Часть 630

Глава 630.

Старый слепец замер, кисть застыла в воздухе. Его лицо оставалось бесстрастным, взгляд – пустым, устремлённым куда-то вдаль. «Судя по голосу, лет двадцать. Уверенность в словах, похоже, не беспочвенна, но сквозь них проступает какая-то… усталость. Возраст голоса и возраст души не совпадают. Такое бывает только у… бессм… у бессмертных», – хриплый, низкий голос старика, словно источенный временем и непогодой, с трудом прорывался сквозь пересохшее горло. Каждое слово давалось ему с усилием, будто песчинки скреблись друг о друга. Этот хриплый голос зазывал к размышлению, приковывал внимание. Чен Сюнь приподнял бровь, сохраняя прежнюю настороженность, словно перед равным противником. Он не ответил. Этот старик определённо не был бессмертным, а самым обыкновенным человеком. Кисть слепца по-прежнему застыла над картиной. Даже перед лицом, как он полагал, бессмертного, старик сохранял спокойствие: «Позвольте мне написать ваш портрет, молодой господин. Ваш образ уже сложился у меня в голове». «Прошу вас, старый мастер», – ответил Чен Сюнь, с любопытством в глазах. Он продолжал держать в руке чашку с целебным чаем, не убирая её. Старик снова взялся за кисть. Не начиная новую картину, он несколькими лёгкими штрихами дополнил прежний пейзаж. Постепенно под его кистью возник городок, потом переулок… Сердце Чен Сюня екнуло, он не мог оторвать взгляда от картины. У входа в переулок появились две фигуры, а затем проступили контуры… его самого. Изображённый человек смотрел на мир с равнодушием, без единой эмоции на лице. Он слегка запрокинул голову, словно взирая на небеса, а может, находясь за пределами этого мира, спокойно и одиноко обозревая всё сверху. Но что по-настоящему поразило Чен Сюня, так это чашка в руках нарисованного человека, похожая на его собственную чашку для целебного чая. Проницательность этого старика была невероятной! Настоящий мастер среди мастеров! Однако Чен Сюнь нахмурился. Это был не он. Фигура на картине была лишь наброском, только глаза, полные равнодушия, казались живыми. Но это был не он. «Молодой господин, взгляните». «Старый мастер, вы когда-нибудь видели эти горы и реки своими глазами?» «Нет». «…Потрясающе» — Чен Сюнь глубоко вздохнул. У обычных людей не было божественного сознания: «Тогда как вы смогли это нарисовать? Не скрою, старый мастер, я тоже немного рисую. У меня есть картина со снежными горами, хотел бы попросить вас её оценить». «Ногами хожу, руками трогаю, сердцем рисую», – спокойно ответил старик, не теряя достоинства даже перед, как он думал, бессмертным: «Молодой господин, боюсь, я не смогу оценить вашу картину. Прошу прощения». «Старый мастер, я знаю, что человек не может представить себе то, чего никогда не видел, особенно в живописи. Ваши картины такие живые, даже более яркие, чем мои собственные воспоминания». «Хе-хе, у земли и гор есть свои линии. Я странствовал по миру. Я рисую не столько формы и смысл, сколько эти линии. Для этого не нужны глаза» — пустой взгляд старика был устремлён вперёд, он отложил кисть: «У всего сущего есть свои линии, будь то человек или любой предмет. Прорисовывая их шаг за шагом, форма и смысл появляются сами собой, не нужно ничего выдумывать». Глаза Чен Сюня расширились, взгляд оторвался от картины. Лицо выражало изумление, по коже пробежали мурашки. Внутри всё перевернулось. Линии мира… Такое понимание пришло к нему только после прорыва на Стадию Слияния с Пустотой и открытия Бессмертных Глаз Пяти Элементов. И даже тогда ему требовалась сила пяти элементов, чтобы полностью перенести увиденное на холст. Старик слегка повернул голову, прислушиваясь: «Судя по вашему выражению лица, молодой господин, я что-то нарисовал не так?» «…Да». «Тогда это неверно. Внешнее проявление рождается из внутреннего состояния, подобно горам и рекам, оно постоянно меняется. Изображение на картине может запечатлеть лишь мгновение, но не вечность». «Старый мастер, что вы имеете в виду?» «Если бы картина могла меняться с течением времени, подобно линиям гор и рек, самопроизвольно развиваясь, – вот тогда, я считаю, картина была бы завершена». «Но как такое возможно…» «Хе-хе, я не вижу этот мир, и всё, чего я желаю, – это беспрестанно рисовать, вкладывая всю свою жизнь в эти неумелые попытки отобразить мир, чтобы заполнить пустоту в моём сердце и вновь увидеть этот мир». «Старый мастер, ваши глаза, возможно, можно вылечить». «Молодой господин, не стоит. У бессмертных – свой путь, у смертных – свой. У меня тоже есть свой путь. Проведя полжизни в скитаниях, я вернулся на родину. Мой путь – это мой путь». «Поздравляю вас, старый мастер». «Хе-хе». «Я сейчас же куплю вам вина». «Благодарю вас, молодой господин» — пустой взгляд старика опустился вниз, он снова начал рисовать, его движения были сильными и энергичными. Чен Сюнь уже удалялся, погруженный в раздумья, беззвучно шепча что-то себе под нос. В это время мимо проходили соседи, качая головами. Пейзажи на картинах, которые так восхитили Чен Сюня, в глазах соседей распадались на части. Вместо величественных гор они видели лишь беспорядочные линии, похожие на каракули, не поддающиеся расшифровке. Водная гладь потеряла свою живость, превратившись в стоячую воду, лишённую игры света и движения. Изображения птиц и цветов были странными и уродливыми, непохожими ни на что, даже нельзя было сказать, что это живые существа. Даже прожилки листьев и лепестков казались случайными брызгами чернил, хаотичными и беспорядочными, лишёнными гармонии и красоты. Лёгкий ветер, словно играючи, проносился мимо, но горы и реки, которые должны были быть могучими и величественными, казались призрачными и бесплотными, лишёнными своей былой силы и величия. Соседи видели на картинах совсем не то, что видел Чен Сюнь. Реальный мир не соответствовал миру, который старик представлял в своём воображении. Его картины никогда не продавались. Поэтому ему хватало одной порции еды, кувшина вина и возможности рисовать. Всё это он мог получить сам, и никто из знати не приходил к нему за «знаменитыми» картинами. Он был просто слепым стариком, ничем не примечательным. Соседи, боясь, что старик умрёт от голода, покупали его картины, чтобы просто дать ему немного еды. Ведь как слепой может рисовать?! Если бы он действительно хорошо рисовал, молва о нём разнеслась бы повсюду, у его дома толпились бы люди, а на мольберте не скапливалось бы столько картин, которые он мог только дарить детям. Ведь в детском мире такие каракули больше соответствовали их представлениям о прекрасном, и они могли забрать их домой и рисовать на них что угодно. Дети в переулке очень любили старика, они говорили, что он хорошо рисует! Соседи переговаривались между собой: «Похоже, сегодня опять никто не купил его картин. Сколько же духовных камней он потратил на кисти, чернила и бумагу, какая жалость». «У него нет ни жены, ни детей, мы должны помогать ему, чем можем». «Да, слепой, продающий картины, – это же нонсенс. Хорошо, что он не берёт за них духовные камни, а то его бы приняли за шарлатана». «Пойдёмте, пойдёмте, мы же ему говорили, он очень упрямый». … Соседи обменялись несколькими словами и поспешили в переулок. Эти картины даже картинами назвать было нельзя, они не намного лучше детских каракуль. Они смотрели на груду картин с головной болью. Старик же, словно одержимый, продолжал рисовать, и никто не мог его переубедить.