Часть 11

Дмитрий

Дмитрий двигается на автопилоте, спускаясь вглубь себя. Он и не вспомнит, как давно был настолько выбит из колеи, что даже собственный «комендант» в голове не в силах заставить подняться с колен. Он заставляет, принуждает себя держать лицо. Ему не нужна чужая жалость. Нет ничего хуже, чем дать своем отряду возможность почувствовать своего командира уязвимым, слабым… Он не только человек, который отдает приказы и принимает непопулярные решения. Не тот, кто занимает отдельную комнату, когда все спять в общей. Не тот, о ком за спиной говорят шепотом, если вообще говорят… Он тот, кто в критической, страшной ситуации не потеряет контроль над собой. Кто возьмет свою задницу и задницы остальных в кулак и заставит выжить любой ценой. Тот, кто думает о своих людях. Отвечает за них… Этому Дмитрия учил отец едва ли ни с молодых ногтей. Отец — вот человек, который стал идолом, образцом, недосягаемым идеалом. А в итоге… Дмитрий игнорирует вопросы, пропускает мимо ушей чужие комментарии и тем более шутки. Постепенно отряд стихает совсем, переговариваясь между собой негромко и избегая лишнего контакта с генералом. На машины накинуты маскировочные белые чехлы, чтобы они не привлекали внимания на снегу. Необходимое снаряжение, провизия, оружие и военно-бытовые приборы — все погружено в сумки и рюкзаки так, чтобы пропихнуть их через вентканалы и ничего не повредить. Внутри, в ставших склепом стенах лаборатории, стихают абсолютно даже те, у кого до этого было хорошее настроение. Генерал одергивает себя едва ли не каждую минуту, заставляя сосредоточиться. Злится на себя за слабость, но тут же прогоняет эти мысли, чтобы не отвлекали. Приходится напоминать себе, что в любую минуту могут появиться зараженные и оборвать их жизнь. И тогда он и только он будет виноват. А его работа — предвидеть и действовать на опережение. Занятый своей внутренней борьбой, Дмитрий и не замечает, как они добираются до того места, где оставили Грега и девушек. На сердце делается легче, когда он понимает, что с ними ничего не произошло. Отряд переговаривается шепотом и иногда поглядывает на Дмитрия или на Анну. Заговорить не решается никто — даже Грег, который знал генерала дольше всех в отряде, не считая, конечно, Анны. А она как раз подходит — но с правильным вопросом, будто хорошо знает, что лучше всего сейчас генералу будет отвлечься на работу. Их негромкая перепалка занимает не дольше обычного, в полной тишине отряда кажущаяся криком на всю комнату. — Лестер, Ноа — идете со мной. Кэролайн, покажешь дорогу. Не раскладывайтесь здесь, возможно, сменим место для лагеря. Остальные — помогите Анне собрать папки, мы берем их с собой. Никто не вздумал возразить. Каждый молча отправился выполнять свою задачу, а развед-группа выдвинулась в сторону лаборатории, о которой говорила Кэролайн. На фоне всего, что происходило в душе и в сердце генерала, он ослабил свой надзор за ней. Отчасти, потому что следить становилось трудно, учитывая возможность нападения зараженных или, что хуже, незваного безымянного гостя, а отчасти, потому что необходимость оставаться сосредоточенным забирала последние силы. Ему просто-напросто было не до неё. И ни до кого вообще. Лаборатория оказалась недалеко и представляет собой улучшенное и супер оснащенное помещение морга, и генерала обдает легким флером дежавю, стоит ему оказаться внутри. Ни жилые, ни рабочие отсеки не тронуты — сотрудники будто бы ушли только что, а кто-то заботливо рассыпал на все поверхности пыль. И только. — Чисто. Возвращаемся и забираем вещи и отряд. Расположимся в комнате для персонала, — принимает решение Дмитрий. Им хватает часа, чтобы перенести вещи и разместиться. Улучшенные, почти бесшумные генераторы обеспечивают минимально необходимым количеством электроэнергии, чтобы отопить помещение, зарядить необходимые приборы, обеспечить освещение пополам с ХИСами и приготовить на всех еду. Генерал вместе с Грегом выстраивают расписание дежурств на ночь, всем членам отряда запрещается покидать стены лаборатории без сопровождения. И сам генерал первым же нарушает собственный приказ, отправляясь в кабинет отца. Здесь было ровно так же, как несколько часов назад, когда они только вскрыли кабинет. Дмитрий заходит внутрь и прикрывает за собой дверь. Какое-то время он снова стоит как вкопанный, но потом всё же пересиливает себя и шагает вглубь кабинета. Дмитрий с интересом рассматривает стеллажи с книгами, рамки на стене. В последние месяцы своей жизни отец вел ровно такую жизнь, которую ещё помнил Дмитрий: ничего лишнего. Если книги — то уставы и законы. Если рамки — то только грамоты и медали. Здесь ничего не напоминало о том, что у него была семья. Даже на столе, к которому Дмитрий подходит медленно и опасливо, не было ни одной семейной фотографии, детского рисунка или чего-то в этом роде, как это было у обычных людей. Пачка сигарет, пепельница, ручка и листок с последней волей. Дмитрий берет его в руки и пробегает глазами по строчкам, которые до этого читала Анна. — Даже перед смертью ты отдаешь приказы, — вдруг говорит негромко Дмитрий и кладет листок обратно. Ни ему, ни Анне не хотелось забрать его с собой. Вдруг, Дмитрию на глаза попадается один из ящиков стола, который приоткрыт. Это выбивалось из привычного уклада, поэтому Дмитрий тянет его за ручку на себя. Ящик пуст, но посредине лежит та вещь, которую мужчина никак не ожидал там увидеть — плеер. Обмотанный проводными наушниками. Сведя брови к переносице, Дмитрий достает его и с интересом рассматривает в тускнеющем свете ХИСа. Он переводит взгляд на тело отца и что-то невыразимо меняется в его лице: от невыносимой тоски до щемящей боли. Дмитрий выходит, до щелчка запирая дверь. ХИС в кабинете несколько раз мигает и, наконец, гаснет, погружая кабинет генерала Кирсанова в вечную темноту.

***

Если кто-то и замечает отсутствие генерала, то не решается задать вопрос. Анна занята с остальными обустройством лагеря. Дмитрий делает небольшой обход, отмечая кто и что делает, а после уходит к себе: по традиции ему была выделена отдельная комната, которая была крохотной, но здесь был стол и диван, а большего ему и не нужно было. Приятным бонусом была большая карта СССР, кем-то повешенная прямо над диваном. Может быть, она помогала заснуть?.. Краешек карты оторвался от стены и повис, навевая на комнату какую-то тоску и покинутость. Пошарив по столу, а после подойдя ближе и оперевшись коленом о диван, Дмитрий восстанавливает справедливость, воткнув в уголок потерянную кнопку. Отойдя на пару шагов, он осматривает результат — будто бы он мог поправить не просто карту, а что-то в своей жизни. Комнатка маленькая и герметичная, и температура набирается до сносной очень быстро. Генерал снимает пальто и вешает его на крючок, а после достает из кармана свою находку и садится за стол, непривычно сгорбившись и округлив спину. Он не торопится. Проводит пальцами, аккуратно разматывает идеально скрученные провода и стирает пылинки с уголков экрана. Сколько лет этому раритету? Пять? Десять? Больше?.. Как давно ушла эпоха плееров?.. Помедлив ещё немного, Дмитрий, наконец, нажимает на кнопку питания, выжидая положенные три секунды. И уже собирается убрать палец, как маленький экранчик вдруг ярко загорается, демонстрируя чудеса жидкокристаллических мониторов прошлого века. Дыхание перехватывает, и сердце гулко ударяется в грудь. Дмитрий почему-то оглядывается, будто кого-то мог привлечь такой яркий свет в закрытой комнате. Батарея показывает ровно половину заряда, Дмитрий непроизвольно усмехается: похоже, эта штука могла пролежать здесь ещё один год. Он вставляет один из наушников в ухо, оставляя второе открытым на тот случай, если понадобится отряду, и нажимает плей. Музыка в постапокалиптическом мире стала чем-то почти забытым, лишним. Все думали только о том, чтобы выжить: как не замерзнуть, не стать жертвой зараженного, не помереть от жажды или холода. Даже в Столице, где жизнь, казалось бы, максимально была приближена к жизни до катастрофы, каждый был загружен работой так, что мог только без сил валиться спать. Да и тратить с таким трудом добытое электричество на зарядку плееров или телефонов было жалко, а телефон без интернета и вовсе был в этом плане бесполезен. Бутылка водки возникает перед лицом Дмитрия, как вытащенный из шляпы белый кролик. Хотя, на белого кролика в этом случае больше тянула Кэролайн, которая оказалась в его комнате без объявления войны. Генерал стягивает наушник и убирает плеер в сторону стопок с бумагами. Он с недоумением смотрит на Кэрри, сведя брови, как это обычно бывало в её присутствии. Девушка, меж тем, ставит водку на стол и, обойдя стол, присаживается на него, оставаясь к Дмитрию и входу спиной. Она задает вопросы, но генерал только молчит, будто бы оглох. Аккуратно отодвигая стул, Дмитрий встает с места и выходит из кабинета. Но примерно через десять секунд он возвращается, держа что-то в руках, и закрывает за собой дверь. Садится. Ставит на стол две армейских кружки из нержавейки и кладет маленькую плитку шоколада. Откручивает крышку с бутылки и, не заботясь об аккуратности, наполняет сперва одну кружку, — побольше, — и плескает немного в другую. Резким жестом подталкивает вторую кружку в сторону Кэролайн вместе с плиткой шоколада, и только теперь поднимает на неё взгляд. Он другой. В нём больше нет холода — просто пустота. — Пей, — говорит он, а после в три или четыре крупных глотка опустошает до дна свою кружку. Зажмуривается, с силой проводя казанком указательного пальца по губам, и только потом вдыхает. — Ты хотела знать, откуда шрамы на спине, — вдруг начинает он спокойным, непривычным тоном. Делает паузу. — Отец наказывал меня лет с шести за любую оплошность. Дома стояло ведро с водой, а в нем несколько прутьев, он делал их сам — не знаю, откуда научился, наверное у прадеда. А бил он на совесть — бил везде, куда попадет. Анну он не трогал, поэтому её наказания доставались мне. Я хотел его убить, мечтал о его смерти. Дмитрий смотрел в пустоту куда-то перед собой, будто бы был где-то совсем не здесь. — Издевательства прекратились только когда я поступил в военную академию. Всем говорил, что упал на разбитое стекло, стыдно было раздеваться перед остальными. А последний раз он бил меня уже каким-то стальным прутом, что попалось под руку. Из-за этого… — Дмитрий подвинул плеер на середину стола, чтобы Кэролайн могла его разглядеть. — В академии было запрещено иметь хоть какие-то личные вещи, помимо совести и чести, но парням как-то удалось протащить плеер в казарму. Я выиграл его у одного из страших в карты, а он сдал меня командиру. Отец, конечно же, сразу узнал. Он был в ярости… Но тогда я уже мог постоять за себя. Это был первый раз, когда я ударил отца. И последний, когда он посмел меня трогать. Дмитрий глубоко вдохнул полной грудью, а затем снова налил водки. Но уже только себе. — А сегодня я нашел его у него кабинете. Он снова залпом выпил содержимое кружки и ненадолго зажмурился, ставя стакан на место. — С остальными всё просто: зараженные. Когда всё закрутилось, пришлось быстро приспосабливаться к их тактике боя, поведению… Это особенно сложно, когда перед тобой вроде бы ещё твой друг, но уже и твой враг. И ты отступаешь до последнего, надеясь, что это изменится, и тебе не придется стрелять ему в лицо. Генерал посмотрел на Кэролайн. Взгляд был спокойный, но только безумно, смертельно уставший. — Ещё ты спрашивала, почему генерал. Я не соврал: это не звание и не позывной. Это необходимость… просто потому что больше никто не подходил на эту роль лучше меня. Да никто и не стремился. А репутация Алексея Кирсанова распространялась далеко за пределами Сибирии. Он пожал плечами будто бы безразлично. — Знаешь, я ничего не почувствовал, когда увидел его там. Только понял, что на самом деле ему всегда было страшно. Собственный страх заставил его сделать из меня того, кем я являюсь. И кем не являлся, но всегда хотел стать он сам. Если бы не он — я бы ни за что не выжил ни во время, ни после катастрофы. Так что с одной стороны, он испортил мне жизнь. А с другой — он её спас. Также у меня и с тобой. Его взгляд вдруг стал более осмысленным, когда он зацепился за глаза Кэролайн. Он выждал небольшую паузу, чтобы смысл его слов дошел до девушки. — Доверие - очень хрупкая штука, Кэролайн. Чтобы завоевать его, может уйти вся жизнь. А чтобы разрушить — несколько слов, — он не сводил с неё взгляда. — Я думал, мы на одной стороне. Хотел тебе доверять. А теперь чувствую себя преданным. Почему? — он чуть прищурился, глядя на нее каким-то загадочным мягким взглядом. — Будь ты на моем месте, как бы ты поступила? Затем, опустив взгляд, включил плеер и, вставив один наушник себе, протянул второй Кэрри, будто бы не хотел слышать её ответа или решил дать ей время поразмыслить. Когда она вставила наушник, Дмитрий нажал плей и уже не сводил с девушки взгляда, будто желал прочитать каждую мысль, которая будет в её голове.

Лэйн

За спиной раздается скрип ножек стула, шаги, и через пару секунд Лэйн остается в полной тишине. Ежится, втягивая шею в плечи, но продолжает сидеть неподвижно. Нужно дать ему время. Нужно дать себе время. Она ведь пошла на мировую, сделала шаг навстречу, а Дмитрий не из тех, кто будет игнорировать что-то подобное. Ему ведь тоже надо во всем разобраться, а Лэйн, на данный момент, единственный ключик к разгадке. Оба это понимали, и необходимость разрешить их недопонимание уже буквально висела в воздухе. Дмитрий возвращается быстро, и Лэйн лишь едва слышно выдыхает, чувствуя, как ненужный груз переживаний осыпается с ее плеч. Рядом с ней возникает кружка и плитка шоколада, на что девушка удивленно округляет глаза. Кажется, идея с водкой пришлась как нельзя кстати, раз кружек, в итоге, оказалось две. Девушка поднимает голову на Дмитрия и пристально, едва ли не жадно следит за тем, как он сначала разливает водку, а затем лихо опустошает свою кружку. Она делает то же самое, даже не глядя в сторону шоколада, только едва морщится, когда знакомое жжение заполняет ее нутро до самого желудка. Дмитрий начинает говорить, и Лэйн так и замирает, держа кружку где-то на уровне своей груди. С каждым его словом пальцы сжимаются на тонкой ручке все сильнее, она чувствует, как все ее тело буквально каменеет, когда она слышит эти ужасные слова. Слова, которые, возможно, не слышал раньше никто другой. Ее сердце тяжелеет от боли, мерзости и сочувствия, которые смешиваются в единую плотную и вязкую массу. В словах Дмитрия скрыто столько боли, хоть он и прячет ее за спокойным, невероятно уставшим голосом, но Лэйн знает — как никто другой знает — что внутри этот тихий голос звучит, как отчаянный крик о помощи. Той, которую никто и никогда не сможет оказать. Потому что никто не в силах изменить прошлое, и с его последствиями приходится жить. И живешь ли ты, по итогу, жизнь свою или чужую — это всегда загадка. Лэйн переводит взгляд на плеер. Эта маленькая вещица теперь выглядит чем-то лишним, не вписывающимся в реальность, будто случайно попала сюда из параллельного мира. И Лэйн чувствует себя точно так же. Не она должна была услышать все это. Не ей должна была принадлежать теперь чужая тайна. Она кусает губы — нервно, до боли, чувствуя вину за то, что сделала. За то, что, черт возьми, продолжает делать. Она обманула Дмитрия дважды, тут он был прав, а теперь пришла, словно чума, и спрашивала с него про доверие, как будто имела на это хоть какое-то право. Она молчит, когда Дмитрий задает ей последний вопрос. Чувствует себя прижученной у доски школьницей, которая не смогла решить простейшую задачку, но мужчина будто и не ждет ее ответа, а только протягивает наушник. Лэйн берет его дрожащей, будто от холода, рукой и осторожно вставляет в ухо. Музыка играет тихо, но так, чтобы различалось каждое слово, и в какой-то момент она чувствует, как сердце начинает биться чаще, словно трескается та корка льда, что последний год медленно разрасталась все сильнее и сильнее вглубь. Она вскидывает голову и слегка приоткрывает губы, будто в немом вопросе. Зачем? Зачем рассказывать ей все это? Зачем включать именно эту песню? Зачем смотреть так, словно вокруг больше ничего не имеет значения? Только ее ответ, который она так и не может дать. Когда мелодия заканчивается, она едва ли не вырывает наушник резким движением руки. Снова опускает взгляд в пол и мечется, словно канарейка, запертая в клетке. Ей тошно и больно от того, что внутри что-то ломается, трескается, как старая масляная краска, которой выкрашены все стены в ее морге. Если Дмитрий умел пытать, то для нее он выбрал пытку самую жестокую из всех. Она бы выдержала любую боль, ломай он кости и выкручивай суставы, но он просто стоял молча. Стоял и смотрел на нее так, будто ужасно разочарован. Она делает шумный вздох, все еще избегая его взгляда, и, повинуясь какому-то совершенно неясному самой себе порыву, садится на край единственного дивана. Сердце заходится пуще прежнего, когда она вытягивает руку в сторону и все же поднимает взгляд на Дмитрия. — Садитесь, — выпаливает она — резко, нервно, будто совсем не думает, что говорит, чтобы не начать сомневаться. — Не задавайте вопросов, просто… Лэйн осекается, но ее взгляд становится таким пронзительным, что она, кажется, даже не моргает. Она тоже ждет. Ждет, пока Дмитрий сядет чуть поодаль. Хмурит брови и, подсаживаясь вплотную к его боку, своей худой рукой обнимает его за плечи, вынуждая улечься головой на свое собственное. Ей страшно, неловко, странно, но этот жест кажется ей таким необходимым именно сейчас. Тонкие пальцы осторожно вплетаются в темные волосы, и Лэйн щекой прижимается к чужой макушке. Внутри нее все горит так, словно выпитую водку кто-то подпалил спичкой, но ей все равно. Все равно даже на то, что ухо Дмитрия находится сейчас так близко к ее грудной клетке, что он обязательно заметит то, как бешено колотится ее сердце. — Лэйн, — коротко и тихо произносит она, когда понимает, что Дмитрий не хочет отстраняться. — Мое имя. Лэйн Портер. Она замолкает, и в комнате повисает тишина. Плотная и мутная, словно болотная вода, в которой они оба медленно и упорно тонули. Ее взгляд тускнеет, расплывается, когда она устремляет его в единственную точку на грязном полу, пальцы едва двигаются от холода и напряжения, но Лэйн все равно невольно, почти на автомате, продолжает поглаживать ими чужую голову. Пытается сделать движения мягкими, заботливыми, словно хочет собрать на кончиках своих пальцев чужие тяжелые мысли. — И я никогда не смогу быть на вашем месте, — ее голос тихий, слабый, но Лэйн все равно силится ответить, хоть и едва находит в себе силы и смелость. — Но я бы делала то, что считаю нужным, даже, если кто-то со мной не согласится. Ее брови хмурятся, когда она заканчивает говорить. Как же мерзко ей от собственных слов, которые ощущаются не иначе, как могильной землей на зубах. Год назад она ведь давала обещание, которое до последней минуты считала неоспоримым в своей голове. Так почему именно сейчас ей стало так тошно от того, что приходилось его сдерживать?..