Чья душа без дна

Библиотека была пропитана могильным холодом, простудив свои пыльные лёгкие образовавшимся сквозняком. Гермиона шагала медленно, прижимая рукавом кофты повязку, которую накануне сам Теодор сменил на её запястье. Чёрная ткань плотно обвивала тонкую руку, скрывая перелом. Кость уже начала срастаться, но при малейшем движении отдавала тупой болью. Она не жаловалась. Тео шёл впереди, скользя по стеллажам взглядом, пропитанным напряжённой точностью. Его тень вытягивалась вдоль рядов, словно охотник, вернувшийся к израненному следу. — Ты уверена, что глаз был тут? — хрипло спросил он, подцепив знакомый кожаный корешок тонкими пальцами. — Тогда да. Сейчас... видимо, нет. Наконец добрались до старого тома. Тот самый, под которым накануне видели глаз предполагаемого Портала. Теперь тот был мутным, затянутый маркой пеленой, по-мертвецки. Веко, ранее чуть приоткрытое, теперь плотно сомкнулось, а сама роговица почернела, отслаиваясь мазутной гнилью. Портал слепо излучал мерзкое, едва уловимое тепло. — Значит, не воспользоваться, — констатировал Нотт, и его голос, отразился от потолка, зловещим ударом метронома. Гермиона молча вытащила тот самый том, который не смогли изучить вчера. Старая книга с иссохшей кожей и крошечными латинскими гравюрами. На корешке значилось: «De Natura Spatiorum Reversorum» Они листали книгу медленно, почти благоговейно, будто боялись потревожить её сон. Пыльные страницы шуршали под пальцами, воздух вокруг дрожал от напряжённого ожидания, которое ни один из них не произнёс вслух. Гермиона и Теодор склонились над фолиантом, освещённым неровным светом висящего люментора. Пламя в лампе будто бы дёргалось вместе с их нервным, прерывистым дыханием, слишком живым для этого мёртвого места. Пальцы гриффиндорки замерли, остановившись на заголовке, выведенном густыми чернилами, что расползались по волокнам пергамента, как застывшая кровь: Fissurae Arcanum. Бреши в Тканях Тайного. — Я это видела, — голос приобрёл живость. — Похожее... в Хогвартсе. В настоящем Хогвартсе. Кончики пальцев медленно скользили по строкам, в попытках ощупать смысл, который всё ещё ускользал, таился, пульсировал в межстрочьях. Текст дрожал, отражённый в потусторонней воде: символы то собирались в слова, то снова рассыпались, искажаясь, искривляясь, будто само пространство не желало выдавать тайну. Буквы ползали по странице, сворачиваясь в спирали, плясали сальсу, исчезая в собственных тенях. — Я пыталась читать это там, — сбивчиво, в зрачках зажёгся тонкий огонёк, — но оно не... не поддаётся обычным методам. Её голос стал ниже, почти интимным, окунаясь в воспоминания. — В Запретной секции я наткнулась на упоминание об одном заклинании. Оно было исписано на краю страницы, как чья-то пометка... почти стёрлось. Я не сразу поняла его суть. Но потом... Я применила обнаруживающее заклинание — из «Техник Неортодоксальной Магии». Тео вложил свою палочку ей в руку. На мгновение всё вокруг будто затаилось. — Verba Revelantur. Руны разрезали воздух. Пламя люментора на секунду потемнело, вытянулось в тонкий столб. Края страниц содрогнулись. Чернила засияли блеклым фосфорным светом, выстраиваясь в ровные, чёткие строки. Искажённые знаки смирились. Страница больше не сопротивлялась. — Это... сработало, — выдохнул Теодор, но в его голосе не было облегчения. Скорее мрачное предчувствие. — Теперь мы можем читать, — прошептала девушка, уже понимая, что знание, которое они впускают, необратимо. Слова, произнесённые почти неслышно, повисли в воздухе и чуть дрогнули, словно легчайшая рябь на воде. В тот момент буквы на странице вспыхнули тусклым синим свечением, и абзац обрёл форму. «Чтобы локализовать брешь в ткани мира, требуется отыскать исток — точку наивысшей концентрации искажения. Там, где пространство ведёт себя как живая, больная плоть, заклинание обнаружения способно вскрыть разрыв: Revela Fissuram. Применить его следует в момент нестабильности». — Исток... — пробормотала она. — Значит, мы действительно были у него. — И где тогда могла быть брешь? — Тео нахмурился. — Мы видели... — Патефон, — зеркально молвили. — Тогда в классе... когда нас засосало. Это был он. Тео уже захлопывал книгу. — Кабинет. Быстро. Пока лестницы не сошли с ума. Коридоры вновь закручивались, как кишащие червями вены под кожей замка. Повороты менялись, ступени шептали на ходу, и им пришлось сбиться с маршрута дважды. Как будто сам Хогвартс теперь не хотел выпускать их. Когда они ворвались в кабинет, патефон был на месте — покрытый пылью, но целый. Гермиона вытянула палочку и прошептала: — Revela Fissuram. Ничего. Лишь звенящая пустота. Время в кабинете Амбридж перетекло в долгие бесплотные часы, обивая каждый угол, срывая с полок переплёты. Гермиона остановилась, разглядывая старую открытую книгу с антиквой вязью. — Этот шрифт... я его знаю. Прижав книгу подбородком, она пошарила в сумке здоровой рукой и извлекла старую карту из книжного крючка истории Хогвартса. Строка: «Draconem Somno Non Titillare» — была перечёркнута, а под ней значилось: «Draconem Excita Per Vocem Veritatis» — По-видимому, это может быть активацией, — радужки с впаянным мёдом горели. — Ключ к заклинанию. И когда она соединила эту фразу с новым заклинанием, произнеся: — Vocem veritatis, frange noctem — Aperi! Ручка старого патефона дрогнула. Сперва медленно, почти сонно, как будто в нерешительности, начала вращаться. Скрежет металла по металлу, как предсмертный скрип, пробежал по комнате. Потом движение ускорилось, и вот — ручка завертелась с безумной скоростью, будто сама реальность пыталась перемотать время. Изнутри патефона хрипло, будто сквозь толщу воды, заиграла знакомая мелодия: Never Let Me Go. Гермиона остолбенела. — Это... Это та самая... — неверящий выдох вырвался из трепещущих лёгких. — Плеер, — закончил за неё Тео. — По ней я отыскал тебя в Изнанке. Труба патефона начала трещать. Искажённая магией, она распухала, раскрываясь смертоносным цветком из чёрного металла. Внутри зияла тьма бездны, в которую хотелось заглянуть и одновременно отшатнуться. Воздух вокруг задрожал, как перед взрывом. Не сговариваясь, Гермиона и Тео вцепились друг в друга за руки. Пальцы Тео сомкнулись на её ладони крепко, отчаянно. Но в следующую секунду всё вокруг поплыло. Потянуло. Засосало. Они сорвались с места, словно их утянул водоворот. Они летели. Внутри трубы. Вниз. Сквозь тьму. Сквозь пульсирующий воздух. Песня разрывала уши, хрипела прямо в черепной коробке. Удары сердца сливались с ритмом. Всё рухнуло. Холодный воздух обрушился, как пощёчина. Обе фигуры — Гермиона и Тео — выплюнуты из портала. Они ударились спинами о жёсткую землю, дыхание сбилось. Гермиона закашлялась, Тео застонал и сразу же приподнялся, схватившись за землю. — Мерлин, ты жива? — с хрипом выдохнул он, подбегая к ней. На её запястье повязка начала медленно разматываться на волокна, кожа под ней всё ещё пульсировала болью. Тео хотел было вытащить палочку — и осёкся. В его руке остались только обломки. Стиснув зубы, он сорвал остатки повязки и начал быстро выводить пальцем по её коже рунические знаки. — Suturae Sanguinem Claudere... — прошептал он. Знаки вспыхнули тускло-синим и впитались в кожу. Они обернулись. И замерли. Запретный лес. Но не тот, каким он был раньше. Тени были гуще, воздух вшивался под кожу ядовито-морозными стежками. Пространство дрожало, искривлялось, как зеркало с трещинами. Ветки скреблись о глухой купол неба. — Тео... — прошептала она, указывая в сторону. По лесной тропе скакали с неестественно длинными ногами фестралы. Но теперь те были искажёнными, почти мутантами. Кости выпирали из кожистых тел, у некоторых было две головы, прозрачные черепа блестели запёкшейся слизью. Они заметили их. — Бежим! — крикнул Тео. Они сорвались с места, держась за руки так, как будто разъединение означало смерть. Шаги отзывались гулко, каждый поворот был прыжком в неизвестность. Они добежали до края главного моста, но он был завален. Путь к Хогвартсу отрезан. Озеро глухо плескалось внизу, как пасть, ожидающая падения. — К Гремучей! — выдохнула Гермиона. — Под корнями... Там есть проход. Они свернули, Гремучая ива была повалена, искорёженным истуканом. Но под её чёрными, гниющими корнями оставалась зияющая дыра. Гермиона с разбегу нырнула вниз первой, Тео, не сбавляя хода, за ней. Нора вела вниз. Стены были покрыты мхом, вязкая почва липла к одежде. Они ползли долго, дыхание било в виски. Потом пол провалился, увлекая их в новый туннель. Они полетели во мрак. Каменные стены мелькали мимо, туннель расширился в сырую пещеру, их кидало в стороны. Вода, тьма, крик. И наконец... Рухнули на ковры. Изумрудные, хризолитовые. Аристократично холодные и роскошные. Высокие балдахины качались над ними. Тишина была абсолютной. Гермиона приподнялась на локтях, глаза расширились. — Это... Тео оглянулся, глядя на гравировки на стенах. — Спальня... Салазара Слизерина. *** Спальня Салазара Слизерина была одной из немногих комнат Изнанки, которые время не решилось разрушить. Высокий балдахин в тёмно-изумрудных тонах дышал былым величием. Даже докси, казалось, обходили её стороной. Пыль лежала на узорчатом полу и на резной мебели тонким мерцающим хризолитовым слоем, будто сама комната была законсервирована в старинном флаконе. — Может, нам стоит перестать бороться? — негромко. — Перестать искать выход. Может... мы уже нашли, — его голос сквозил решительной безнадёжностью. Он приблизился, ступая по-хищнически медленно, мягко, подкрадываясь к своей собственной жажде. Кисть скользнула вдоль её скулы, едва не касаясь кожи. Боялся её обжечь. Он никогда не признался бы, но внутри него билось: а вдруг, когда мы вернёмся, она снова станет чужой? Вдруг я останусь для неё лишь нарывом кошмара, а не человеком? — Тео... — начала Грейнджер, но он уже был близко. Чересчур близко. — Я не хочу возвращаться туда, где ты снова станешь сильной, где тебя не будет рядом, — хрипло выдохнул он. — Здесь ты... настоящая. Не прячешься за щитом слов. Здесь ты — со мной. — Это не ты говоришь. Это Изнанка, — прошипела, сделав шаг назад, — она хочет сломать нас. Сделать частью себя. — А если я уже часть? — широко шагнул за ней. — А если я только здесь и могу быть живым? — Хватит... — попыталась отвернуться, но его рука схватила её за подбородок, теперь уже крепко. И в следующий миг он впился в её губы — яростно, болезненно, будто хотел стереть границу между собой и ею, пробиться внутрь и остаться там навсегда. Поцелуй был уже его собственным срывом. Кровоточащей меткой. Пальцы впились в её талию, а она в его плечи, с силой, с отчаянием, будто не верила себе, что отвечает. Их дыхание смешивалось, уже так привычно. Руки дрожали, срывая одежду. Неуклюже, торопливо, будто и тело, и время могли раствориться, если замедлиться хоть на секунду. Она снова отстранилась на мгновение, тяжело дыша: — Я не хочу... чтобы это было как конец. — Это не конец, — прошептал Тео, прижимаясь лбом к её виску, — это единственное, что похоже на жизнь. Они упали на постель, словно отброшенные бурей. Задыхающиеся, трясущиеся от желания. Изнанка не щадила никого, но эта комната, наполовину растворённая во мраке и запахе былой роскоши, вдруг стала их убежищем. На миг, на выдох, на всю вечность. На Гермионе осталось только тонкое бельё, чёрная ткань, полупрозрачная от их слипающихся тел, мокрых от пота и чужого дыхания. Тео откинулся на локти, лицо его горело, глаза метались между её губами и тонкой линией ключиц. В руке блеснул металл того самого кинжала, криво обточенного, пройдённого весь путь в Изнанке. — Не двигайся, — прохрипел он. Лезвие перерезало ткань. Медленно. Смертельно нежно. Ткань треснула. Она не отстранилась. Не дёрнулась. Только прикусила губу, когда холод коснулся кожи. Он смотрел на неё так, будто она была последним, что могло существовать в этом умирающем мире. — У тебя ведь... — начала она дрожащим голосом, — раньше никого не было? Он не сразу ответил. Кинжал лёг на пол, сброшенной маской. — Я ждал, — выдохнул он. — Тебя. Она вскинула на него глаза, полные не только удивления. Страх, нежность, прежняя боль и вера, что этот миг стал признанием. — Сумасшедший, — шепчет она, — мы могли умереть десятки раз... и всё равно... — Всё равно я бы выбрал ждать тебя. Даже здесь. Даже если всё это — бред, навязанный безумием. Он осторожно наклонился, и в его поцелуе теперь не было ярости — только отчаяние. Как будто он целовал свою погибшую жизнь. Или шанс её отвоевать. Нотт поддел её подбородок тонкими пальцами. — Когда же мы успели так измениться с тобой? — в его невероятно синих глазах Гермиона прочитала неподдельный ужас. — Помнишь ту нашу встречу у Запретного Леса, когда я пьяный возвращался после шашлыков? Я смотрел и верил, что чудо возможно. Гермиона кивнула, губы дрогнули в слабой улыбке, в глазах мелькнула горечь о потерянном. Её пальцы невесомо порхнули по созвездию родинок на скуле Тео, выше по тёмной дуге брови и ниже по чуть приоткрытым губам, прихватившим мизинец девушки, беря в плен, прикусывая, втягивая в горячий рот, проходясь языком по кончику. — Я тоже помню, — сказала она. — Тогда всё было по-другому. Но я... всегда боялась, что не успею тебе это сказать. Он обнял её, прижал к себе, как щит от войны, что бушевала внутри. — Говори сейчас, — прошептал он. — У нас только это сейчас. И они снова слились — не телами, а телом и памятью, жаром и сожжёнными мостами. Их дыхание путалось в темноте, а сквозь изнаночную стену кто-то будто пел — глухо, вдали: «Я наизусть запомню... все твои осколки фраз...» Комната, тканная забвением. Плотные шторы, рассыпающиеся от малейшего прикосновения, тянулись к полу, как тени мёртвых владык. Хризолитовый блеск стекал по стенам, отражаясь в мутных зеркалах, а малахитовая резьба на изголовье кровати будто шептала старинные клятвы на языке, забытом даже призраками. Тео лежал над ней, коленом раздвигая её бёдра, но не торопясь. Он был бесстыдно медленным. Обволакивающим, как яд. Как древний страх. Он хотел, чтобы она запомнила это откровение, гравюрой в собственной плоти. Гермиона стонала почти беззвучно, уткнувшись лбом в его ключицу, будто стыдилась звуков, вырывающихся из неё, и пыталась их спрятать. Он обхватил её подбородок пальцами, слегка отодвинул и развязно лизнул, оставляя на коже мокрый след. Хотелось вкусить её стыд запретным причастием и сорвать с неё невинность зубами, оставляя метки на теле и в эфире души. Заклеймив горячим узлом в собственном сплетении рёбер, проломленных её именем. Его костяшки пробежались по губам Гермионы. Наблюдая, как они приоткрываются, зубы влажно блеснули, податливо заглатывая его несколько пальцев. Язычок огладил, очерчивая слюной холодный фамильный перстень. Кожа Нотта горчила сигаретным смогом. Не сдерживаясь, приникла к его рту влажным, неловким поцелуем. Её язык скользил по нему с такой пугающей нежностью, что в горле стоял ком в осознании. Он был слишком грязен для этого касания, слишком сломан для такой святости. Гермиона Джин Грейнджер — его единственная святая, и он готов молиться ей вечность, простояв на коленях. Тело Нотта и каждая мышца ныли, ломаясь от скапливающегося напряжения. Он был почти спокоен снаружи, но внутри его внутренности знобило. Как заклинание на краю срыва. Он скользнул плотью, налитой тяжестью, вдоль её жарких складок и приглушённо простонал сквозь стиснутые зубы. Влагалище, влажное, тёплое, созданное для того, чтобы ломать его волю, сомкнулось на его члене нежно и мучительно, нетерпеливо сжавшись, втягивая глубже. Удовольствие нарастало током, замыкающим цепь, пробегая по нервам, ломая ритм движений, превращая фрикции в беспорядочные, захлёбывающиеся толчки. Пальцы его шарили по её дрожащей спине, впиваясь в кожу, оставляя на ней багровые следы желания и страха. Он чуть оступился и головка скользнула внутрь на дюйм резче, срывая с их губ синхронные разбитые докалена стоны. Теодор уткнулся лбом в её плечо, как в точку отсчёта, и, поддавшись инстинкту, рванулся бёдрами вперёд, утопая в Гермионе всецело, захлёбываясь её телом. Её внутренности дрожали, пульсировали, отзываясь на его голод. Тонкий стан выгнулся, в медовых глазах потемнело от прилива сколотых вспышек боли, сладости. Ногти Грейнджер впились в его спину до алых отметин. Рваный, ломкий стон сорвался с обкусанных губ. Где-то внутри раздалось эхо собственного стона. Низкое, тяжёлое, удовлетворённое, рождённое в самой глубине грудной клетки, и он вошёл глубже, теряя себя в этой блядской вселенной. До невозможности тесно. Какая же она была узкая. Он мучительно медленно отстранился и снова со шлепком погрузился в неё, наблюдая, как влажный от их общей смазки член проскользил внутрь. Сделал круговое движение, чувствуя бархат её сжимающихся складок, обволакивающих его с такой судорожной тоской, что Тео едва не застонал от желания кончить в этот момент. Гермиона сладко всхлипнула и сжалась сильнее. Её мышцы были ещё напряжены, когда он вновь резко качнулся и снова глубоко вошёл внутрь. Тео делал это сознательно грубо. Ему хотелось, чтобы Грейнджер прочувствовала каждую каплю его напряжения, ощутила, насколько безумно он нуждался в ней, и больше не пыталась сбежать, оставляя за собой кровавый след по стене. Он закинул её тонкие ноги себе на плечи, углубляя проникновение, сжимая её бёдра до россыпи синяков. Темп нарастал. Внутри него пульсировало что-то первобытное, чёрное, ненасытное. Он двигался, как если бы хотел стереть саму память о её прежней чистоте, выжечь след в ней, оставить метку, которую не вымоет ни одно очищающее заклинание. До сорванного в оргазме голоса, ставшего самой сладкой музыкой для Тео. Медовая радужка стала тонкой, теряясь в антраците, пальцы сжали простыни. В изнеможении Теодор навалился на девичье тело, придавив её бёдрами к мокрым простыням, чудом балансируя на дрожащих руках и чувствуя, как толчками отступает последнее напряжение. Кажется, при этом он громко и несдержанно стонал, как на распятии. Набухшие соски Его Кучеряшки манко окрапились кармином. Нотт влажно втянул по очереди их в рот, протягивая влажную цепочку. Левой рукой Нотт выводил узоры внизу живота, лаская клитор, дразня и очерчивая контур влагалища, но не проникая внутрь. Фамильный крупный перстень тяжело холодил нежные складочки. Грейнджер подалась бёдрами навстречу, но Тео вдавил её в матрас. Ему хотелось довести её до исступления, до спутанных мыслей и болезненного напряжения мышц. Тихий стон отразился от высоких стен спальни великого волшебника всех времён, когда Тео согнулся и провёл кончиком языка по нежным складкам, слизывая её возбуждение и ощущая её вкус. Так сладко пахнущий вязким, сладко-горьким грейпфрутом и небольшим процентом фиалок, что он не удержался и жадно впился в неё ртом, продолжая делать языком то, что мгновение назад творили с нею его пальцы. Выдох, срывающийся в стон. И Теодор повторил движение. Снова и снова, как в наваждении. Его член наливался кровью, тяжёлый, пульсирующий от напряжения, почти болезненно. Порыв дотронуться до себя сжигал изнутри, но он не позволял. Всё внимание было приковано к ней. К Грейнджер. Он лизал её жадно, проникая глубже, в желании растворить в себе остатки её воли, будто трахал её не только телом, но и нескончаемым голодом, что скребся у него внутри. Не моргая, вшивая на глазное дно, как Гермиона, в итоге сжалась всем своим существом и обильно кончила ему в рот, тонко вскрикнув и застонав. А Тео выпил её до дна, облизнув свои влажные губы как самую ахуенную награду. Он лёг рядом и притянул к себе размеренную Гермиону в объятия. Та дрожала в его руках от избытка всего. От него. Как будто вся она теперь звенела, натянутая, прозрачная, как хрупкое стекло. И Нотт держал её крепко, со священной одержимостью. Каждый его нерв, каждый вдох помнил её вкус. Запечатлел. Он уткнулся носом в её спутанные волосы и сжал сильнее. — Ты даже не представляешь... — прохрипел он, срываясь, слова резали ему горло изнутри. — Что ты со мной делаешь. Он чувствовал, как её дыхание выравнивается, как её тело сладко-разморенно в его руках. Склонился над ней, прижимая лоб к её виску. Двое лежали на широкой кровати, словно чужие для этого места и в то же время бесконечно в него вписанные. Гермиона, укрывшись его телом и темнотой, тихо дышала, положив голову на обнажённую грудь Тео. Его сердце билось под её щекой с той медленной ритмичностью, от которой хотелось забыть о мире за пределами этого мгновения. Нотт водил пальцами по её хрупким лопаткам, очерчивая тонкие линии, едва касаясь кожи. — Amor aeternum, — шепнул, выписывая пальцами руны. Буквы латиницы, невидимые, но ощущаемые, легли на её кожу горячим дыханием. — Чего бы ты хотела? — спросил он после короткой тишины. Голос был чуть охрипшим, будто боялся спугнуть её тёплое присутствие. Гермиона усмехнулась, не поднимая головы. — В Изнанке особо не разгуляешься, Нотт. Разве что... глотать пыль вместо ужина. Он тихо хмыкнул, наклоняясь к её шее. — Ты подарила мне свой первый раз, Гермиона, — сказал он негромко, почти с благоговением. — Я не могу не заклеймить этот день. Тёплые губы сомкнулись на её ярёмной вене, где под прозрачной кожей багровел след его зубов. Он втянул этот след в рот так, что Гермиона не сдержала тихого, дрожащего стона. Этот звук расколол его грудную клетку изнутри, заставив сердце сбиться с ритма. Она, смущённо, провела пальчиками своей узкой ступни по его голени — жест почти детский, неловкий и одновременно полный тепла. — Когда-то мы с дядей Алексом три года подряд пытались приготовить глёг... безалкогольный глинтвейн, — тихо сказала она, будто вспоминая другое, далёкое Рождество. — Он всегда горчил, но это был самый лучший напиток в моей жизни. Тео улыбнулся и провёл ладонью по её волосам, будто обещая то, что сам ещё не знал, как исполнить. — Значит, мы этим обязательно займёмся. Для него всё происходящее ощущалось так, будто кто-то бережно развернул шелестящую, пахнущую старой бумагой проекцию одиночества — и вплёл в неё тепло чужого колючего свитера, неуверенность прикосновений и шрамы, которые никогда не сидели по размеру. И впервые за всё это время он не чувствовал себя пустым. Через несколько часов, пробираясь по затхлым коридорам, они нашли полуразрушенный кабинет. Запустение было повсюду: шкаф, заваленный всяким хламом, словно превратился в жуткий музей. На полках, скособоченных от времени, хранились засохшие когти химеры, стеклянные банки с тусклыми, почти рассосавшимися в жидкости глазами неведомых существ, потрескавшиеся пакеты с костной пылью и сушёные крысиные хвосты, связанные в аккуратные пучки. Из-под порванного мешка торчали жёсткие, будто обугленные, перья неизвестной птицы. В глубине шкафа виднелась чёрная сфера — вероятно, застывшее сердце какого-то магического зверя, поблескивающее тусклым багрянцем, будто оно до сих пор помнило ритм жизни. Стол в центре комнаты давно прогнил, пропитанный влагой и тьмой. Но Тео лёгким движением кисти расчистил пространство, отбрасывая мусор в сторону, и вытащил котёл, когда-то служивший для зелий, а теперь для их будущего глинтвейна. — Сойдёт, — тихо пробормотал он и начал собирать ингредиенты: пряности и фрукты, часть из которых принёс заранее с кухни, часть отыскал среди странных запасов этого кабинета. Гермиона, не обладающая рунной беспалочковой магией, занялась уборкой вручную. На ней был только его колючий, растянутый свитер и ботинки на босу ногу. Она встала на цыпочки, чтобы смахнуть пыль с верхней полки, и в этот момент ткань свитера чуть задралась, открывая бледную фарфоровую полоску кожи бёдер и край чёрных трусиков. Васильковые глаза Тео буквально приросли к этому виду. Пальцы дрогнули, будто кто-то невидимый пустил по ним Империус. Он чувствовал, как в её коже, в каждом движении, в каждом выдохе уже вшит его собственный аромат можжевелового дыма и бессонных ночей Изнанки. Он с трудом заставил себя вернуться к котлу. — Ты... осторожнее, — выдохнул он, наблюдая, как она режет апельсины старым ножом. — Ты можешь обжечься. Или порезаться о кинжал, он же тут же лежит, Гермиона... Не успев договорить, Тео резким движением выхватил кинжал у неё из рук. — Дай я сделаю, — буркнул он, отступая к котлу и принимаясь сам нарезать фрукты. — Так будет безопаснее. — Серьёзно? — голос Гермионы сорвался на злое шипение. Она шагнула к нему и, вцепившись в рукоять, рывком выдернула кинжал из его пальцев. — Не смей обращаться со мной как со стеклянной, Нотт! Тео растерянно моргнул, явно не ожидая такого напора. — Я просто... — начал он, но замолчал, потому что звучало бы неправдой. Гермиона всё так же прищурилась, сжав кинжал так, что костяшки пальцев побелели. — Я не фарфоровая кукла. Перестань контролировать каждый мой шаг, — сказала она тихо, но в голосе звенела ртуть. Нотт не мог оторвать взгляда от её рук, от того, как бледные пальцы держат нож, как она кусочками бросает фрукты в котёл, где тихо шипела смесь пряностей и сока. Он чувствовал, что всё его тело напряжено, словно струна. И чем ближе она оказывалась, тем сильнее в голове звучала одна, болезненно острая мысль: быть в Гермионе — это ощущение целостности, как будто весь мир и вся суть его блядского существования слились в один росчерк. Он ловил себя на том, что мечтает сейчас нагнуть её над этим древним столом, задрать собственный свитер, обнажая молочную кожу в бледной россыпи веснушек, ощущать её тихое дыхание до срывов, несвязный горячий шёпот, наблюдать расширение зрачков. И инициалы H.G., вырезанные на его ключице, вспыхнули кипенной болью — как напоминание о том, чья она. Грейнджер заметила, как он замер, и, не удержавшись, бросила в него взгляд с едва скрытой досадой. — Тео, если ты ещё раз сделаешь такое лицо, будто я вот-вот разобьюсь, я... — вздохнула и вернулась к котлу. — Просто перестань. Мы же готовим глинтвейн, а не зелье из «Руководства по ритуальным убийствам». Он сдержанно улыбнулся, чувствуя, как хочется одновременно смеяться и схватить её, уткнувшись лицом в её кучерявую макушку, вдыхая грейпфруты. Но вместо этого шагнул ближе и обхватил ладонями её запястья, мягко останавливая. — Тогда, давай хотя бы сделаем это вместе. Она кивнула и позволила ему направить её руки. И на какое-то мгновение, пока в этой заброшенной комнате Изнанки стало теплее, чем где-либо за всё время их заточения. Пряности медленно пропитывали воздух: корица, гвоздика, сушёные дольки яблока, капля мёда. Тео приподнял котелок, помогая перемешать. Гермиона шевельнулась, чтобы дать ему место, и вдруг его локоть задел её плечо. Мгновенная искра от соприкосновения. — Как твоя палочка? — спросила почти шёпотом. Он замер, шум вдоха прервался. — Не палочка, а щепки. Когда мы рухнули у леса... я услышал хруст. Потом только обломки. — Нотт отвернулся, будто глядя в огонь. — Зато теперь к нашей кудрявости и гениальности добавляется ещё кое-что общее. — Мы оба беззащитны? — Мы оба безоружны, — поправил он. — Но не без силы. — Как ты научился владеть рунной магией на таком высоком уровне? — Это... — слизеринец чуть пожал плечами. — Это было со мной давно. Отец... он учил меня, когда мне было шесть. Может, и раньше. Рунную магию. — Он что, хотел, чтобы ты стал артефактором? — Нет. Он знал, что Волдеморт придёт за мной. — голос стал ровнее, жёстче. — Но он не хотел, чтобы я стал Пожирателем. Он знал, что я должен уметь исчезнуть. Спрятаться. Или убить первым. Тишина повисла между ними. Девушка не смотрела на него, но чувствовала его тихое приближение. Он не отступал — наоборот. Защищал. Так как привык. — Значит, портал не сработал, — задумчиво произнёс он. — Кто-то помешал. На той стороне. — Амбридж, — произнёс имя с отвращением. — Либо она, либо кто-то под её контролем. Нам нужен другой путь. Или... мы можем попробовать найти заклинание, которое расчистит путь. Оно может быть только в Запретной секции. — Или в памяти замка, — шепнула Гермиона. — Если Изнанка хранит следы того, что было. Глинтвейн начал медленно пузыриться. Тео поднял котелок, достал заранее очищенный бокал. Осторожно налил. Багровая густая жидкость окропила стеклянные стенки, источая пряный аромат. — Ты заслужила почётное право быть дегустатором, Кучеряшка. — Он кивнул на стол. — Садись. Гермиона запрыгнула, смяв под собой покрывало пыли. Тео приблизился. Поставил бокал рядом, но не отдал сразу. Вместо этого поставил руки по бокам от неё. Словно в капкан. Ловушка, но мягкая. Он не дышал. Смотрел, не моргая. Она взяла бокал. Медленно поднесла ко рту. Сделала глоток. Глаза её на мгновение прикрылись — вкус был горячий, глубокий, с ноткой хвои и детства. Она не удержала лёгкой улыбки. — Вкус- Несколько вишнёвых капель скатились по её подбородку. Он не дал им упасть. Наклонился медленно. Так, словно каждое его движение было вырезано из темноты. Его язык коснулся её кожи — чуть ниже губ. Плотно, тягуче, горячо. Скулы Гермионы вспыхнули. Она сжала бокал сильнее. — Вкусно, — прошептал он. — Вкусно, — отозвалась она, глядя ему в глаза. Мёд и васильки идеальная гармония в этом хаосе.