Часть 27

Дмитрий

Дмитрий чувствует, как по спине скатывается и капает на пол грязь, которой он облит с ног до головы после общения с Донован. Может быть, члены отряда ожидали, что он ответит ей, проявит себя и свой характер, но ему казалось, будто бы какая-то сила сжимала его горло и не давал произнести и слова. Будто… это было выше его достоинства — именно так. Примерно такие же чувства он испытывал в Сибирии, когда оказался напротив Бориса: того не хотелось даже слушать, не то, что отвечать. Он, конечно, мог бы пустить Донован пулю в лоб так же, как Борису — прямо на глазах у всех, — но едва ли это было правильным решением, тем более, на собственной свадьбе (какой бы куцей она ни была). И от неё пахло страхом. Донован, которой Дмитрий доверял, не стала бы так панически срываться с места, прятаться в тени церкви, ожидая возможности уколоть побольнее. Она не рассчитывала, что он вернется живым домой. Не рассчитывала и потерять такого сильного игрока, как Борис. И сейчас была выбита из колеи, вынужденная в спешке придумывать план действий. Дмитрий теперь нужен был ей как никогда раньше, чтобы оставить свои позиции в Столице сильными. Она знала, что он не простит ей предательства, но надеялась любыми способами заставить работать на себя. И сейчас, заявившись на венчание, надеялась ударить в самое сердце. Но сердца в его груди давно не было — оно было надежно сжато в ладонях Лэйн. Дмитрий, погруженный в ощущение грязи на теле, не сразу обратил внимание, как переменилась его молодая супруга. Донован била и по ней — била из всех орудий, не зная, какое достигнет и заденет достаточно сильно, — но Кирсанов пребывал в уверенности, что Лэйн её слова не заденут и по касательной. Увы, искоса поглядывая на её сосредоточенный профиль в машине, он понял, что ошибся. И в этом была его вина. Ведь выглядело все так, будто он не защитил её честь и достоинство, да ещё и во всеуслышание. Ему стало стыдно, ведь там, в церкви, он думал совершенно о другом. Отвечая Капканову беглым и уверенным кивком, Дмитрий пропускает Лэйн в свою обитель. В голове по какой-то причине всплывает осуждающий голос сестры, которая наверняка вцепилась бы в него за то, что он снова все делает «не так», и что он мог бы «прибраться и принести из штаба хоть какую-то посуду». Ах, да, и коронное: «Дмитрий, одной кровати и уборной в квартире недостаточно». Он собирается с мыслями, но Лэйн опережает его, нарушая нависшую над ними дамокловым мечом тишину. Замирая на мгновение, Дмитрий оборачивает к Лэйн и накидывает обратно на плечи пальто, которое только начал снимать. Подходя достаточно близко к девушке, Дмитрий берет в ладони её лицо, большими пальцами проводя по щекам, и пристально смотрит в чужие глаза. — У нас не будет всё хорошо, Лэйн. У нас всё будет замечательно, — он пропускает паузу, мягко поглаживая лицо в ладонях. Его брови на мгновение изгибаются, а в глазах пробегает искорка. — И я всегда честен с тобой. Даже если всё будет хуже некуда, я никогда не буду врать «во благо». Тем более тем, кого люблю. Иначе эта любовь теряет всякий смысл. Он убирает руки и отодвигает Лэйн от двери, пряча в своих объятиях. Ему безумно нравилось обнимать её, она, будто пазл, так хорошо подходила ему, так уместно прижималась к его груди, будто всегда ей там было самое место. Все прочие объятия не были такими теплыми, такими крепкими, такими уверенными. Ему хотелось растворить Лэйн в себе, привязать, прибить гвоздями к своему телу, чтобы её тепло, её запах, её чувства всегда были рядом с ним. И будь она вещью — он бы положил её в карман и всегда носил с собой, как жетоны на груди. Он поглотил бы её целиком, ведь она давала ему какую-то дикую силу и уверенность в себе. Может быть, была одной из тех женщин, ради которых мужчины затевали войны, шли на врага с голыми руками, и с чьим именем на губах умирали. Вдруг, Дмитрий тянется к комоду, выдвигая верхний ящик, и что-то берет. — Идем, покажу тебе кое-что, — открывая дверь за спиной Лэйн, он разворачивает её и следом за ней выходит из квартиры. — Садись, — говорит он ей, открывая машину и запрыгивая на водительское сидение. Они едут недолго — каких-то минут семь. Дмитрий паркует машину в ряду таких же, как его, берет Лэйн за руку и ведет в сторону, позволяя им обоим скрыться в тени. Перед ними возвышается красивое трехэтажное здание явно дореволюционной постройки. В окнах на первом этаже ещё горит свет, а у мощных колонн дежурят военные. — Это резиденция сербской династии, построенная в 19 веке. Я не силен в истории, но здесь жили и работали короли. Сейчас здесь находится правительство Столицы. Здесь есть и мой кабинет, но я предпочитаю быть в казарме с остальными солдатами, она недалеко от дома. Сегодня я был здесь, — берет паузу Дмитрий, пробегая взглядом по Лэйн, а после тянет её за руку за собой. Они обходят патруль, несколько раз притаившись у деревьев или ограждений, пока Дмитрий не достает из кармана ключ и не отпирает одну из дверей, пропуская Лэйн вперед. Они идут молча, неторопливо, останавливаясь на лестничных пролетах или в коридорах, когда Дмитрий считает это необходимым. Когда они проходят ещё одну запертую дверь, Дмитрий подает голос: — Эта часть не используется, раньше здесь было что-то вроде музея. Всё оставили так, как это было во времена королей. Идём, — Дмитрий находит канделябр на одной из красных бархатных подставок, достав спички, зажигает несколько свечей и снова берет Лэйн за руку. Свет от нескольких зажжённых свечей отбрасывает на предметы причудливые тени. Они проходят комнаты, до самого потолка расшитые золотом и ярко отсвечивающие во всполохах света. Со стен на них глядят многочисленные картины, портреты. Тяжелые портьеры на окнах не пропускают теплый свет свечей наружу. Дмитрий что-то рассказывает, ограничиваясь короткими фразами. Они останавливаются в некоторых комнатах, где есть что-то достойное интереса. С некоторых экспонатов Дмитрий скидывает белые простыни, чтобы Лэйн могла разглядеть расшитые золотой нитью фигурные кушетки, высокие напольные часы или резной дубовый стол и стулья. Последняя комната, в которую они проходят, оказывается королевской спальней. Пропуская Лэйн вперед, чтобы дать ей возможность рассмотреть поближе воздушную ткань балдахина и изысканную бахрому на покрывале, Дмитрий закрывает за собой дверь, подпирая ручки стулом и ставя на чайный столик в углу канделябр. Бросая на девушку внимательные, будто бы даже опасливые взгляды, он тихо снимает свое пальто, укладывая его на стул, затем снимает часы, оставляя их на каминной полке. Что-то меняется в его поведении, будто бы делая из него опасного, хищного зверя, готового в любой момент наброситься на свою добычу. Света свечей едва хватает, чтобы осветить что-то рядом со столиком, и углы комнаты тонут во мраке. Лицо Дмитрия расчерчивают тени, дрожа от легкого трепетания свечей. Отогнув тяжелые портьеры, Лэйн теряется взглядом в дождливом пейзаже за окном, и Дмитрий подходит к ней сзади, аккуратно снимая её пальто и легко отправляя его в путешествие до другого стула. Руки тут же находят чужие обнаженные плечи, ведя от локтей вверх. Губы оставляют невесомый поцелуй у основания шеи. — Прости, не было времени убедиться, играли ли в этом дворце свирели, — говорит он негромко, касаясь губами чужой кожи, — больше такого не повторится. Он шумно выдыхает, будто сдаваясь своим чувствам, и ладони, радуясь этой свободе, тут же пускаются в путешествие по чужому телу, желая покрыть собой всю Лэйн без остатка. Талия, живот, бедра, руки — он хочет всё и сразу, не принимая никаких условностей и уступок. Это его протест. Это их протест. Донован пыталась втоптать его в грязь, обижая его и ту, которую он выбрал. Что ж, Дмитрий не любил пустых слов. Он любил доказывать своё превосходство делом. Когда Лэйн поворачивается к нему лицом, они встречаются взглядами, вновь общаясь между собой только на им понятном языке. Дмитрий сдавливает Лэйн за талию, прижимая к себе так быстро и так отчаянно, что поцелуй выходит рваным и дерзким. Дмитрий действует более уверенно, чем в прошлый раз, быстро оказываясь ладонями под полами чужого платья и стягивая его выше и выше, раскаляя чужую кожу везде, где касается. — Так и быть, оставлю его целым - пригодится, — негромко говорит Дмитрий, отрываясь от чужих губ, и уверенным движением срывает его с Лэйн, после чего сдается под чужим напором, отступая и отступая назад до тех пор, пока края кровати не упираются в икры.

Лэйн

Голос Дмитрия, словно крюки, цепляется за ее плоть. С неистовой силой тянет со дна, на котором она оказалась — добровольно или по чужой прихоти, не оставляя ни единой возможности остаться где-то в глубине своих переживаний. Она снова слышит это слово — любовь, и Лэйн все еще будто не верится, что подобное могут испытывать к ней. Нет, это была не любовь. Это была неистовая сила, способная разрушить весь мир вокруг, пока они стоят в обнимку в пустынной квартире. Когда чужие руки и пальто закрывают ее почти полностью, Лэйн сдается. Уже в который раз в присутствии мужчины, что так яростно ворвался в подвалы ее морга и оставил тогда отпечаток настолько глубокий, что навсегда въелся под кожу. Ее руки медленно проскальзывают снизу под пальто, когда она сама делает еще полшага навстречу, чтобы Дмитрий тоже смог это почувствовать — ее сердце, что стучало так сильно, будто она хотела разделить его сразу на две клетки из крепких ребер. Тонкие пальцы едва царапают рубашку на спине, пытаясь ухватиться, но Дмитрий вдруг решает, что этого им недостаточно. Он тянется рукой к комоду, стоящему рядом, и Лэйн остается лишь с интересом наблюдать за его действиями. Когда им приходится отпустить друг друга, Лэйн бросает на генерала натужный и наигранно-разочарованный взгляд. — Мало я увидела сегодня, похоже, — бросает она с коротким смешком, но подчиняется и выходит из квартиры, едва поеживаясь, когда под платье снова забирается прохладный воздух. Дмитрий ведет машину аккуратно, но все дорогу Лэйн бросает в его сторону колкие изучающие взгляды и постоянно ловит в его, казалось бы, неизменном выражении лица что-то знакомое. Едва заметное прищуривание глаз, складка над губой, которая углубляется всего на секунду, когда Дмитрий замечает направленный на него взгляд. В груди просыпается уже знакомое ей чувство, — тянущее, предвкушающее что-то, но теперь оно как будто не стесняется себя проявлять, а хочет вырваться наружу. И оно медленно, но уверенно, поглощало в себя всю мерзость, которая смела попадаться на его пути. Лэйн все еще в растерянности покидает машину, когда Дмитрий паркует ее недалеко от величественного старого здания, но не дает ей и секунды опомниться — уверенно берет за руку и тянет куда-то в сторону от главного входа, где виднелись люди. В какой-то момент ей кажется, будто они пытаются незаметно проникнуть на чужое поле с кукурузой, чтобы незаметно его обворовать, и Дмитрий как будто подтверждает ее мысли, тихо отпирая несколько дверей своими ключами. Азарт от происходящего постепенно нарастает, и Лэйн уже не может сдержать снисходительной и довольной улыбки, когда Дмитрий в очередной раз оглядывается по сторонам, проверяя, что их вторжения никто так и не заметил. Оказываясь в помещении, названном музеем, Лэйн замирает на месте. Внутри было оглушительно тихо, прохладно и безлюдно — знакомая и такая уютная для нее атмосфера. Дмитрий зажигает свечи, и их слабый свет лишь слегка выцепляет из мрака величественный и заброшенный интерьер. Он ведет ее вглубь заброшенных и пыльных помещений, но даже общая забытость и разруха не смогли до конца стереть всю красоту лепнины, резного дерева и панелей, обтянутых шелком, на стенах. Лэйн никогда не видела ничего подобного. В ее родном штате такой архитектуры не было, а уже в России ей так и не довелось побывать там, где целые города возводились только ради этого. Неторопливо сменяя комнаты, Лэйн все больше погружалась в эту мистическую и волшебную атмосферу, — настолько, что волосы на загривке начинали приятно шевелиться от смеси страха, азарта и предвкушения. Дмитрий рассказывал ей какие-то неважные факты, и его низкий голос постепенно утопал в тишине и где-то глубоко внутри нее, будоража в измотанной душе приятное и легкое ощущение вседозволенности. Ей нравилось неспешно преодолевать комнату за комнатой, ненадолго останавливаясь там, куда указывал Дмитрий, временами чихая от поднятой пыли и неловко врезаясь в его грудь своей спиной. Когда тусклый свет падает на огромную кровать, стоящую прямо в центре одной из комнат, Лэйн останавливается и едва кусает губу. Кажется, в ее голове, наконец, укладывается вся картина происходящего, разбавленная странными красками от необычного поведения генерала. Не просто так он привел ее сюда, и звук спинки стула, подпирающей резные ручки на дверях, становится словно довершением ее догадок. Она бросает на Дмитрия короткий лукавый взгляд и подходит к окну, полностью скрытому за тяжелыми толстыми шторами. Ей на секунду становится интересно, что происходит там, снаружи, и она едва успевает оттянуть край портьеры, но тут же выпускает ее из рук, когда Дмитрий стягивает с нее пальто. Морозный воздух тут же проскальзывает по ее коже, но генерал будто чувствует это, осторожным движением своих рук смахивая его с узких плеч. Лэйн улыбается в ответ и едва мнется, вытягивая шею от прикосновения чужих губ к холодной коже. Дмитрий снова так близко, что она чувствует лопатками его глубокое дыхание. Прикрывает глаза, с удовольствием и каким-то торжествующим помешательством утопая в его ласках и голосе, который пробирался еще глубже в подкорку, напрочь стирая все, что успело там поселиться за последние несколько недель. Теперь все ее мысли и чувства были направлены к нему, тянулись, будто тонкие липкие нити паутины, собираясь в одной точке. — А как же рай в шалаше, генерал? — Лэйн едва ли узнает свой тихий игривый голос, не выдерживая и разворачиваясь к Дмитрию лицом. Казалось, что посмотреть ему в глаза теперь значило намного больше, чем раньше. Что им будто не нужны были никакие слова, чтобы оба почувствовали тот жар, вновь заполняющий все тело. Вот только жар Дмитрия был зверским, нетерпеливым, требовательным, и Лэйн снова пришлось схватиться за его плечи, чтобы удержаться на ногах. Она уже, не стесняясь, тихо смеется в поцелуй, осознавая, как близко генерал к тому, чтобы взорваться снова, и сорванное платье, как доказательство его намерений, ненужной тряпкой летит на пол. На ней теперь лишь ее берцы и плавки, потому что Анна запретила надевать под тонкое платье еще хоть что-то, и Лэйн так и остается стоять на месте, когда Дмитрий, не отрывая от нее жадного взгляда, отступает к кровати. Теперь он может видеть ее всю, прикрытую лишь небольшим кусочком темной ткани, но, кроме тонкой талии и небольшой вздымающейся от медленного дыхания груди, он мог заметить что-то большее — ее уверенность, твердость и неотвратимое желание принадлежать только ему. Он видел это в ее взгляде — дерзком, прямом, словно наставленная прямо ему в грудь стрела. Таким, каким он увидел его, когда они впервые остались наедине. В ее глазах пляшут огоньки от свечей, стоящих где-то в углу, и Лэйн знает, что именно в этом свете генерал не упустит ни одного ее движения, жеста или улыбки. Знает, что темнота не сможет соревноваться с ее желанием показать себя полностью. Она медленно идет следом, каждым следующим шагом отмеряя ничтожные метры, оставшиеся между ними, вот только… Ее желание совсем не похоже на Дмитрия. Оно тягучее, обволакивающее и вязкое, словно та самая паутина, в которую она, незаметно даже для себя, смогла поймать мужчину, который так не любил проигрывать. Но сейчас она не оставляла ему выбора, вынуждая под ее напором опуститься на край огромной кровати. Лэйн улыбается, гордо приподнимая подбородок и глядя на Дмитрия все тем же насмешливым взглядом. Она ставит одну ногу подошвой ботинка прямо на расшитое покрывало, не заботясь о том, что генерал лишь в самый последний момент успевает развести ноги, и молча ведет бровью, кивая на плотно затянутую шнуровку берца. «Продолжай, раз начал», — читается в ее взгляде и улыбке, которая уже не покидает ее лица, только принимая другие оттенки. Лэйн наблюдает, как чужие пальцы рывками растягивают шнуровку, и каждое движение Дмитрия — это еще одна маленькая победа в ее копилку. Она поиграет с ним еще немного, найдет все его слабые места и с триумфом присвоит все их себе, как и положено жене генерала. Пускай знает, что это звание — тоже необходимость, потому что никто не сможет сделать лучше, чем она. Когда один ботинок глухо падает на пол, Лэйн тут же ставит вторую ногу, усмехаясь тому, как стягиваются к переносице чужие брови. Она будто не замечает того, как темнеют чужие глаза, тяжелеет взгляд, и лишь приподнимает руку, на которой в тусклом свете поблескивает кольцо. Улыбается, медленно поворачивая тонкую кисть и будто пробуя на вкус свою новую роль, которая так безумно ей теперь нравилась. Ей даже все равно, что ее ноги леденеют буквально за пару мгновений, оставаясь без теплой обуви, — ей жарко от чужого взгляда, который просит, нет, требует только одного. Опуская руку, Лэйн снова смотрит на Дмитрия, который теперь держал в своей ее маленькую стопу. Ее глаза на секунду прищуриваются, и ощущение, что она готова буквально на кулак наматывать терпение генерала, становится еще более явным и уверенным. Слегка потянув ногу к себе, чтобы только забрать ее из чужой хватки, она ледяными пальцами упирается прямо в его грудь, все еще скрытую под черной рубашкой. — Раздевайся, — глухо, но твердо произносит она, на секунду меняясь в лице, на котором не остается ни тени улыбки. Только знакомая генералу надменная холодность и властный, колкий взгляд.

Дмитрий

Дмитрий тяжело, почти надрывно дышит, тщетно усмиряя в груди желание. Оно, меж тем, кипит, плещется. Надрывается пузырями, точно раскаленное масло. Это дивное чувство обоюдного желания наполняет промерзлую, пыльную комнату плотным, горячим воздухом, и Дмитрий чувствует, что даже в рубашке ему ужасно жарко. Лэйн меняется. Тот дьявол, что всегда дремал где-то на дне её сознания, наконец, получил свою индульгенцию и вырвался на свободу. Вибрацией в груди Дмитрия отдается чувство мимолетного триумфа: она обнажилась перед ним не только физически, но и позволила увидеть себя настоящую. Ту бездну, что прятала за медово-горчичным взглядом. И он хотел её, хотел настоящую, целиком, всю! Хотел обладать её тайной единолично. И убил бы любого, готового посягнуть на его абсолютное право. Под мягким давлением её руки, он садится на край кровати, не удерживая взгляд на глазах и обводя им изгибы пленительного тела. Каждый. Один за другим. И снова. И снова. Рука сжимает в кулак покрывало на кровати, комкая его — так сильно хотелось этими пальцами дотронуться до чужого тела. Но он не успевает — когда Лэйн вдруг поднимает ногу, устраивая её аккурат на покрывале меж ног генерала. Да, надо было сказать, что с платьем берцы смотрелись отвязно, а без него — ещё лучше. Он не сразу подчиняется её немому приказу. Глаза упираются взглядом в чужие глаза, надеясь увидеть сомнение или слабину, но Лэйн смотрит с таким напором, а её внутренний огонь так ясно отражается отблесками в зрачках, что Дмитрий без всяких сожалений починяется. Крупные ладони ложатся на чужую голень, изучая внешнюю и внутреннюю сторону бедра, пока губы едва ощутимо касаются коленки, оставляя почти невесомый поцелуй. Один, другой… Ладони скользят по бедрам прочь от ботинка, пока подушечки пальцев будто бы невзначай не касаются краешка чужого белья. Аккуратно, медленно… Он отвлекается от поцелуя, чтобы поднять взгляд на Лэйн и изучить её, отследить каждую эмоцию, что она не успеет скрыть. Наконец, он возвращается к берцам и в два счета избавляет нежную женскую ножку от грубого военного ботинка. Ботинок летит в сторону, с глухим стуком падая на пол, но Дмитрий не успевает поймать Лэйн за стопу, как на месте прежнего ботинка оказывается новый. Он хмурит брови, поднимая на Лэйн почти суровый взгляд. Дыхание становится резким и шумным. Тени от свечей делают лицо Дмитрия поистине опасным. Но Лэйн ничего не боится, ей не страшно играть с его терпением. Что ж, плоды своих действий пожинать ей. Второй ботинок летит на пол через какую-то пару секунд, и свободная от тяжелой армейской ноши ступня упирается в генеральскую грудь. Лэйн смотрит на него так уверенно и строго, что на какое-то мгновение напоминаем ему самого себя. Дмитрий чуть отклоняется назад, упираясь руками в покрывало, и наклоняет голову на бок. Медленно, незаметно, словно движение стрелки часов, на его губах расцветает коварная, почти дьявольская улыбка. Он тянет, поглощая этот пряный взгляд Лэйн, её уверенность в себе, её сталь, её характер, такой далекий от характера мышки. — Как прикажешь, Лэйн, — спустя тягостную паузу, наконец, отвечает Дмитрий, всё так же дьявольски улыбаясь, и ритмично, снизу вверх, расстегивает по одной пуговице на своей рубашке, ощущая через пару мгновений лед пальчиков Лэйн на своей обнаженной груди. Расправившись с рукавами, Дмитрий бросает рубашку на пол, всё также не сводя с Лэйн взгляда. Щелкает пряжка ремня, а после Дмитрий замирает на мгновение, точно дикий зверь, готовящийся напасть. Внезапно хватая Лэйн за ногу, он тянет её на себя, заставляя упереться обоими коленями по разные стороны от себя. Она оказывается так близко, что задевает его бедрами, а Дмитрий сгибает в колене ногу, чтобы добраться до ботинка, и коленом, так или иначе, прижимает Лэйн ещё ближе. Извлекая из внезапности выгоду для себя, Дмитрий цепляется губами за грудь девушки, прошибая искры, будто каждый из них был под напряжением в тысячи вольт. Он оставляет горячие следы на прохладной коже, заставляя реагировать на себя. Один за другим Дмитрий расшнуровывает свои ботинки, отправляя их туда же, где уже отдыхали берцы Лэйн. Немного времени занимают и брюки, которые Дмитрий снимает, не отвлекаясь от своего дела. Умение одеваться и раздеваться за считанные секунды, пока горит спичка, помогало не только на службе. Наконец, когда руки становятся снова свободны, генерал не стесняясь хватает Лэйн за бедра с обеих сторон, сдавливая держащее последнюю оборону белье по бокам в тонкую полоску и нарочно стягивая вниз, но лишь на пару-тройку сантиметров, после чего вдруг оставляя их в покое, будто давая Лэйн возможность сопротивляться. Он меняется с Лэйн местами. Маленькое облачко пыли выбивается из плотных тканей, когда Лэйн касается головой роскошных кружевных подушек, разбрасывая шикарные волосы по белой простыне черными блестящими змеями. Дмитрий пробирается следом, ближе к ней, и нависает на несколько мгновений, уверенным жестом закидывая в ложбинку меж сведённых лопаток на своей спине бряцающие медальоны. Он обводит Лэйн горячим, нетерпеливым взглядом, а после спрашивает, чуть поведя бровью: — Отдашь ещё какой-нибудь приказ или я, наконец, займусь делом?

Лэйн

Дмитрий произносит ее имя — коротко, звучно, уверенно, и из его уст оно звучит, как заклинание. Простое, но такое сильное, что едва удается устоять на ногах. Лопатки снова стягивает у позвоночника, а ощущение приятной щекотки внизу живота уже невозможно игнорировать. Лэйн снова улыбается, и ее улыбка искрится в полумраке, когда руки Дмитрия не глядя и быстро расправляются с пуговицами. Теперь и в ее взгляде буквально сквозит та жадность, с которой она смотрит на обнаженную широкую грудь — она бы, наверное, поместилась на ней два раза. Металлический звон пряжки ремня звучит в тишине комнаты так оглушительно, как и ее сердце, которое снова проснулось от недавнего ступора. Теперь оно стучало быстро и громко, гоняя разгоряченную кровь по всему телу. Ей хочется пихнуть Дмитрия в грудь, заставить его упасть на кровать, но Лэйн не успевает — хватка и реакция Дмитрия намного лучшее ее собственных, и, спустя секунду, она уже коленями стоит на кровати, в последний момент успевая схватиться за его плечи. Один раз она уже была так близко и помнила, чего ей стоило смотреть на лицо генерала в такой позе, но теперь все ощущалось в сто раз сильнее. Ее обнаженная грудь была прямо на уровне чужих глаз, и это было так странно, стыдно, но до безумия приятно, потому что Дмитрий хотел, чтобы между ними не осталось даже воздуха. Чтобы больше ничего не помешало ему полностью и единолично завладеть ее телом и разумом. Он резко подается вперед, и в ту же секунду с губ Лэйн впервые срывается короткий и звучный стон. Он теряется эхом под потолком, вынуждая последний рубеж ее обороны пасть перед чужим напором. Горячие губы на ее груди ощущаются миллиардом тонких игл, вонзающихся вдоль ее позвоночника до самого нутра, заставляя выгибаться навстречу, лишь бы чувствовать их еще дольше, еще сильнее. Тонкие пальцы скользят вверх по шее, путаясь в волосах на затылке и стягивая их, словно предупреждая от того, чтобы хотя бы попытаться отстраниться. Дыхание срывается, когда Лэйн удается немного прийти в себя. Перед глазами возникает давно забытая, но приятная мутная пелена, от которой все кажется ненастоящим, и она все же опускает взгляд вниз. Видит перед собой глаза Дмитрия — абсолютно такие же, как ее собственные, с расширенными зрачками и полные такого желания, что, ворвись сейчас хоть кто-нибудь, он выстрелит моментально, ни на секунду не отрывая от нее взгляда. Лэйн улыбается, чувствуя, как чужие пальцы решительно стягивают остатки одежды, и не шевелится. Только с еще большим огнем и вызовом смотрит прямо в глаза, будто гипнотизируя, заставляя делать только то, чего хочет она. И Дмитрий чувствует это, рывком, будто бы она не весит и грамма, укладывает ее на спину. Теперь уже он смотрит сверху-вниз, из последних сил борясь с желанием выпустить наружу того зверя, что с пеной у рта бился в хлипкой клетке его самообладания перед ней. Лэйн снова смеется, но беззлобно, приподнимаясь на локтях и оказываясь так близко к чужим губам, что Дмитрию нужно лишь кивнуть головой, чтобы встретиться с ними, но она держит…держит этот чертов последний миллиметр, натягивая струны чужого терпения до предела. Лишь бы они с треском лопнули все разом. — Больше никогда не слушайся моих приказов, понял? — тихо, но с такой уверенностью произносит она, и в черных глазах лишь на секунду проскальзывает мольба. Она безумно хочет проиграть эту игру, хочет, чтобы с души Дмитрия мгновенно спали все оковы, чтобы он показал, насколько сильно она ему нужна. Еще секунда, и Дмитрий отвечает. Срывается в места, будто по команде, и так грубо впивается в ее губы, что Лэйн едва удерживается на руках. Ей приходится схватиться за его шею, чтобы хоть как-то выдержать напор, но сил все равно не хватает, и под чужим весом она снова оказывается прижатой к холодным простыням. Больше генерал не говорит ни слова. Раскрытые ладони по-хозяйски оглаживают прохладную кожу, но уже не изучая, а присваивая себе все, до чего могут дотянуться, потому что Дмитрий четко знает, что все это — худое тело, и каждая его реакция, — теперь принадлежат только ему. Он оставляет на ее шее и груди россыпь жарких поцелуев, спускаясь все ниже, ниже, ниже… Одно уверенное и резкое движение, и она остается под ним полностью обнаженной, но в этом опять кроется намного больше, и оба это знают. Почти зажившая рана на левом боку тоже не остается без внимания, и Дмитрий с ненавистью и заботой одновременно касается ее горячими губами. Раньше Лэйн казалось, что это она должна была своей любовью смыть его бесконечные шрамы, но у генерала и на этот счет были свои мысли. Он не искал жалость ни к себе, ни в самом себе, он снова ставил перед фактом — еще один на ее нежной коже, и он спустится в преисподнюю, чтобы отомстить. Ее дыхание становится частым, жарким, пальцы снова путаются в темных волосах, но теперь приходится тянуться руками вниз, потому что Дмитрий остается где-то в ее ногах. Он больше не медлит, вырывая из нее еще один громкий стон, судорогу, которая заставляет позвоночник изогнуться, и теперь Лэйн буквально на себе чувствует всю неистовую силу его желания. Он не хотел соревноваться, лишь на мгновение дав Лэйн почувствовать власть, чтобы сейчас отобрать ее, заставить подчиниться его грубым и несдержанным ласкам. Давал понять, что теперь все будет так, как он захочет. И Лэйн была совсем не против, готовая отвечать на каждый поцелуй и каждое прикосновение, потому что именно этого хотел генерал — видеть и чувствовать, что женщина под его руками может быть такой только с ним. Когда он снова нависает над ее лицом, Лэйн уже мелко дрожит, не скрывая того, как возбуждение полностью завладевает ее телом. Ей впервые в жизни становится настолько жарко, что обычно холодная кожа распаляется, будто мягкий песок в полдень. Замявшись лишь на секунду, она рукой тянется вниз, чтобы избавить, наконец, Дмитрия от остатков его одежды, но и этого он ей не дает, перехватывая тонкое запястье пальцами. Он хочет все сделать сам, будто для него это был больше, чем секс. Ритуал, которые нужно провести по ему одному известным правилам, чтобы навсегда отлить их связь в металле, залить бетоном и зафиксировать огромными болтами где-то посреди Столицы, чтобы ни у кого больше не осталось и тени сомнения, насколько беспощадны и бесконечны их чувства. Жар его тела отпечатывается на коже, когда Дмитрий с силой вжимается в ее живот своим. Между ними больше нет ни одежды, ни расстояния, руки сами собой, словно змеи, оплетают чужую шею, и Лэйн буквально просит о пощаде одним лишь взглядом, пока генерал делает небольшую паузу, заглядывая ей в глаза. Ей хочется большего, — без заигрываний, коротких усмешек и длинных пауз. Ей нужен этот мужчина прямо сейчас целиком и полностью, — открытый, несдержанный, с яростным блеском в бездонных светлых глазах. Он видит это, чувствует, когда одним-единственным бесцеремонным и вызывающим толчком вырывает из нее громкий стон, как довершение того, какая власть на самом деле концентрировалась в его руках. Дмитрий держит ее крепко, почти не давая шевелиться, подхватывая под худые ноги так, как ему удобно, и Лэйн подстраивается и снова, и снова сдается, уже не стесняясь разрывать тишину комнаты бесконечными стонами. Пусть их услышат кто и где угодно — ей плевать. Она хочет отдать всю себя на растерзание чужой безумной страсти, граничащей с помешательством, потому что теперь это ее мужчина, ее любимый генерал, и теперь он обязан уяснить это раз и навсегда.

Дмитрий

Он целует на выдохе. Вместе с воздухом откуда-то из груди, из самого сердца вырывается рёв зверя. Зверь ждал. Ждал достаточно, чтобы теперь явить себя во всей красе, низвергнуть всю свою страсть, всё желание и форменное безумие, завладевшее им уже очень давно. Это не поддавалось объяснению. Не казалось нормальным. Дмитрий чувствовал, что сходит с ума, чувствовал, как реальность ускользает от него, и он ничего не может поделать. Лэйн пьянила его, изводила, мучила. Она принадлежала ему сейчас чуть больше, чем полностью, но Дмитрию казалось, что оставалось что-то, чего он не может охватить, объять. Участка её души и тела, куда он не может забраться пальцами, провести ладонью. Поцеловать. Маленькие острые ноготки впиваются в кожу на его спине, пальцы делают беспорядочной прическу, будто Лэйн позволяла зверю не только просочиться в касания, но и изменить Дмитрия внешне. Он жадно вслушивается в дыхание девушки, соревнуясь с самим собой в попытке поцеловать и коснуться так, чтобы Лэйн сходила с ума, билась в истерике под его руками. Он хотел, чтобы ей было хорошо настолько, насколько хорошо быть не может даже в принципе. Чтобы с первым лучом солнца она все ещё не могла успокоить тревожный гомон в груди. Касаясь поцелуями подрагивающего от волнения и страсти живота, Дмитрий жалеет только о том, что не может видеть глаза Лэйн в этот момент. Он целует её жадно и властно, разгораясь изнутри ярче и ярче, когда реакция Лэйн на его поцелуи становится такой явной и такой сильной. Он сдавливает её бедра ладонями, касается ими живота, добираясь до груди и вновь спускаясь вниз, не давая остыть своим же следам на нежной коже. Чужие пальцы на ногах комкают одеяло, надеясь найти опору, но мгновенно сдаются, а затем пробуют снова. Ладони, отчаянно пытавшиеся уцепиться за его волосы, шею, то забываются, то суетятся. И Дмитрий не собирается давать Лэйн хоть малейшую надежду на то, что сегодня он остановится, что у неё будет хоть минута, чтобы перевести дух, что губы станут сухими от бесконечного горячего дыхания. Когда он возвращается, чтобы взглянуть в её глаза, его собственное дыхание сбивается и частит. Пятнами проступивший румянец на лице Лэйн виден даже в полутьме, как и яростный блеск в её глазах, будто бы прямо сейчас он разбудил в ней что-то страшное, древнее и темное, что неминуемо вырвется наружу. Он ликует, выпивая крупными глотками каждое мгновение, пока она такая. Он зависает, молча глядя на неё и отвечая своим гулким дыханием на её. Он даже перехватывает руку Лэйн, не позволяя ей нарушить этот момент, желая прочувствовать его до конца… Он будто бы хочет сказать: «поздравляю, ты добилась своего», «не этого ли ты хотела?», «думала, что будет иначе?», но жаль тратить время на пустые слова. Время истекает, точно в песочных часах, и Дмитрий с шумным вдохом целует Лэйн вновь, отвлекая её всю на себя, забирая внимание горячим, ярким, зверским поцелуем, которому мало только её губ. Пальцы сводит от напряжения и предвкушения, будто Дмитрий держится изо всех сил за эту реальность, где происходящее вовсе не сон. Он чувствует, как мелко бьет Лэйн дрожь, и поцелуями и нежными прикосновениями скрадывает каждый участок кожи, который бьет тремор. Пока, наконец, обе руки не требуются для того, чтобы сорвать последний рубеж между ними. Он не сводит с неё глаз, глядя так пристально, так въедливо и жадно, что ни один случайный вдох, ни один взмах ресниц Лэйн не ускользнет от него. Он хочет видеть её всю, чувствовать её реакцию не только телом, но и взглядом. Он терпит, держится до последнего, пока, наконец, не вжимает её своим телом, двигаясь вперед и упираясь лбом в подушку рядом с лицом Лэйн. Сердце умоляет выпустить его из клетки в груди, но Дмитрию совсем нет до него дела. Зверь, завладевший его разумом и телом, не дает ему больше себя контролировать. Напряжение переплетается с желанием в плотный клубок с каждым движением Дмитрия, с каждым громким стоном Лэйн. Ему кажется, что если он остановится хоть на секунду, он умрет прямо сейчас. И, чтобы выжить, он должен продолжать, и продолжать, и продолжать — потому что весь мир снаружи исчез, пропал, вымер. Может быть, его никогда и не существовало. Может быть, на этой кровати сейчас закончит существовать целая вселенная, будто бы подобравшись к своему логическому завершению. Они нашли друг друга, они стали друг другом, больше не было ничего, что было бы также важно для них, как они сами… Дмитрий теряет счет времени. Он не понимает, что и когда происходит. В голове нет ни единой мысли, будто бы и её — головы — не существовало, если бы не горячие, почти сухие от дыхания губы, которыми он пытался оставить на щеках, губах и шее Лэйн свои отпечатки. Он то теряется в запахе её волос, прижимаясь виском к виску и зажмуривая глаза, то сжимает ладони на груди, животе, бедрах Лэйн, будто держать её — самое важное для него. Он слышит, как жалобно скрипит кровать, когда Дмитрий поднимает Лэйн следом за собой, не разрывая поцелуя. Когда сам падает спиной на кровать, невидящим взглядом глядя в темноту под балдахином, которая становится продолжением нависающих над ним упругих чёрных локонов… В Дмитрие крепнет уверенность в том, что эта ночь - их ночь - она не должна никогда закончиться. Что после неё ничего не будет, всё в мире превратиться в ничто. И чем дальше это происходит, тем тяжелее ему становится выдерживать давление собственного желания никогда не останавливаться. Выступившая на лбу испарина заставляет потревоженные прятки волос намокнуть и прилипнуть к вискам. Он чувствует, как под его уже бесчисленными поцелуями скользит и кожа Лэйн, измученная его страстью. Но он не может позволить ей расслабиться, не может позволить ей разжать пальцы, сдавливающие лопатки на его спине. Он только ускоряет движения, крупнее и тяжелее дышит, стягивает ладонями ткань покрывал в кулак, неровными жестами заставляя падать с края кровати подушки. Ему на все плевать, кроме неё. И сейчас между ними — бесконечность, вакуум, вселенная, которые схлопнутся, если он остановится. Но иначе и не может быть. И в самое последнее мгновение, на самом краю пропасти, они оба вдруг замирают, вжавшись друг в друга так сильно, как только могли. Пальцы немеют от напряжения, а внезапная тишина как будто накрывает обоих тяжелым одеялом, оставляя место лишь на одно дыхание. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. По телу прокатывается вожделенная волна расслабления, и Дмитрий чувствует, как пульсирует, дрожит, стучит Лэйн в его руках. Эти ощущения её тела в полной тишине кажутся волшебными, и Дмитрий не торопится отстраняться, надеясь, что дыхание хоть когда-нибудь восстановится. Будто не выдерживая следом за двумя влюбленными, вдруг, слышится характерный «хрусь». Пауза. А после оба - Дмитрий и Лэйн - уходят на пару сантиметров вниз вместе со сломанными ножками кровати. Следом ведет одну из балок, поддерживающих балдахин, и тяжелая ткань спадает каскадом вниз, окружая пол вокруг них ворохом пыльных старинных тканей. Дмитрий поднимает голову, чтобы посмотреть на произошедшее, а после переводит взгляд на Лэйн и, не выдерживая, вдруг заливается таким искренним смехом. В глазах мелькает счастливый блеск, и генерал непроизвольно поглаживает пальцами плечи Лэйн, которые так и не успел опустить. Он оставляет мягкий поцелуй на её губах всё с той же улыбкой и отпускает её, наконец, ложась рядом на спину и запрокидывая голову на прохладную ткань подушки, с радостью впитывающую его жар. Он проводит тыльной стороной ладони по лбу, пытаясь убрать взбунтовавшиеся волосы, а другую руку по-хозяйски кладет на ногу Лэйн, которой, кажется, тоже требовалось некоторое время, чтобы прийти в себя. — Странно, что мы не сделали этого раньше, — поворачивая голову в сторону, с ухмылкой замечает Дмитрий, озорным взглядом изучая Лэйн на подушке рядом. Она другая. Он другой. Всё, что сейчас происходит между ними — всё другое. Такое иррационально счастливое… — Надеюсь, ты не думаешь, что мы на этом остановимся, — уже более серьезно добавляет он. А через пару секунд за дверью слышится топот тяжелых ботинок, в щели под дверью виднеются полоски света от фонариков. Дмитрий снова наклоняется к Лэйн, крадя ещё один сладкий, нежный поцелуй. — Я разберусь, — как-то спокойно говорит он, после чего встает с кровати, накрывая Лэйн чуть ли не до макушки своей частью покрывала, и прямо в чем мать родила идет к двери, у которой уже требовательно дергаются ручки. Он спокойно убирает стул со своим пальто в сторону и открывает дверь, на несколько секунд повергая в ступор двух военных, стоящих по ту сторону. Один соображает быстрее и встает по стойке смирно, отдавая честь. Второй следует его примеру. — Генерал, мы слышали звуки… с этажа. Велено было проверить. — Я проверил. Здесь всё в порядке. Парни снова замолкают на секунду, очевидно, не зная, что ответить. — Свободны, — переходя взглядом с одного на другого, вопросительно приподнимает брови генерал, после этого оба солдата снова встают по стойке смирно и, разворачиваясь, спешат удалиться восвояси. Дмитрий ухмыляется, закрывая за собой дверь. За несколько шагов он добирается до кровати и, пробираясь под одеяло, прижимается к Лэйн всем телом, крепко обвивая её рукой. — Бедняги, теперь до утра не заснут, — усмехается он куда-то в шею Лэйн. — Не каждый день видишь генерала без штанов.

Лэйн

Рваное разгоряченное дыхание вторит напору Дмитрия. Ей жарко и тесно в собственном теле, что хочется вырваться из пресловутой физической оболочки, чтобы окончательно раствориться в чужом таком же шумном и ритмичном дыхании. Лэйн мечется под крепким телом генерала, то хватаясь за его спину, то за простыни над своей головой, лишь бы изогнуться так, чтобы почувствовать его еще ближе, еще глубже, еще сильнее. Перед глазами все плывет, искрится, она едва успевает реагировать на бесконечные ласки и поцелуи, в один момент сдаваясь и едва ли не скуля от возбуждения и слишком сильного напора, который заполняет ее настолько сильно, что она полностью теряется в происходящем. Она хватается ногами за бока Дмитрия, сдавливая их так, что новая волна мурашек проносится по всему телу, оседая глубоко внутри приятной тяжестью. В ответ на это генерал снова поднимает ее, словно пушинку, и Лэйн за долю секунды оказывается на его месте, вот только сил как будто не остается, и она только и может, что ухватиться руками за изголовье кровати, когда Дмитрий продолжает двигаться, но уже под ней, крепко удерживая ее за узкие бедра. Он не врал — ни словами, ни взглядом, — и теперь действительно пытался заполучить ее всю без остатка, забрать себе каждый вздох, каждый стон, присвоить себе каждый миллиметр ее податливого тела, которое реагировало теперь с таким удовольствием и готовностью. Спустя время ей уже кажется, что еще чуть-чуть, и она потеряет сознание. Дыхание становится рваным, и Лэйн из последних сил хватается за чужую шею, пока темп Дмитрия не становится совсем уж диким и размашистым. Он снова вжимает ее собой в кровать, и тяжесть его тела теперь ощущается, как что-то должное, жизненно необходимое, словно воздух. Будто только Дмитрий и мог удержать ее в этом мире. Им остается всего пара секунд, прежде чем напряжение и возбуждение становятся запредельными, голос Лэйн срывается в хрипотцу, когда она вся содрогается уже не в первый раз, чувствуя внутри себя долгожданное тепло, которое медленно расползается по всему телу. Она слышит дыхание генерала — такое же сбитое и глубокое, — чувствует, как вздымается его широкая грудь, как медленно опадают и расслабляются его плечи. Лэйн позволяет себе закрыть глаза, трясущейся ногой поглаживая Дмитрия вдоль бедра, и в этот момент до ее спутанного сознания доносится короткий и противоестественный всему происходящему звук. Не сразу понимая, что происходит, она вздрагивает, когда из-под нее будто на секунду проваливается земля. Затуманенный мозг собирает картинку слишком медленно, Лэйн нехотя разлепляет глаза, чтобы оглядеться, но тут же до ее слуха доносится чужой смех. Она даже пугается, все еще не до конца осознавая, что произошло, — настолько в голове было пусто, — но тут же видит перед собой лицо Дмитрия. Это он смеется. Впервые за все время, что они знают друг друга. Его смех такой искренний, заливистый, что Лэйн замирает, не в силах отвести взгляда с лица генерала, которое теперь стало таким мягким и счастливым. Таким потрясающе красивым, что она с трудом верит, что ей позволено видеть его в тусклом свете свечей, касаться его и целовать как и сколько захочется. Дмитрий ложится рядом, и Лэйн все еще смотрит на него так пристально и долго, что, кажется, даже не моргает. В ее голове, наконец, не остается ничего, — только потрясающая пустота и тихий приятный шум в ушах. Она и сама улыбается, широко и так же искренне, протягивая руку и тылом тонких пальцев касаясь чужого подбородка. — Ты был очень сильно занят, — осевшим от стонов голосом отвечает Лэйн и тут же тихо смеется, слыша о продолжении. Конечно, на что еще она могла расчитывать? О чем еще она могла мечтать? Когда в коридоре раздается шум, Лэйн лишь переводит взгляд на закрытую дверь. Едва вздыхает, постепенно возвращаясь в сознание и понимая, что они с Дмитрием, кажется, слегка перестарались не только с кроватью, что покосилась теперь ровно на одну ножку. На ее губах снова расцветает поцелуй, и ей так не хочется отпускать генерала из постели. Хочется, чтобы поцелуй длился вечно, пока непрошеные гости бестолку стучатся в подпертую стулом дверь. Но Дмитрий, как всегда, поступает рационально, правильно и собрано, чем вызывает в Лэйн приступ какого-то поистине восторженного уважения, потому что сама она не в силах даже просто подняться с кровати. На нее ложится покрывало, прикрывая все то, что не стоило показывать остальным, но Лэйн не собирается отлеживаться, пока Дмитрий в одиночку держит оборону их первой брачной ночи. Она усмехается, приподнимаясь на локтях и впервые вдоволь и без стеснения оглядывая Дмитрия с ног до головы. Нет, тогда в купальне ей совсем не показалось, что он слеплен по каким-то идеальным меркам. Его светлая кожа лоснилась от пота, подтянутые мышцы услужливо перекатывались под ней, приковывая все еще рассеянный взгляд, и Лэйн снова чувствует, как медленно затягивается приятный узел где-то внизу живота. Она кусает губу, слушая его властный голос и понимая, что этого человека не остановит ничто, лишь бы остаться с ней наедине. Пусть хоть конец света, да даже он как будто не сильно помешал, а только поспособствовал тому, чтобы они оба оказались здесь, — в полутьме на уже сломанной кровати. Лэйн и самой теперь становится смешно. Она приподнимется чуть выше, позволяя краю покрывала съехать вниз и снова показать ее грудь, на которой уже красовалась парочка ярких следов от чужих несдержанных поцелуев. Склоняя голову, она сама теперь вгрызается взглядом в обнаженное мужское тело, не стесняясь задержаться им чуть ниже выделяющихся кубиков пресса, будто сравнивая то, что она видит, с тем, что чувствовала внутри себя всего пару минут назад. Ее накрывает странным и будоражащим ощущением, что им приходится узнавать друг друга в тех ролях, когда, казалось бы, большая часть уже известна, и Лэйн понимает, что ей тоже мало. Ей безумно хочется продолжить, снова раствориться в чужих ласках, сломать окончательно чертову кровать, лишь бы между ними не осталось ни капли недосказанности. Лэйн с радостью принимает Дмитрия обратно в свои объятия, после того, как он захлопывает дверь, и позволяет себе слегка потянутся всем телом, будто невзначай прижимаясь именно в тех местах, где это больше всего нужно. — Даже я не каждый день вижу генерала без штанов, — смеясь, отвечает Лэйн и тянет Дмитрия обратно в долгий и ленивый поцелуй, ладонями медленно оглаживая широкую спину. — Как думаешь, они придут еще раз, если мы еще что-нибудь сломаем? В глазах снова загораются огоньки, и распухшие и красные даже без помады губы растягиваются в победной и довольной ухмылке. Ее ладони сходятся в одной точке на его груди, прямо над сердцем и двумя армейскими жетонами, и Лэйн давит с таким напором, что Дмитрию приходится подчиниться и лечь на спину. Перекинув одну ногу, она ловко седлает его сверху, и ведет бедрами так, будто просто усаживается поудобнее, прекрасно зная, чем это обернется. В такой позе она может хорошо разглядеть его лицо — слегка уставшее, но до безумия довольное, и теперь ей хочется самой сделать так, чтобы услышать от генерала не только хриплый голос и колкие фразочки. Теперь она хочет слышать, как он стонет, утопая во вновь набирающем обороты возбуждении и удовольствии.

***

Раннее утро подкрадывается медленно, тягуче, словно чувствует, что здесь его никто не ждет. Они лежат друг напротив друга, укрытые по грудь смятым покрывалом и сплетаясь ногами. Дмитрий уже несколько минут к ряду смотрит на Лэйн, не отрываясь, и его грудь медленно раздувается от глубокого дыхания. Они оба вымотаны настолько, что в теле будто не остается ни капли сил, и остатки возбуждения плавно рассеиваются, оставляя после себя приятную легкость. В голове пусто, — наконец-то, спустя долгие годы постоянной работы на износ. Сейчас Лэйн чувствует себя блаженной где-то в застенках местной психбольницы — настолько довольная и даже слегка глуповатая улыбка приросла к ее губам. Она тихо вздыхает, когда чужие пальцы вновь касаются спины где-то под лопатками, и в ответ слегка ведет плечами. — За порчу имущества отвечать будешь сам, — ее голос слабый, низкий и хриплый, но Лэйн это нравится, будто он делал ее еще более интимной, чем она и так была. Они провели последний час у самого края кровати, который единственный остался цел и готов был совладать с их страстью, и теперь им приходилось в обнимку ютиться на нем же, хотя у Лэйн даже мыслей не было, что она может лежать где-то не в близких объятиях генерала. Ее пальцы бесцельно скользят по его груди, все время натыкаясь на цепочку, с которой Дмитрий не расставался даже этой ночью, и она позволяет себе — очень осторожно, будто боясь спугнуть, — дотронуться до пары жетонов. Дмитрий не реагирует, и Лэйн уже смелее поддевает их пальцами, чтобы рассмотреть поближе. Кажется, за последние несколько часов она видела их у своего лица и лежащими на своей груди уже столько раз, и тогда ей было плевать вообще на все, но теперь любопытство крадучись брало верх. Она вычитывает выбитые в металле имена, — одно Дмитрия, а второе совсем ей незнакомое. Едва хмурится, догадываясь, что могло произойти, раз чужой жетон навечно оказался на шее генерала, и поднимает сонный взгляд на его лицо. — Соболезную, — тихо произносит она и как-то ласково прячет жетоны в сжатых тонких пальцах.