Откуда ноги растут.

И снова снег под подошвами поскрипывает, похрустывает, а Ленка рот разинула, да взглядом уткнулась в небо, на котором, в сказочно-глубокой синеве уже появляются первые искорки звёзд. Совершенно за дорогой не глядит - в руку Тимки вцепилась, и веди её куда хочешь. А сама думает, что, как только окажутся они дома, в комнате своей, которая ей уже стала родной, так сразу за стол сядет, и обязательно на бумагу перенесёт всё это: парк облетевший, и небо - высокое-высокое. Про это её увлечение - унизительное, бабское - никто, кроме Тимки не знал. Раньше Ленка за бумагу и краски мать родную могла продать. За любую работу хваталась: и огороды соседям помогала полоть, и к учителям ходила, квартиры убирать да бельё стирать. Те, наверное, думали - жрать нечего, на кусок хлеба себе зарабатывает. Но нет - Ленка птица гордая, за пожрать спину гнуть бы не стала. А вот по копейке насобирать заветный рубль, а потом снести свои же кровно заработанные в местный канцелярский киоск, и разжиться там чистым альбомом и коробочкой дешёвых красок - вот это другое дело. Бывает, захватит душу печаль-тоска, а прикоснётся к листу карандашным грифелем, вдохнет запах новеньких беличьих кистей - и легче сразу. Сейчас-то, конечно батрачить, чтоб на краски эти заработать, ей не надо - Тим, в первый же день ей пять рублей выдал, и в магазин её отправил - мол, покупай, что хочешь. Ленка наглеть особо не стала - понимала, что брательник деньги не печатает. Так, по мелочи взяла, альбом, карандаш с ластиком, да краски - большую коробку, увесистую - не удержалась, никогда до этого такого роскошества не видела. Каких только цветов там нет - офигеть! Тим посмеялся тогда с её восторгов, и сдачу назад не взял - сказал, что это ей на будущее, когда она это изведёт. А как деньги кончатся, то пусть не молчит в тряпочку, а нормально просит - уж мелочь на это её увлечение у него всегда найдется. Ленка тогда фыркнула - тоже, богатый Буратино вылупился. Ей раньше за эту "мелочь" надо было неделю по соседям таскаться, руки рвать, а для него - мелочь. Выходит, и вправду, Тимка в люди выбился, и теперь как люди они жить будут... Ну, значит и она, Ленка, не пропадёт - выучится, и человеком станет. Тем более, что за ней Тимка стоит. - "Лоб расшибëшь - жалеть не буду!" - слышит она флегматичный голос брата, который хватает её за шкирняк, не давая полететь через очередную колдоëбину и взаправду себе руки-ноги переломать - "Давай, вертайся в сейчас, почти пришли!" Ленка бошку опускает и по сторонам озираться начинает. Видит - какая-то многоэтажка, а внутри музыка, топот и смех. Эт чë, клуб местный что-ли какой-то? Ну, хорошее дело. На танцы, выходит, привёл её - так бы и сказал. А то - увидишь, увидишь... Только чего эт он остановился и её придержал - ждёт, что-ли, кого? Невдалеке мелькнула стрёмная и противно-знакомая шапка - "петушок". Ëб твою мать - Суворов, хрен с горы, сюда же пожаловал. Ну пусть только подойдёт - давно уж кулаки чешутся врезать, даже слова Тимкины сейчас не преграда. А Тим-то оживился - всё к нему какая-то пацанва подходит - и мелкие, и длинные, и лысые, и белобрысые. И все с ним ручкаются, чё-то наперебой ему втирают, руками размахивают. И Тимка им отвечает, и улыбается. Руки ей на плечи положил, и представляет её на право и на лево: вот мол, сестра моя, Елена. А пацанва глянет мельком, и дальше свои тëрки тереть. Оно и понятно - Ленка на бабу особо не похожа, скорее на кошку помойную, которую в дом взяли: отмыли, расчесали, а она как была тощая и дикая, так и осталась. Да и Тима они, похоже, уважают и побаиваются - пара мелких, по виду младше неё даже, чё-то не поделили, загоношились, а Тим только зыркнул, рта раскрыть не успел - а они уже, как тараканы, разбежались в разные стороны. А Тим всё что-то со своими трëт, а ей рукой показывает - отойди, мол, но чтоб я тебя видел. Ну, она и отошла, и за колонной встала - так и брата видно, и стоять рядом с этими ненормальными не надо. - "Ты чë?" - голос откуда-то сзади раздаётся. Ой блять, опять этот полководец не доделанный! - "Чë надо?" - Ленка исподлобья на врага смотрит, говори сквозь зубы и кулаки сжимает. Он ей с первого дня не понравился - противный и наглый. Вражда, по факту, из-за хуйни случилась, да только терпеть, а уж тем более прощать такое Ленка не намерена. А дело было так: тогда, на физре, их на две команды разделили, да в баскетбол гонять заставили. А удар у Ленки прицельный, жёсткий, а уж когда разойдётся - лучше к ней и вовсе на пути не попадаться. И вот ведёт она мячь, крутит его туда- сюда, а сзади, прям в затылок дышит - соседка её по парте. Не сказать что прям сильно мешает, но отвлекает - всё старается лапками своими мячь из рук выбить. Тут кольцо перед глазами маячит, а вокруг какая-то мелочь бесцветная скачет - ну вот и кому это понравится?! Ленка тогда мячь Серёге послала, а сама как развернулась, да и двинула ей локтем в глаз: ибо нехрен лезть, если играть не умеешь. Лучше бы так своё кольцо защищала, как за ней по всей площадке носилась. Ну, у той, естественно, синяк на пол-физиономии, слезы, сопли. Её - в медпункт отправили, саму Ленку - на скамью запасных, до конца урока. Да ещё потом физрук - старый и усатый как таракан - ей все мозги вынес - играть, мол, по правилам надо, а не руками махать почем зря. А после уроков к ней и подошёл этот Суворов - хрен знает, в их параллели он учится, или в другой - и начал ей предъявлять, что якобы не хорошо она сделала, девчонку ни в чем не повинную обидела. Ленка своей вины не чувствовала и извиняться отказалась. Всё же честно было: девка - ровестница, со спины на неё она не нападала, лежачей не била - нет зделать её, Ленкиной вины. А то, что мелкая и тощая - соплëй такую перешибëшь - так это её проблемы. А Суворову нехрен в бабские разборки вмешиваться, а то титьки вырастут и "хозяйство" отвалится, о чём она ему и сказала. А дальше - то-ли он её в бок ткнул, то ли она ему по лбу врезала - в общем, скатились они со школьного крыльца, и продолжали в снегу меситься, не обращая внимания на визги мелко ты, которая вокруг носилась. Неизвестно, чем бы всё закончилось, если бы Тимка тогда не пришёл её встречать. И вот опять он, предъявить ей что-то пытается - да хрен там плавал, не будет она перед этой немочью белобрысой извиняться, пусть и не думает. - "Чë ты тут стоишь?" - вот же ж, заноза в заднице, а! Неймётся ему! - "Надо - и стою! Место тобой не куплено!" - "Нормально отвечай!" - не унимается, дурень упëртый. - "Я тебе кто? Правильно, никто! Так что нехрен мне допросы чинить! С самкой со своей так разговаривай, понял?!" - внутри уже жжёт, беснуется кровавый огонь, предчувствуя хорошую драку. Эх, жалко, Тим рядом - опять растащит, а дома ей всыплет по самое не хочу. Не ремнём конечно - он никогда сестру не бил, может, по детству только подзатыльники давал, чисто в воспитательных целях. Но мозг вынесет - будь здоров. - "А ты только при брательнике такая смелая?! Тьфу, баба и есть баба - не мозгов, не сисек, а гонору-то..." - и Суворов куда-то вперёд всматривается, словно ждёт кого-то. - "Чë сказал?!" - ну всё, теперь можно: раз - и нос, два - в ухо, три... - нет, заломил руку. Ну ничë, вторая-то свободна: раз - за шею, два - коленом по самому мужскому! Увернулся - ну, получай, скотобаза такая! Как со ступеней слетели - неведомо, да только в рассудок пришла, когда кто-то их по разные стороны растащил и в лицо ей горсть снега сунул. Только тогда кровавая пелена с глаз спала. Глядит Ленка - у Суворова нос расквашен, у неё самой - локоть ноет нещадно. Суворова какой-то хрен бритоголовый держит, а её - другой - высокий, темноволосый. И руки у него - большие, и какие-то тёплые-теплые. Ленка голову задрала - матерь котья, ну и глазищи! Красивууущие... В сентябре лес, после дождя, весь покрыт такими озерцами - прозрачными и чистыми, а в них, сквозь толщу воды, жёлто-коричневые листья проглядывают. А ещё если чай чёрный на солнце поставить, и дать лучам через стакан пройти - точно такой же цвет будет. А на голове - кудри. Не шапкой, а каким-то ворохом лежат, буд-то их небрежно рассыпали, а они и легли, да так красиво, будто так и должны были. Ну и красавец - может, даже красивее Тимки... Тьфу ты, блять! Этого ещё не хватало! Пацан как пацан. Ещё и старый, у тому-же. Это, наверное, она когда падала, бошкой сильно ударилась, вот у неё всё и плывёт перед глазами. А этот смотрит, пристально-пристально - глаз не сводит, и всё улыбается - широко, открыто. И глаза эти чайные сужаются, в уголках морщинки - и нос морщит, с парой царапин на переносице. А затем как рассмеëтся - аж уши закладывает: - "Князь, ты кого к нам привёл то? Это ж не баба - ведьма!" Князь, это кто, Тимка, что-ли? А она - Ведьма, получается?! - "На себя посмотри!" - огрызается, а сама чувствует, что краснеет. И добавляет, припечатывая - "Осëл!" - "Э, а с чего это я осëл?!" - и в глазах, до этого смеющихся, искры гнева появляются. - "С того, что уши у тебя длинные, и грива кучерявая! Поэтому и осëл!" - и отскочила, завертелась волчком, и язык показала до кучи. - "Ведьма и осëл! Какая прелесть!" - влез тот, кто впереди стоял - высокий, усатый, грудь в орденах - воевавший, выходит. Только вот что он тут делает. Похоже, он у них главный - вон, даже Тим его слушает: тот ему что-то сказал, и тот вышел, Ленку за руку схватил да в сторону отвёл. Тот, который её держал, на Тима посмотрел пристально: - "Князь, ты свою девку научи язык не распускать, а то можешь огрести за то, что он у неё как помело работает! Ладно я, а если она завтра Зиме такое скажет, или ещё кому?!" Ленка стоит - очи дóлу. Вот уж не думала, что так серьёзно всё. А выходит, что и брата подвела, и самой себе клеймо навесила. - "Ладно, пацаны, айдате, там уже народ собрался. Князь, ты чë дня со скорлупой - заодно и за этой присмотришь. Пока не пообтесалась, за ней глаз да глаз нужен!" - хлопнул в ладоши усатый вояка, и все повалили внутрь, в тёплое помещение. - "Слыш, Ведьма, а может с танцуешь со мной сëдня, а?!" - вдруг задорно подмигивает ей "Осëл". - "А больше тебе ничего не надо?!" - фыркает Ленка, и ей, вдруг, впервые в жизни становится неуютно от своей дерзости.