Часть 34

Дмитрий

Дмитрий увлекается. Собственное шумное дыхание, перемешанное со вздохами Лэйн, заставляет его путаться в мыслях, отдаляться куда-то вглубь сознания… За выстрелами он перестает следить, сосредотачивая всё свое внимание на чужом теле и его реакции на любое движение, на поцелуй, на вздох. Голова кружится от сладости момента, заставляя Дмитрия расслабленно прикрыть глаза. Когда Лэйн подносит пистолет к виску, он не успевает отреагировать мгновенно — иначе его реакция была бы вполне ожидаемой, — и только отшатывается назад, покидая чужое тепло внепланово. Брови тут же сводятся к переносице, искажая доселе блаженное лицо маской непонимания, злобы и даже испуга. Последний пустой щелчок у виска раздается будто бы в самой голове Дмитрия, подменяя картинку перед глазами: аккуратный кабинет в тусклом освещении ХИСа, стол и человек за ним, накренившийся на бок… И следом грохочет выстрел, наполняя воздух вокруг Дмитрия запахом пороха. Вбок отскакивает гильза. Лэйн швыряет револьвер на пол в сторону дивана и смеется. Дмитрий застывает на месте, точно каменное изваяние, не способный поверить, что произошло то, что произошло, а не то, что ему привиделось. Стоит определенных усилий, чтобы перевести взгляд на Лэйн. Кажется, будто даже взгляд весит несколько тонн, что ворочать его — дело только для очень сильных и крепких. Он позволяет Лэйн выговориться, наблюдая за её лицом, кажется, с привычной холодной серьезностью, но на дне взгляда замешано что-то ещё… Что-то совсем другое, что-то личное. — Думаешь, это смешно? — наконец, спрашивает он, сводя брови ещё больше. Каким-то нервным жестом он дергает полы рубашки, чтобы они закрыли грудь, будто сейчас его обнаженность была так некстати, и полукругом обходит Лэйн, подходя ближе к дивану. Присев на одно колено, одной рукой он поднимает мебель сантиметров на двадцать, другой достает из пыли пистолет. Выпрямившись в полный рост, он механично проверяет барабан, подцепляет край своей рубашки и протирает от грязи корпус, отмечая небольшую царапину на блестящем корпусе, очевидно, от непродолжительного путешествия по полу после броска. Брови снова сводятся к переносице, и Дмитрий ещё раз усердно протирает каждую выемку револьвера. — Приставить дуло к виску и нажать на спуск — это демонстрация не силы или храбрости. А глупости, трусости и эгоизма, — поднимая взгляд на Лэйн на несколько мгновений, Дмитрий переводит его на мишень, отмечая, куда попала Лэйн, но не имея никакого желания теперь это комментировать. От своих же слов неприятно. Но они произнесены может быть не столько в адрес Лэйн, сколько… в адрес отца, воспоминания о котором девушка имела неосторожность так жестко вытянуть из лимба, куда их отправил Дмитрий. Он снова обходит Лэйн, подходя к комоду, и аккуратно кладет оружие обратно в коробку. Помедлив, закрывает крышку, непроизвольно пробегая глазами по изящной гравировке. «А. А. Кирсанову за 30 лет безупречной службы». А затем резким движением убирает в предпоследний ящик комода, шумно захлопывая его коленом. Повисает пауза, после чего Дмитрий, так и оставаясь лицом к комоду, чуть поворачивает голову в сторону Лэйн. — Ты хотела сказать мне что-то. Я приду через пять минут, и мы вернемся к этому разговору. С этими словами Дмитрий стягивает ставшую неприятной к телу рубашку и бросает в сумку для грязной одежды так, будто она была покрыта грязью целиком. Затем скрывается за дверью в ванную, где уже через пару секунд слышен шум воды. Вода стекает по волосам, лицу, пытаясь привести Дмитрия в привычное равновесное состояние. Но черта с два это получается. Он упирается кулаками в видавшую виды плитку и прикрывает глаза, медленно вдыхая и выдыхая. Кто бы мог подумать, что вся эта ситуация так сильно заденет его. Кто бы мог подумать, что в Лэйн может проскочить что-то дьявольское, что не возбудит, а оттолкнет его. Кто бы мог подумать, что они наткнуться в какой-то момент на границу, которую пересекать не просто нельзя — а строго запрещено. Он не поднимал только одного — зачем она это сделала? Для чего?.. Просто потому что ей захотелось приставить к виску пистолет и спустить курок? Как он должен был к этому отнестись? Посмеяться вместе с ней?.. Нет. Собственные мысли только пуще прежнего загоняли Дмитрия в угол, а намокшие волосы, хоть и холодили голову, успокоения воспаленным мыслям не приносили. Он должен понять, должен заставить её объясниться. Потому что дальше жить с мыслью, что в любой момент Лэйн играючи сможет даже допустить мысль о том, чтобы лишить себя жизни, Дмитрий никак не мог. Дмитрий рвано вытирается полотенцем, оставляя небрежные полоски капель на теле, которое холода совсем не чувствовало. И стоило бы надеть что-то помимо полотенца на бедра, но Кирсанов не уделяет этому должного внимания. Выходя из ванной, он только запихивает оставшееся грязное белье в мешок. — Так ты объяснишь, зачем ты это сделала или нет?

Лэйн

Дмитрий не разделяет ее радости. Еще бы, на такие глупости решаются только безумцы, и со стороны такое безумие выглядит отвратительно, стыдно и мерзко. Но Лэйн все равно улыбается, и в ее улыбке кроется дьявол, который довольно беснуется где-то под ребрами. Она пристально следит за генералом, за тем, как он бережно подбирает брошенный ей револьвер, будто он был всего лишь смертельно опасной игрушкой. Для нее — да, для Дмитрия — нет. Ее глаза слегка прищуриваются, когда она, кажется, понимает, чей он. Отца Дмитрия? Того самого генерала, который слепил из своего сына монстра, так болезненно воспринимающего любое неповиновение своим приказам. Не зря она его выкинула, повинуясь какой-то секундной ненависти. И она бы с радостью сделала это еще раз, но крышка коробки плотно закрывается, а за ней и ящик комода — с не меньшим грохотом, чем ее выстрел. «Говоришь, твои раны зажили? Черта с два», — произносит Лэйн про себя, продолжая смотреть на Дмитрия, но уже без тени улыбки. Они оба понимают, что для него значила эта выходка, но для самой Лэйн это было нечто большее. Она ведь и правда не боялась смерти — ни чужой, ни своей. Она боялась жить той жизнью, которую не сможет контролировать, и в этом она была до тошноты согласна с человеком, которого уже успела возненавидеть. — Ты не представляешь, сколько сил и храбрости нужно, чтобы пустить пулю себе в голову, Дмитрий, — глухо отзывается Лэйн, чувствуя, как ее взгляд становится блеклым и темным. — Когда это единственный шанс остаться собой до конца. Она делает пару шагов через всю комнату и с ногами усаживается в самый угол дивана. Ей уже как будто не хочется ни о чем говорить, но Дмитрий снова не оставляет ей выбора, скрываясь за дверью ванной. Знает, что идти ей все равно некуда. Лэйн горько хмыкает, запрокидывая голову и немигающим взглядом упираясь в потолок. Разводы на белой краске сливаются в мутные пятна, но в голове, вопреки всему, чисто, будто кто-то метлой вымел из нее все лишнее. Она и сейчас сделает так, как он хочет, — скажет все, что накопилось за последнее время, но и тут поставит генерала в тупик, оставляя с ворохом противоречивых мыслей и эмоций. Кажется, что теперь так будет всегда — Дмитрий продолжит бросать в нее свои приказы, а она будет выворачивать их наизнанку, облачая в свою обертку. Когда Дмитрий возвращается, Лэйн сидит все в той же позе, но уже прикрыв глаза. Она слышит его шаги, его голос — колючий и холодный, и лишь едва заметно улыбается. Что она может ему сказать? Что годы сдерживания в себе эмоций дают о себе знать именно с ним? Что его отношение, его слова и поступки будят в ней то, что спокойно дремало все это время? Не только ведь в нем жил и ждал своего часа дикий зверь, которого она не побоялась разбудить, но зверь внутри самой Лэйн был совсем другого толка. Он питался адреналином и страхом и замолкал лишь тогда, когда она оказывалась слишком близко к краю бездны, в которую с таким упоением теперь вглядывалась. Дмитрий своей же рукой вытащил ее из толстого панциря, вытряхнул все ее подавленные чувства и тайны, а теперь что? Хотел, чтобы она оправдывалась за свои действия, в которых было лишь желание хоть на секунду почувствовать себя живой по-настоящему? Она поднимает голову и встречается с генералом взглядом — уже спокойным и привычно отчужденным. — Объясню, но только после того, как скажу то, что хотела, — отвечает она спустя короткую паузу и шумно вбирает в грудь побольше воздуха — то, что она скажет, тоже Дмитрию не понравится. — Ты просил обсуждать с тобой свои действия — я так и сделаю. Вакциной займусь я. Я достаточно насмотрелась на то, что происходит вокруг: ты не доверяешь Донован — это очевидно, ты вернул мне флешку, которую отдал доверенным людям, значит, и им ты не можешь доверять. Остается всего один выход, учитывая, что я знаю, как ее делать. Каждый делает то, что должен, помнишь? Так дай мне сделать то, что я должна. Лэйн делает паузу, наблюдая за тем, как Дмитрий отреагирует на услышанное. Ведь это была лишь вершина айсберга, который уже готов был вспороть брюхо неповоротливого судна, затерявшегося в холодных водах. — Я никому не скажу про то, что я вакцинирована, но и это долго скрывать не получится, потому что очень скоро мне нужно будет решить ту…проблему, которая так тебя задела, — Лэйн оступается на мгновение, вспоминая про свое бесплодие. — Я не знаю наверняка, могу ли иметь детей — как-то не приходилось проверять, но это важно для других, и это очевидная проблема, где мне понадобится чужая помощь. В комнате снова повисает тишина, и Лэйн кажется, будто она каждой своей фразой вбивает по гвоздю в крышку чужого гроба. Она спускает ноги на пол и слегка наклоняется вперед, пальцами хватаясь за край дивана — с такой силой, что обивка начинает тихо скрипеть от натуги. Она все ближе и ближе подбирается к тому, о чем, казалось бы, говорить с Дмитрием вообще было не принято. — Я не стану все время прятаться за твоей спиной, Дмитрий. Я дожила до своих лет, пережила катастрофу и, как видишь, все еще дышу и прекрасно себя чувствую, — Лэйн хмыкает, предвещая что-то вроде «дышишь, но благодаря мне», и тут же продолжает, чуть склоняя голову набок. В ее глазах стальная уверенность и ни капли сомнения в том, о чем она говорит. — Не все выживают за счет грубой силы, кто-то действует иначе, даже если все происходит только благодаря людям, которые удачно оказываются рядом. И не тебе спрашивать, зачем я тут играю в русскую рулетку — ты занимаешься этим каждый день, вот только я посчитала заранее, где могу оступиться, а ты? Или хочешь, чтобы я каждый раз спрашивала, что ты делаешь и зачем? Лэйн замолкает и едва отмахивается рукой, поднимаясь с дивана и будто давая понять, что ответа она не ждет. Все, что ей сказано — это вещи, которые Дмитрию придется принять, хочет он этого или нет. Она подходит к шкафу и молча переодевается, но в последний момент на секунду замирает, хватает с чужой полки явно предназначенную для дома футболку Дмитрия и надевает ее вместо своей. Ей так хочется, — чувствовать теперь его запах на себе постоянно. Футболка оказывается в пору, как платье, прикрывая лишь немного ее бедра, и Лэйн это нравится, потому что она хочет, чтобы Дмитрий видел ее именно такой — своенравной, непокорной женщиной, но которой все еще жизненно необходима его поддержка. Лэйн закрывает скрипучую дверцу шкафа и наваливается на нее спиной, снова глядя на Дмитрия, и в ее глазах, помимо упрямства, он может разглядеть безграничную любовь, которую она теперь осознает в полной мере. — Мне есть, зачем жить, так что можешь быть спокоен за это, — она кивает подбородком в сторону комода, где покоился несчастный револьвер. — И, поверь, сейчас я сделаю все, чтобы мы всегда были вместе. И я хочу, чтобы ты мне верил. Даже если я приставлю пистолет к виску еще раз — буквально или нет — значит, на это есть причины, и это будет сделано ради нас с тобой. Просто отступи и дай мне сделать то, что нужно. Лэйн едва слышно хмыкает, кажется, осознавая, что не будет все так просто, как ей хотелось бы. Но ей хочется верить, что Дмитрий примет хотя бы часть ее слов, которых впервые за столько лет ее жизни было так много.