень, проверяя вес. Гермиона последовала за ним. Портреты по обе стороны коридоров были пусты. Пустыми глазницами смотрели вслед, провожая мазутным взглядом. Изнанка была сегодня слишком спокойной. Парень и сам напрягся. Не может быть, чтобы всё так просто. Вверх, выше, туда, где в тени скрывалась библиотека и Запретная секция, словно гниющая чума, хранящая все ответы. Несмотря на ширину лестниц, шли настолько близко, практически наступая на тени друг друга. И в какой-то момент их мизинцы, не нарочно, сплелись на целый миг. И палец Тео, едва заметно, будто бы машинально, ласково провёл по ребру кисти Гермионы. Грейнджер вздрогнула. Горло пересохло. Медленно сглотнула, но не отпрянула. Её глаза лишь скользнули по его профилю. Он не смотрел в ответ. Но пальцы ещё мгновение держались. И тогда Грейнджер, кажется, впервые за всё это время, позволила себе улыбнуться одним уголком губ. Тишина обволакивала. Лестницы потрескивали. Паутина цеплялась за рукава. Но в этой мгновенной тишине стало светло. — Сюда, — шепнул Нотт. И они вошли в библиотеку. Запретная секция встретила их сухим пыльным выдохом. Пахло перепрелыми страницами, магией, давно вышедшей из-под контроля, и чем-то уже знакомо-чужеродным, металлическим. Книги дрожали на полках. Некоторые тома стонали. Другие кряхтели. Один, мёртвенно-зелёный, открывался и закрывался, как раковина, ловя воздух без губ. Из щелей выбивались сухие перья и обрывки пергамента, а страницы сами собой шептали что-то на бессвязной латыни, словно молились. Гриффиндорка поднималась по стремянке, тонкой и хрупкой, выковавшейся из магии времени. Держалась одной рукой, водя кончиками пальцев по корешкам. Тео шёл рядом внизу, расчищая путь от взъерошенных полок, которые, казалось, пытались вцепиться в одежду или в саму плоть. — Этот? — Теодор указал на тёмно-бордовый том, обшарпанный по краям. Название на нём переливалось зелёным: «Veritas: Природа правды, опасность оборотных пространств». Девушка кивнула, вытянула руку. И в этот момент за книгой моргнул глаз. Живой. В человеческом гнилостном белке зиял зрачок. Покрасневшее, опухшее веко подрагивало, и мутная роговица отражала не библиотеку, а силуэт маленькой кучерявой девочки. — Нет... — вырвался судорожный вздох, и лестница задрожала под ней. — Нет... это... это не может быть... Отшатнулась и чуть не рухнула вниз. Нотт успел подхватить, зажав её плечи. Она дрожала. Губы побелели. — Это его глаз, Тео... — выдох. — Это глаз Алекса... — Нет. Посмотри. — тот сжал её руку. — Он меняется. И глаз моргнул снова, становясь другим. Искристо-синим. С детской печалью и мириадами серебристых прожилок. — Это... моя мама, — выдохнул Нотт. Оба замолчали в желании отвернуться. И оба не могли. Глаз служил проекцией. Магия в воздухе затрещала искрами. Гермиона сжала пальцы Теодора, и тот инстинктивно переплёл их. Взгляд — в глаз. Их вывернуло. На миг они перестали быть. Из ниоткуда раскинулся лес. Кострище темноты. Запретный лес. Смутные силуэты приближающихся фестралов, чьи кости поблёскивают в полнолунии. Листва шевелится, но не от ветра. По кромке леса идёт маленькая фигура. В свитере с вышивкой в виде лунтелёнка. Луна Лавгуд. За ней чуть ссутулившийся, задумчивый Гарри. — Ты это чувствуешь? — спрашивает когтевранка, прислушиваясь к зыбкому воздуху, как к пульсу. — Что? — Гарри щурится, не понимая о чём речь. — Они... будто... — девушка замирает. Смотрят прямо в невидимую точку. — Будто кто-то смотрит. Будто замок не спит. И он тоскует... — Кто-то из нас? — Нет... — Луна медленно качает головой. — Не из нас. Но и не совсем ушедшие. Кто-то... внутри, но в другом месте. Те, кто слишком живы, чтобы быть мёртвыми... Грейнджер резко сжимает пальцы парня. — Она нас чувствует, — шепчет. Тео сглатывает. Он тоже чувствует, как через трещину в мире к ним пробивается мысль. Тёплая. Тревожная. Сквозящая сеткой воспоминаний о мире настоящем. Последнее, что они видят — это встревоженное лицо Гарри. И Луну, шепчущую что-то о крови, сшивающей миры. Контакт обрывается. Глаз гаснет. Теодор и Гермиона остаются стоять в оглушающей тишине библиотеки. Вынырнувшие из граней пространства. Гриффиндорка опирается о стеллаж, обхватив себя руками. Хруст раздался справа. Как будто кто-то наступил, переломив костяную плоть. Тео и Гермиона обернулись одновременно. Из тьмы между стеллажами вышагивало нечто... кошмарное. Тигр. Но не обычный. Его пасть была слишком широкой, расползающейся в стороны, как будто челюсти были сломаны и срослись неправильно. Зубы простирались в два, может, даже три ряда. Из уголков рта тянулись нити чёрной слюны. Покрытая пятнами кожа, больше напоминающая прогнивший мех, а не тигровую полосатость. Чёрный, покрытый ороговевшими шипами хвост, заканчивающийся когтём. Усы толстые, и, казалось, в них пульсирует яд. Но ужаснее всего было лицо. Среди звериного зияли неуместно осознанные глаза, с зрачками, в которых отражалась чужая, древняя, неистребимая жажда. Лицо искажённой маски, отдалённо напоминающей человеческую. — Мантикора, — выдохнула разбитым голосом. — Не может быть... Но было. Ранка на её боку вновь болезненно саднила после того, как Грейнджер, уже по привычке, ободрала затянувшуюся корочку, пока искала книги. Она не заметила, как кровь пробилась наружу, но чудовище, видимо, почувствовало. Тварь дёрнулась на зов и зарычала. Тео мгновенно среагировал. Его рука сжала плечо гриффиндорки, отводя её за себя. — Назад, — коротко. Щит развернулся молниеносно, пульсирующей магией пробежал по воздуху в плотной дуге, преградив путь твари. Мантикора замерла, медленно наклоняя голову, изучая их. — На всякий случай, — сказал негромко, почти сухо, — держи. Точный бросок, и знакомая тяжесть легла в ладонь Гермионы. Тот самый кинжал. Узкий, будто вытянутый коготь, с насечками на рукояти и чуть потемневшим лезвием. Её кровь уже бывала на нём. Как и его. — Тео... — прошептала она. — Не время. Мантикора зарычала вновь. С этой стороны щит начал потрескивать. Существо было древнее, не подчинялось привычной логике магии. Она могла быть иллюзией или воплощением чего-то гораздо страшнее — сущности Изнанки, оживлённой страхами. Гермиона стиснула кинжал. Тело слушалось с трудом. Всё внутри вопило бежать, но она стояла рядом с Тео, плечом к плечу. Поднимающийся из теней зверь рванул вперёд, и весь мир застыл на миг в натянутом аккорде. — Шкуру мантикоры не пробить... — сипло выдохнула Гермиона, пальцами судорожно сжав рукав Тео. — Ни резанием, ни Авадой... — Ты думаешь, только ты читала запрещённые книги? — усмехнулся Нотт, не оглядываясь. Его голос был низким, почти насмешливым, но с привкусом предельной концентрации. Он рвано обернулся, и в этот момент зверь прыгнул. Массивная лапа с ядовитыми шипами и когтями, похожими на загнутые клинки, с грохотом врезалась в возведённый щит. Щит треснул, словно стекло, и Тео резко сместился, уводя Гермиону в сторону, одной рукой крепко прижимая её к себе. — Тео! — возмущённо зашипела, — Я не фарфор, я могу- — Можешь, — перебил он, почти ласково, — но не одна. Он оттолкнулся от пола, и его движения стали плавными, изломанными, как у змеи, проскальзывающей между струями воды. Он исчезал в тенях, в отблесках проклятий и света, возникая в неожиданных точках, заставляя чудовище метаться, теряя цель. Мантикора зарычала, кровь и яд капали с её клыков, хвост бил по полу, сдирая каменную кладку. Гермиона смотрела, как он двигается. Отрешённо, точно, как в танце, выученном давно. В каждой паузе след лет детства, потраченных на то, чтобы выжить в доме, где страх вырезали лейкотомом, заменяя тёмными заклинаниями. В каждом шаге сквозит рваная забота отца-Пожирателя. И каждое заклинание пропитано злостью и грацией, впаянными в кости. Гермиона вонзила ногти в мякоть ладоней. Её палочка была обломком. Она была ничем. Наблюдателем. Балластом. Пока её взгляд не зацепился за шаткий, покосившийся стеллаж, такой же дрожащий под напором магии. — Тео, осторожно! — голос разбивается. Кисть со смертельной решимостью взмывает вверх, и нож, с которого ещё не сошла чужая кровь, вонзается в расшатанное основание стеллажа. Секунда, и скрип, стонами умирающего древа, расползается по воздуху. Полка дрожит, клонится, с грохотом обрушиваясь, накрывая Мантикору грудой пыльных, древних книг, кусками дерева и коваными элементами. Одна из книг ударяется о плиту с глухим бух, оставляя кляксу старой чернильной боли. — Грейнджер, — хрипит Тео, опираясь руками о колени, тяжело дыша, — ты невыносимо жестока. Даже с книгами. Он усмехается, и в ту же секунду из-под завалов вырывается рёв, как будто кто-то содрал с самого воздуха кожу. С треском, рвущим тишину, Мантикора — изувеченная, с провисшей лапой — выпрыгивает из-под обломков, зрачки её горят, как два выжженных угля. И прямо к Гермионе. Сердце Теодора замирает. Мир схлопывается до одного кадра — её силуэт. И эта секунда — вечность, растянутая в морозной паузе. Его грудная клетка трещит в соплетениях рёбер, внутри гнездятся дементорские когти, сжимающие сердце. Грейнджер не отступает. Её тонкая кисть сжимает кинжал, описывая плавную дугу, целясь в зрачки твари. Мантикора дёргается, отскакивает, и в тот же миг, разъярённо напрыгивает на неё сверху. Доски под телом Гермионы содрогаются. Лапы твари обрушиваются молотами. Одна пара в сантиметрах от головы. Другие возле ног. Древесина трескается в разверзнении. Девушка пытается двигаться, но её взгляд падает на правую руку с зажатым между пальцев кинжалом. Но те будто не принадлежат ей. Из-под запястья вытекает кровь. Лужа крови. Боли нет. Только ошарашенность. Пустота. А потом она видит изогнутый коготь зверя, впивающийся в запястье, раздробив кость. Гермиона замирает. Тео стиснул зубы, зарычав сквозь горло, почти по-звериному, срываясь в отчаянную ярость. В его висках стучало: без неё — ничто не имеет значения. Изнанка стачивала сознание, но не сильнее, чем страх потери Гермионы. Он резко выпрямился. Пальцы крепче легли на рукоять палочки. Вспышка воспоминания озаряет пластину памяти. Звучит глубокий голос отца: — Тебе это не пригодится. Если ты не выберешь тьму. Теодор Нотт выбрал. Давным-давно. Поэтому сейчас начинает кромсать воздух вязью, рука движется стремительно, отточено механично. — Daemon texens! — чётко срезая каждый слог, — Tton! Руны вспыхивают фиолетовым светом, воздух рядом с ним плотнеет. Запястье рассекает режущее, и проступает тонкая полоска крови, освещая алым договор. Проводит ладонью по письменам, багровым скрепляя узел. Последние росчерки: — Surekatnak In Tenebris. В момент, когда руны замыкаются, Тео ощущает, как в груди что-то раскалывается, лопается беззвучно, как мыльная сфера. Кусочек его души, тёмный, вязкий, срывается и вливается в нарисованную вязь, становясь её топливом. Мир содрогается. Мантикора вдруг замирает, заваливая голову на бок, почувствовав нечто невидимое. Из воздуха за спиной чудовища тянутся щупальца, похожие на дым, но плотные, как лоскуты реальности. Они вьются, извиваются, обвивают лапы, рёбра, плечи твари. Чернильные пальцы скребут, вонзаются, выпаривают. Отрывают куски плоти. Вонь горелого мяса врезается в нос. Мантикора взвывает. Не как зверь — как человек, которому сдирают лицо. Гермиона, лежащая под лапами, видит, как из глаз твари вытекает чернота вместе с испаряющимся сознанием. Зрачки девушки расширяются до края радужки. Она не чувствует боли. Только чьё-то приближение. Нотт прорывается через гущу теней, резким движением подхватывая её — она почти невесома. Кровь капает с её руки, и его ладони становятся скользкими, но он крепче прижимает её к себе. Он успел. Грейнджер замирает, чувствуя, как её уносят из-под когтей смерти. В его груди несломленно гремит сердце. И только этот звук отражается в её ушах — громче, чем незатихающий хрип мантикоры, громче, чем крик самой Изнанки. Позади, в клубах теней, тварь бьётся, а потом затихает — словно тьма впитала её, забрав в обратную плоть замка. — Ты жива, — прошептал, не веря сам. Он прижимает её к себе крепче. Отчаявшийся. Теодор резко отрывает рукав своей чёрной рубашки, ткань рвётся со звуком, похожим на лопнувшую нить натянутого времени. — Distortio in Ligatura — и грубый лоскут под пальцами медленно свивается в мягкий бинт, испуская едва заметное свечение. Бросает взгляд на её пульсирующее запястье. Кровь капает на деревянный пол, пятна темнеют, будто срастаются с тенями Изнанки. — Purum, — произносит, и рана будто очищается изнутри, унося гной, пепел и нечто хуже — сгустки боли. — Compaginatio Caro et Os, — шепчет с предельной сосредоточенностью, проводя палочкой по воздуху вдоль её руки. Гермиона вздрагивает, закусывая губу. Кровь впитывается в трещины её рта, но она не кричит. Только сжимает зубы, напрягая плечи, будто вся держится на этих болезненно вытянутых сухожилиях. Тео обматывает бинт вокруг её запястья, уверенно и бережно. Когда он завязывает узел, их пальцы соприкасаются. Его кожа холодная, на манер трупа. — Ну вот, доктор Нотт в деле, — хриплая усмешка. — Надеюсь, ты сдал все экзамены по медицине? — Только по вскрытиям, — отвечает, устало улыбаясь, но не отпуская её руки. Она медленно тянет левую, неповреждённую кисть к его лицу. И он будто ждал этого с вечность. Перехватывает её ладонь, прижимает к губам и замирает. Глаза закрыты. Пушистые ресницы мягко дрожат. Гермиона изучающе скользила взглядом по лику Тео, подмечая детали. Его напряжённые, изломанные брови. Веснушки, едва видимые в тонкой бледности. Дыхание, бьющееся о её кончики пальцев — горячее, рваное. Такие живые в этой мёртвой тьме. Склоняется, осторожно касается губами его закрытого глаза. Сначала одного, потом второго. Кожа под ней солоноватая от пота. Он чуть вздрагивает. Открывает васильковые, мерцающие осколками льда, глаза. Смущён. Щёки слегка порозовели. Они встречаются лбами. Всё вокруг замирает. Только дыхание и пульс. Только они — здесь и сейчас, в замке, погребённом от реальности. — Это был поцелуй ангела, — горячий шёпот. — Знаешь? Мама... — сглатывает, кадык дёргается. — Она целовала меня так. Один раз. За день до того, когда умерла. Гермиона не отвечает. Только крепче вжимается лбом в его. Как будто может удержать и окраплённого антрацитовой кровью слизеринца, и этот момент, и свою собственную рассудочность — одной точкой прикосновения. — Ты расколол свою душу, — выдохнула, — из-за меня. — Я бы умер, — коснувшись её веснушек кончиком пальца, прочертил линию, выгравировывая их местоположение на внутренней стороне кожи. — Но ты — это единственное, ради чего я хочу жить. И на обломках прошлого, среди гниющих книг, обгорелого мрамора и дыма от магии, двое сидели — обессиленные, но не побеждённые. Изнанка затаилась. Впереди была секунда мира. В этом коротком мгновении, с треснувшими душами, скреплёнными болью, шрамами и новыми словами, они остаются живыми. Пока что.