Часть 637

Глава 637.

Старый слепец едва заметно шевельнул ушами, прислушиваясь к ветру и дождю. Слегка склонив голову, он звонко рассмеялся: «Чен Сюнь, желаешь ли ты взяться за кисть?» «Да, мастер», – ответил Чен Сюнь. «Тогда не нужно робеть. Кисть и тушь можешь взять любые. Если же они покажутся тебе грубыми, используй небесную влагу как кисть, а небо и землю – как бумагу. Пусть твой дух, энергия и жизненная сила выйдут за пределы мироздания». Чен Сюнь, не отрывая взгляда от старика, замер, а затем невольно сделал глубокий вдох. «Хорошо», – произнес он. Он взял со стола лист бумаги, смоченный мелким дождем, и кисть. Чен Сюнь нежно погладил кончик кисти, ощущая, как по ней струится энергия неба и земли. Юноша поднял голову. Капли дождя падали ему на лицо, увлажняя кожу. Рисовать под дождем… Раньше он об этом и не помышлял, разве что отталкивал капли дождя с помощью магической силы. Сейчас же он постепенно промок до нитки, не используя ни капли своей силы. Гром гремел, ветер завывал, улицы опустели. Картина перед глазами расплывалась. Сознание Чен Сюня словно вышло за пределы реальности. Он чувствовал пульс мироздания, ощущал, как потоки энергии неба и земли струятся в его сердце подобно тоненьким ручейкам. Закрыв глаза, он погрузился в медитацию, прислушиваясь к биению сердца земли, к шелесту листьев на ветру, к ритмичному стуку дождевых капель о землю. Грохот… Вспышка молнии разорвала небеса. Легким движением руки Чен Сюнь провел кистью по бумаге. Чернильные линии плавно потекли из-под кончика кисти. Капли дождя, падая на бумагу, превращались в чернильные точки, сливаясь с рисунком. Как только кисть коснулась бумаги, мир вокруг словно задрожал. Дождь стал его тушью, щедро орошая лист, словно хрустальные бусины. Ощущая живительную влагу дождя, Чен Сюнь чувствовал пульс мироздания, незримую связь и движение всего сущего. Ему казалось, что он слышит, как каждая капля дождя ударяется о бумагу. Дождевая вода стекала с бумаги, образуя текучие реки. На листе проступали горы и облака. Мазки кисти Чен Сюня словно оживали, свободно перетекая и сливаясь друг с другом, создавая удивительные, прекрасные образы. Дождь оставлял на бумаге едва заметные водяные следы, похожие на реки и озера. Чен Сюнь без колебаний вплетал эти следы в свой рисунок, словно воды неба и земли текли по его бумаге. Используя небесную влагу как кисть, он начал рисовать бескрайние просторы неба, усеянные звездами, извилистые горные хребты, бурные потоки рек. Под струями дождя рисунок постепенно обретал полноту, наполняясь дыханием жизни. Чен Сюнь постоянно менял положение тела и движения кисти, словно вел диалог с небом и землей, танцевал с Дао. В его взгляде читались полная сосредоточенность и погруженность. Казалось, в мире не существовало ничего, кроме него и его рисунка. Дождь и ветер сплетались воедино. Мазки Чен Сюня становились все глубже, каждый из них наполнялся особой силой и смыслом. Между штрихами струилась бесконечная тайна. Дождь безжалостно лил на его волосы и одежду, но Чен Сюнь этого не замечал. Его глаза сияли. Он был потрясен до глубины души тем, что создавал. Небо и земля стали его холстом, каждая капля дождя – краской, а все живые существа – его помощниками. Теперь он понял слова старого слепца. Чем больше видишь, тем больше ограничений создаешь для своего внутреннего мира. Лучше довериться небу и земле, следовать их естественному течению, и тогда Дао живописи откроется само собой. Именно этого не хватало Чен Сюню. Он мог лишь с помощью своего небесного ока обводить контуры, но в этом не было ни формы, ни смысла. Рисунок должен быть миром, миром, который, подобно реальности, постоянно меняется и развивается. Такое искусство живописи полностью выходило за рамки мирских представлений. Только совершенствующиеся с помощью магических артефактов и великой силы могли достичь чего-то подобного, но и им было далеко до такого мастерства. Если бы такая картина существовала в мире, она, без сомнения, заслуживала бы звания магического артефакта! Чен Сюнь продолжал водить кистью. С каждым движением мир вокруг словно переворачивался. На бумаге появлялись очертания гор и рек, пейзаж оживал… Дождь стал ещё яростнее, листы бумаги разрывались на части под напором ветра и воды, но и старик-слепец, и Чен Сюнь, хоть и промокшие до нитки, испытывали чувство радостного освобождения, больше не ограничиваясь рамками бумажного листа. «Чен Сюнь, что есть небо и земля в твоём сердце? Какой пейзаж ты изображаешь в своих картинах?» «Уважаемый, небо и земля в моём сердце – это акр плодородной земли, соломенная хижина и семья. Картина, которую я рисую, – это картина преображения духовной благодати. Но это лишь начало пути». «Вот как. Небо и земля в моём сердце – это безграничность». «Хм?!» — Чен Сюнь замер с кистью в руке, поднял голову и, тщательно подбирая слова, произнёс: «Уважаемый, что есть безграничность?» «Это когда кисть становится отправной точкой, простираясь в бесконечную даль, охватывая всё сущее, не имея конца, не зная пределов. Куда устремлён твой взор, туда и простирается твоя кисть». «Поистине свободный дух у вас, уважаемый. Мне пока не достичь такого состояния». «Хе-хе, расскажи подробнее». «Всё в мире конечно, и устремления сердца тоже имеют свой предел». «Хмм…» — старик-слепец слегка кивнул. Его пустые глаза были полны дождевой воды. Ливень усилился настолько, что рисовать стало невозможно. Он кашлянул пару раз: «Очень жаль, что я не могу увидеть твою картину». «Она уже вернулась в объятия ветра и дождя. Весь этот пейзаж, уважаемый, и есть моя картина». «…Ха-ха, кхе-кхе…» — старик-слепец хотел рассмеяться, но дождевая вода попала в горло, и он закашлялся, оперевшись руками о стол: «Если так, то я её вижу. Эта картина весьма хороша». «Хе-хе, уважаемый, в живописи я никогда не прибегаю к ложной скромности. Раз вы увидели мою картину, то уступаете мне лишь на три пункта». «Взлёт кисти – и грянул гром, опускание кисти – и тишина. Возвращение картины в лоно неба и земли… Это поистине путь бессмертных, не сравнимый с моим мирским путём. Чен Сюнь, я действительно уступаю тебе на три пункта» — старик-слепец говорил открыто, не придавая значения подобным сравнениям. Он рисовал не для того, чтобы соревноваться или спорить – для него в этом не было никакого смысла. Но все люди разные. Например, Чен Сюнь отличался от старика-слепца. Он рассмеялся под дождём и, сложив руки в почтительном жесте, произнёс: «Уважаемый, признаю ваше превосходство». Старик-слепец тоже слегка улыбнулся и ответил необычным жестом: «Я увидел эту картину, она запечатлелась в моих глазах». «Тогда, уважаемый, давайте вернёмся» — Чен Сюнь краем глаза посмотрел на стол, превратившийся в беспорядок: «Кисти, тушь, бумагу, похоже, придётся покупать заново, когда дождь прекратится». «У меня ещё остались кое-какие сбережения, хватит до конца моих дней» — старик-слепец взял свою трость, но его начало знобить, и лицо стало бледнеть: «Когда дождь закончится, я схожу на рынок за пределами переулка. Всё это стоит недорого». После этих слов он вдруг почувствовал, как внутри разливается тепло, и даже показалось, что дождь стал тише, а ветер – не таким холодным. «Не стоит так говорить, уважаемый. Вы так бодры, вам нет и семидесяти. На мой взгляд, вам осталось прожить ещё как минимум пятьдесят лет, впереди ещё много прекрасных дней. Зачем говорить о конце?» «Да будут твои слова услышаны небесами, Чен Сюнь. Пойдём». «Хорошо» — Чен Сюнь поддерживал пошатывающегося старика-слепца, и они медленно пошли по переулку, где было много луж, в которые можно было легко угодить. Когда Чен Сюнь проводил старика домой, он высушил его одежду с помощью заклинания, подобного тому, что используется в талисманах и артефактах, которые старик-слепец не мог себе позволить. Старик-слепец сидел в доме и тихо улыбался, его пустой взгляд был устремлён в неизвестность. Одиноко сидя на деревянном стуле, он грустно вздохнул: «Бессмертный… Чен Сюнь… поистине таинственное имя». Опираясь на трость, он молчал, слушая шум дождя и грома, и начал рисовать на земле своей тростью, не обращая внимания на внешний мир.