Часть 21

Дмитрий

— Да, очень мило с его стороны, — почти не думая выпаливает Дмитрий следом за Лэйн, не сводя с неё взгляда. Въедливого, внимательного взгляда, готового в любую секунду различить в чужих глазах хоть один случайный повод для подозрений. Какое-то время они играют с Лэйн в их любимую игру — гляделки, и каждый пытается различить во взгляде другого то, что он хочет. Но, в отличие от Лэйн, Дмитрий не находит того, что ищет. После фразы об отрубленной голове врага Дмитрий как будто смягчается, но взгляд его всё ещё слишком пронзительный. И лишь когда Лэйн улыбается, — так озорно и дерзко, как ему ещё не доводилось видеть, — то задевает в его груди какую-то нужную струну. Он продолжает молчать. Лишь слегка прищуривает глаза, а губы трогает едва различимая ухмылка. В голове почему-то отчетливо бьется мысль о том, что эта женщина непременно вынет его сердце из груди, зашив рану своим грубым швом, и спрячет его в кирпичной кладке за выцветшими обоями своей комнатке на краю света. А всё, что он сделает — только расстегнет свою рубаху. Именно в эту секунду, когда Лэйн смотрела на него с этой своей дьявольски очаровательной улыбкой, он понял, что утрачивает над собой полноценную власть. Почувствовал, насколько он безоружен перед этой хрупкой на вид женщиной, способной своими руками сместить ось земли. И пусть у него был опыт и гора мышц, пусть он много знал о тактике, планировании, выживании в непригодных для этого условиях, метко стрелял и хорошо дрался, она могла его победить, просто так открыто и дерзко глядя в глаза. Просто манипулируя его чувствами, бросая будто бы ничего не значащие намеки на чужое неравнодушие. — Я знаю, что ты делаешь, Лэйн, — наконец, говорит Дмитрий, отвечая своим пристальным прищуром на её дерзкий взгляд. Он не спешит продолжать, предоставляя ей некоторое время, чтобы в славной женской голове сформировались два-три варианта продолжения его речи. Наблюдая за девушкой, он не сдерживается, чтобы не ухмыльнуться. — Я мужчина, со мной всё просто. И чтобы зажечь во мне огонь, совершенно необязательно меня дразнить, — он чуть прикрыл глаза, качнув головой в сторону общей зоны вагона, явно намекая на конкретных членов отряда. — И, если я ничего не делаю, это не значит, что я не замечаю, — он возвращает взгляд к Лэйн. — А, знаешь, чего достаточно? — он чуть дергает бровями в вопросительном жесте. — Себя показать. Вот и всё. Ухмылка становится чуть более довольной. — И можно сэкономить на отрубленных головах, — добавляет он уже в шутку. После он тянется чуть дальше по столу к своему ежедневнику и, выбрав чистый разворот, пододвигает его к Лэйн. Туда же кладет карандаш, которым всегда пользовался, делая записи. Сам же откидывается на спинку сиденья, скрещивая руки на груди. Всё, что ему доступно отсюда — спина Лэйн, придвинувшейся чуть ближе к столу, чтобы сделать обещанные записи. И её волосы, что были скручены и переброшены через плечо. Четкая линия талии выглядела такой хрупкой, будто, коснись её Дмитрий сейчас — разрушил бы всё до основания. Краешек шеи, который то открывали, то прятали волосы. Бледная и даже издалека кажущаяся прохладной, фарфоровой, кожа. А ещё краешек кофты, выбившийся из-за пояса брюк и изредка оголявший участок кожи. Кирсанов почувствовал, как сдавил пальцы в кулаки, будто бы всё ещё не имел и малейшего права её дотронуться. Он понимал, какая тонкая грань сейчас перед ним, и как легко нарушить её, перешагнуть. Вместе с этим он слышал, как яростно колотится в грудь сердце, протестуя против той клетки, в которую Дмитрий заключил его, скрестив руки. Как тяжелее и прерывистее становится собственное дыхание. Кружится голова. Да, он знал, что она делает. Но это всё равно работало на него даже сильнее, чем Лэйн могла предположить. Он буквально видел наяву занесенный ею нож над своей грудной клеткой, но противиться было не только невыносимо, но и глупо. Дмитрий понимал, что всё равно сдастся — вопрос только в том, когда. Нет, Майнгард была не права, назвав его дьяволом. Дьявола он тогда нёс на руках. Он расцепляет руки, кладя ладонь на чужую талию и, крадучись, ведет ей выше и выше, смещаясь на бок и возвращаясь по нему назад, до самого пояса. Ладонь задерживается, а после, точно вор, подцепляет пальцами край кофты, за какую-то пару мгновений оказываясь под ней. Сердце разгоняет кровь по всему телу от касания к чужой коже, из головы вылетают все мысли, оставляя только одну, отдающуюся пульсацией в самых разных уголках тела. Не выдерживая расстояния, Дмитрий придвигается вперед, обжигая дыханием, а затем поцелуем тот самый участок шеи, который так игриво то показывался, то прятался за волосами. Ладони сами по себе касаются чужого тела, будто не подчиняясь Дмитрию вовсе. Одной он сжимает плечо девушки, другой продолжает скользить под кофтой, смещаясь на талию и задевая пальцами живот. Эти отчужденность, холодность и, одновременно, та дьявольская улыбка, смешиваясь в один дурманящий коктейль, все таки были в голову. Это чувство было похоже на опьянение, только при этом сознание оставалось ясным, а желание — сильным. Прерываясь на вдох, Дмитрий задал только один вопрос: — Я не отвлекаю?

Лэйн

Лэйн видит и чувствует, как ее острая шпилька достигает своей цели. Как зрачки чужих ледяных глаз на секунду расширяются, когда она произносит, казалось бы, совсем ничего не значащие слова, но реакция чужого тела такая явная и однозначная, что Лэйн не чурается присвоить себе эту маленькую победу. Она ведь всего лишь женщина, случайно встретившаяся на пути Дмитрия, но теперь их связывало как будто что-то намного большее, чем каких-то две недели, проведенных вместе. Она видит в его взгляде эту пристальную генеральскую прямоту, которая говорила намного громче любых слов, и Лэйн улыбается лишь еще шире, слушая его слова о том, что мужчин бессмысленно дразнить. Лэйн молчит в ответ, только тихо вздыхая, потому что понимает, как глубоко засела внутри чужой головы одна простая мысль. Дмитрий хотел, чтобы Лэйн была его целиком и полностью, а она своим вызывающим и провоцирующим жестом лишь подогревала внутри него это чувство, выворачивая его наизнанку и демонстрируя лоб в лоб. И делала она это исключительно для того, чтобы действительно показать саму себя — сидящую рядом с ним по первому и единственному его желанию, высказанному еще тогда, в ее маленькой квартирке. Дмитрий тянется к ней, и на секунду ее сердце замирает, но рука генерала проходит мимо нее. Лэйн едва облизывает губы, которые в один момент остались обделенными явно напрашивающимся поцелуем, и мысленно засчитывает одно очко в чужую пользу, — генерал тоже умел дразнить, очень двулично обвиняя в этом одну только Лэйн. Она переводит взгляд за его рукой и видит на столе раскрытый блокнот. Усмехается тому, как нелепо и двусмысленно складывается их диалог и, едва поведя плечом, усаживается за стол и берет в руку карандаш. Дмитрий привел ее сюда не только для того, чтобы показать чужие записки, и Лэйн чувствовала это своей кожей, которая вся покрылась мурашками. Она знала, что он смотрит на нее все так же пристально, неотрывно, пока карандаш в руке уверенно двигается по пустыми страницам, оставляя после себя тонкую вязь ее почерка. Эта игра подстегивала ее саму, вызывая какое-то непреодолимое и будоражащее желание подчиниться. Дмитрий хотел, чтобы она писала, и она будет писать — долго, въедливо, ответственно. Вот только сам генерал сдается первым, когда Лэйн чувствует прикосновение его руки на своей талии. Она застывает лишь на секунду, и ей приходится больно закусить губу, чтобы не дрогнуть под скользящими вверх пальцами. Приятная волна мурашек снова скатывается вниз по ее спине, заставляя острые лопатки сойтись вместе, но Лэйн все равно упрямо продолжает писать, пока чужая рука осторожно, крадучись забирается под край ее кофты. Живот едва напрягается под пальцами, которые касаются ее кожи так, словно она не должна ничего заметить, и ей, черт возьми, нравится это странное напряжение, которое уже так откровенно нарастает между ними, что каждый не выдерживает и сдается по-своему. Щелк. Грифель карандаша ломается, когда она давит на него слишком сильно, и в этот же момент ее шеи касается чужое горячее дыхание, а сразу после него такие же горячие губы. Лэйн не сдерживается и вздыхает слишком громко и откровенно, когда ее так запросто застают врасплох. Она не хочет оборачиваться, потому что знает, что это опасно, а ей жизненно необходимо еще немного потянуть время, вынуждая генерала раскрываться все сильнее и сильнее. Она ведь тоже хочет, чтобы Дмитрий показал ей себя. Настоящего, подверженного эмоциям, которые только она одна способна в нем разбудить, и эта власть, что концентрировалась в ее руках, манила сейчас гораздо сильнее. Лэйн улыбается — довольно, сладко и с едва заметным оскалом победительницы, — когда слышит хриплый голос прямо у себя под ухом. Не торопясь с ответом, она едва отклоняется назад, чтобы спиной почувствовать чужую вздымающуюся грудь, и подтягивает блокнот чуть поближе, так, чтобы Дмитрий видел его едва ли не лучше, чем ее саму. Там, среди аккуратных строчек с символами и пояснениями, затерялась короткая фраза, но она сразу бросалась в глаза, если присмотреться повнимательнее. «Я знаю, что ты смотришь». Ставший бесполезным карандаш с тихим стуком падает на стол, и Лэйн, не выдерживая, смотрит через плечо. Кончик ее холодного носа касается чужой щеки, и на секунду она ловит взгляд Дмитрия. Кажется, будто его глаза темнеют из-за расширенных в полумраке зрачков, но в этой тьме кроется что-то, что заставляет ее живот напрячься сильнее. — Я ведь буквально показала всю себя, генерал, — тихо произносит Лэйн, глядя в ледяные бездны перед собой, вот только от ее дерзости и ухмылки теперь не остается и следа. — Как будто могло все сложиться по-другому… Хотя… Тонкие пальцы едва сжимаются на чужой руке, и Лэйн лишь на секунду отводит ее от себя, чтобы развернуться к Дмитрию лицом. Он снова так опасно близко, и его рука теперь оттягивает край ее кофты выше, обнажая бледную кожу на спине. — Если не здесь, то я бы осталась где-то в подвалах «Сибирии» с твоей пулей во лбу, — она говорит серьезно, прямо, но дыхание с каждым словом сбивается все сильнее, отражая ее дикое и безрассудное желание быть здесь, рядом. — И, если я что-то делаю, — она кивает головой в сторону все того же вагона, точно, как и Дмитрий пару минут назад. — То это совсем не значит, что я хоть что-то чувствую в этот момент. Ладонь осторожно упирается в чужую грудь, и Лэйн давит на нее, заставляя Дмитрия отползти к изголовью узкого сидения. Следуя за ним, она нависает сверху, прямо над его лицом, позволяя своим тяжелым волосам осыпаться на широкие грудь и плечи, будто они могли непроглядной ширмой навсегда скрыть обоих от всего остального мира. Ее темные глаза блестят в приглушенном свете единственной лампы, и на губах снова появляется улыбка, но теперь уже совсем другая. Лэйн улыбается так, словно в жизни не осталось ничего, кроме мужчины, что смотрел, не отрываясь, и она готова была пожертвовать всем, лишь бы смотрел он так только на нее. Ничтожное расстояние, отделяющее их друг от друга, сокращается медленно, заставляя воздух сгущаться, и, стоит Лэйн снова коснуться чужих губ, как все внутри нее срывается в пропасть. Пальцы скользят по теплой и шершавой от щетины коже наверх и снова находят свое место между прядями темных волос. И в этот поцелуй — требовательный, тягучий и жаркий — она вкладывает больше, чем в любые сказанные слова. Я хочу быть с тобой. Что бы ни случилось, я всегда буду рядом.