День 5

      Миша возник в дверях, как обычно — беззвучно, будто тень, шагнувшая с порога. Щетина резала щеку под острым углом, а настороженный взгляд скользил, выискивая угрозу даже в подвешенном половнике. Но в этот раз не прозвучало ни лениво-хриплого «Эйлин, накорми бывалого, будь ласка», ни бессвязных ругательств в никуда. Он просто замер, словно прохожий, впервые увидевший свой дом после долгой зимы или войны, выдохнул и медленно втянулся в тёплый полумрак.       В зале стояла странная, зыбкая тишина — тот самый переломный час, когда завсегдатаи либо тонут в делах, либо, напротив, ещё выплывают из мутной хмари похмелья. Воздух был густ от дыма, напитан тяжёлым, сладковатым ароматом эля, но поверх всего этого — едкий, почти тревожный запах полыни. Затылок резануло саднящей болью — и солдат поморщился. От него уже не в первый раз ускользал момент перемещения в эту треклятую таверну. Он умел отключать мозг, когда это было необходимо, но сейчас, заступая на прохудившиеся половицы, опять взялся разбирать логику мира, причинно-следственные связи которого работали по прихоти лесных богов, лунных фаз и дьявол знает чего ещё.       Он задержался в проёме, позволяя глазам привыкнуть к полумраку, и ощутил странное спокойствие, вязкое и обволакивающее, как мёд. Подобные ощущения всегда будили в нём тревогу: слишком часто за ними следовали вещи, не поддающиеся объяснению, и далеко не всегда — приятные. Настороженно покосившись на полупустующие столики, Миша отметил главное: за стойкой не было Эйлин. Обычно её голос — колкий, с хрипотцой, встречал его с порога. Сейчас же его приветствовало лишь танцующее пламя факелов да короткие быстрые взгляды из-под капюшонов.       Ивлев шагнул внутрь и вытянул шею, заглядывая за бар: пусто. Руки сами ушли в карманы, глаза метнулись по залу в поисках хотя бы одного знакомого лица. Все-таки язык у него был не настолько подвешен, а кулаки не зудели без повода, чтобы начать вдруг ни с того ни с сего докапываться до местной фауны. Пусть мир этот и считал себя сказочным, последствия тут были вполне телесными. Костяшки стирались в кровь так же уверенно, как и в родной реальности. Проверено.       Хозяйку он, наконец, заметил — не сразу, а только когда поднял глаза выше перил, туда, где начиналась лестница и терялись очертания антресолей. Сначала подумал: мешки, ящики, может, подвыпивший гном… Но первый блик, задержавшийся на волосах, выдал её.       Она сидела, поджав под себя ноги, упершись подбородком в ладонь. Сквозь деревянные перекладины эльфийка высовывала голову. Серебристые пряди ниспадали на лицо, лезли в глаза, а те блестели теми особыми лукавым искорками, что свойственны взбалмошным подросткам, проворачивающим пакость века. Губы шевелились едва заметно — она что-то бормотала, будто разговаривала сама с собой. Никакого следа владелицы приличного заведения. Ни чар, ни величия, ни вальяжной надменности. Скорее — диковатая девчонка, задумавшая выдернуть из-под стола табуретку в самый неподходящий момент. Миша уже как-то выяснил, что она по земле ходит куда дольше него и всех его сослуживцев вместе взятых, оттого наблюдать эту картину было ещё забавнее.       Любопытство потянуло его за ворот в дальний угол, откуда шла лестница на второй этаж. Он мог позволить себе незаметность, когда того требовала ситуация, и сейчас стоял, сокрытый тенями, прислушиваясь к ее бормотаниям. — Послушай меня, Стив, — голос Эйлин прорезал воздух с резкостью заточенного ножа. — Я говорю тебе это в последний раз: ещё одна кружка — и ты ночуешь с козами в стойле!       Тембр у неё был чужой, нарочито низкий, с ворчливой хрипотцой и командными нотками. Она говорила негромко — ровно настолько, чтобы не заглушить фоновый гул первого этажа, но достаточно внятно, чтобы Миша, стоящий внизу, мог расслышать каждое слово. Он фыркнул, провёл ладонью по подбородку и уже собирался спросить, какого лешего тут вообще происходит, как голос внезапно переменился — теперь звучал жалобно, сипло, будто из горла пугливого старика: — Но, дорогая… Клянусь бородой прадеда, это исключительно ради моего сердечного здоровья!       Миша непроизвольно усмехнулся. Всё стало на свои места: она озвучивала сцену, которую наблюдала сверху. Парочка под ней, муж с женой, склонив головы, оживлённо спорили — их слова терялись в общем шуме, но интонации улавливались. И Эйлин, сидя на своём насесте, мастерски подставляла реплики, словно актриса в тени кулис. — И не стыдно тебе отлынивать от прямых обязанностей в такой, без сомнений, благословенный день? — раздался негромкий голос Миши, и её импровизированная сценка тут же дала трещину. Мужчина вдруг обернулся, вглядываясь в окна — за витражами толком было и не разобрать характер погоды.       Она не вздрогнула — должно быть, почуяла его присутствие заранее. Но выглядела слегка смущённой, растерянной, словно застигнутой за каким-то личным ритуалом. Эйлин торопливо убрала волосы с лица, выпрямилась, схватившись руками за перила, и принялась приводить в порядок жилет и поясную сумку со склянками, к которым, на его памяти, она еще ни разу не прикасалась.       Спустились они молча. Он — в своей обычной небритой тяжести, она — легкая, но с напряжением в плечах. Разделяемый теперь стойкой, Миша грузно опустился на скрипучий табурет, а её тонкая рука тут же пододвинула ему кружку — полную до краёв, с пеной, поблескивающей янтарём. — С дороги? С задания? Свидания? — Эйлин говорила почти не глядя, но всем видом показывая, что до этого занималась чем-то гораздо более важным и вынужденно переключилась. — А хрен его знает, моя дорогая, — Миша прикрыл глаза, моргнул медленно, как будто провалился на мгновение в пустоту. Потёр переносицу, потом лоб. — В этот раз всё как в тумане. Будто кто-то выдернул из долгого сна… Или я всё ещё в нём. — Диву даюсь, что вас это до сих пор нисколечки не удивляет. В любое мгновение можете просто очутиться в месте, которое вам не принадлежит, а сидите враскорячку так, будто ещё вчера здесь кого-то мордой по полу волокли.       Он продолжал поочерёдно массировать лицо — виски, скулы, веки, как будто пытался стереть с себя наваждение, вызванное то ли недосыпом, то ли «телепортацией». — Я уже сдался, — Миша облокотился на стойку и развёл руками. — Тут мои полномочия, как говорится… всё. — Цыплёнка будете? — прозвучало буднично, как будто речь шла о вопросе жизни и смерти. — Табака? — переспросил он, приподняв бровь. — Нет, спасибо. У меня свой, — с непроницаемым видом отозвалась Эйлин.       Он хмыкнул, махнул рукой, как от назойливой мухи, и по привычке откинулся назад и едва не свалился, забыв, что под ним табурет. — Не, я пас сегодня. Что-то вы тут наварили — аж в нос шибает. Без обид. Кусок в горло не лезет. Лучше подлей, — он с глухим звуком постучал донышком кружки о столешницу. — Не знаю, что ты туда в этот раз подмешала, но попала в самую точку. Прямо под хребет залегает. — Все в порядке у вас? — она повернулась к нему спиной, делая вид, что внимательно изучает содержимое полок. Миша сразу смекнул, что бутылочки без этикеток начищены до блеска и стоят под разным углом не просто так. Все вместе они давали почти панорамный обзор на первый этаж, ненавязчиво держа под прицелом каждого посетителя. Он хмыкнул, представив в голове аналог командно-наблюдательного пункта в условиях отдельно взятого трактира на отшибе миров. — Пойдёт, — он потянулся, суставы хрустнули, как сухие ветки. — Просто каша в голове. — Может, вы очарованы? — эльфийка развернулась и невинно заморгала. Миша на мгновение затормозил, прежде чем понять, к чему она клонит. — У нас магов не водится, я же рассказывал. — А вы уверены? — она склонила голову на бок, и волосы, как ртуть, соскользнули по плечу. — А вдруг они просто скрываются? Всю вашу историю… — Так, зубы мне давай не заговаривай, — он предупредительно поднял палец. — Что это ты там делала? Репетировала? Или в игру какую-то играла сама с собой? — А если и так? — девушка вскинула подбородок. — Да если так, то посвяти, может, я тоже втянусь. А то думал, ты тут вся в делах как пчёлка, а, оказывается, скучать успеваешь. — Скучать — это неподходящее слово, сир. Я утомляюсь, а это не одно и тоже. Вообразите себе мой распорядок: за час до начала работы нужно прибраться, — с этими словами она цокнула, заметив на стойке нечто липкое непонятного происхождения и, хлопнув себя зачем-то по плечу тряпкой, принялась его оттирать, — открыть всё, проверить печь, разобрать, что по заказам, что по табелю, кому чего сварить и кому подлить, а кому отказать и при этом не нарваться. Пройтись по комнатам — кто рвёт, кто блюёт, кто застрял в шкафу в компании флейтиста.       Миша сдержанно кивнул, не лез со словами. Она продолжала, будто только сейчас осознав, как давно хотелось выговориться. — К обеду — первая волна. Голодные, шумные, вонючие. Всем подавай, но чтоб без соли и чтоб не как вчера, и чтобы быстро. Потом снова тишина, час, может два. Думаешь, вот, можно выдохнуть — а хрен! Вторые приходят, только успевай столы переставлять, новые стулья искать для этих растущих как на дрожжах партий приключенцев. Чайник греть, кеги заполнять и опустошать. У кого-то рука в крови, у кого-то карта намокла, у кого-то фамилиар в погреб удрал, помогите, срочно, мисс Мэддиган, вы же тут всех знаете… — она передразнила чей-то прокуренный голос. — А к вечеру — только держись. Половина подшофе, половина с заговорами и секретами. Первая безуспешно пытается рассекретить вторую. как итог — все вдрызг. Один сидит, не моргает, паутинку на потолке испепеляет. Второй что-то шепчет тарелке. Третий с тенью дерётся в коридоре. А ты ходишь и всё это разруливаешь, чтобы без поножовщины и без лишнего шума. Сама. Вооружённая метлой и тряпкой, — она мотнула подбородком в сторону оставленной на стойке ветоши. — Потому что танцы со смертью — это, конечно, зрелищно, но всему надо знать меру, мне не нужна репутация рассадника маргиналов. — А если в этот день ещё праздник… — она горько усмехнулась, — всё, прощай спина. Бегаю по городу, клянчу у торговцев морковку за цену ананаса. А после — когда всё стихает, когда все, кроме меня, проваливаются в заслуженный или нет сон — вот тогда я остаюсь одна. А из волшебников у меня в команде лишь поваренок-недоучка, и верх его мастерства — это потушить все факелы разом хлопком в ладоши. — Не завидую я участи хозяйке таверны, — криво улыбнулся Ивлев, болтая в воздухе опустевшей кружкой. Эйлин закатила глаза без тени злости и откупорила новую бутылку — тонким, едва слышным щелчком, как будто открывала не зелье, а письмо. Наполнила ему кружку не до краёв, на две трети — а потом неожиданно добавила туда ложку чего-то белёсого. Молоко? Возможно.       Миша надул пригубил, поиграл напитком на языке. Вкус… был странно знакомым. Чуть приторным, как сливочное мороженое, которое однажды попробовал в далёком детстве, а потом всю жизнь натыкаешься на похожее, но не то. — Так вот, возвращаясь к вашему вопросу… — А, всё-таки не увиливаешь. Это хорошо, я весь во внимании, — Миша разлёгся на стойке, будто на старом диване, локти разъехались в стороны, подбородок то и дело соскальзывал с кулака. Он выпил не так уж и много, и Эйлин это знала, изучив его пределы ранее. Но позволил себе захмелеть под эту атмосферу: гул голосов где-то в глубине зала стал мягче, лампы под потолком горели неровно, будто кто-то нашёптывал им сказки. Всё дышало сонной теплотой. — Смотрите, — она немного перевалилась, встав на цыпочки, чтобы быть с ним на уровне глаз, — вон в углу, видите? — кивок был коротким, почти неуловимым.       Там сидели двое: долговязый паренёк в поношенной куртке — из деревенских — и краснолицый, потеющий дворф с жестами дирижёра. Между ними — кружки, бумаги, какая-то дощечка с гвоздиками и приблуда наподобие деревянных счёт, которыми в России до сих пор некоторые дородные тётеньки за прилавками лихо орудуют. — Как думаете, о чем они треплются? Эйлин склонила голову набок, вскинула бровь и с вызовом посмотрела на Мишу. Затея, поселившаяся у неё в голове, начала обретать форму. Тот напряг слух — обрывочно улавливались слова «пошлины» и «хранилище». Вероятнее всего, негоциант. — Явно о чем-то, что не вяжется с фантазиями, рождающимися в твоей светлой головушке. Я прав? Эйлин довольно хмыкнула и мгновенно включилась, глаза снова загорелись задором: — Итак, молодой человек, повторите ещё раз: вы хотите арендовать комнату для себя и своего… дракона? — Её театральность при всей своей наигранности была весьма отточенной. Она даже старалась попадать в мимику. Миша широко улыбнулся, входя в роль, и без запинки подхватил, изображая неуверенного парня: — Н-н-ну да… он совсем ручной. Только иногда плюётся огнём, когда расстроится… Эйлин хлопнула рукой по столу и грозно нахмурилась: — Я не для того вчера заново крышу крыл, чтобы твоя домашняя зверюга устроила мне конец Второй эры! — Но он обещал, что больше не будет… — жалобно произнёс Миша, хорошо попадая в образ парня. Эйлин отвернулась, прикрыв рот ладонью, но не смогла сдержать смех. Тот прорвался наружу — лёгкий, искренний, выдохнутый сквозь весь груз, давивший на плечи в течение смены. Когда она вновь посмотрела на Мишу, в её глазах читалось искреннее веселье. — Неплохо, сир солдат. А как насчёт… — Эйлин повела головой, выискивая новую мишень. Взгляд её, хищный и игривый, остановился на увальне у дальней стены. Тот сидел, развалившись, как мокрый мешок, и с мученическим лицом ковырял вилкой в тарелке с макаронами. Старался насадить на зубцы сразу по дюжине, будто от этого обед станет сытнее. Иногда вытягивал шею вперёд и смотрел в зал взглядом человека, которому жизнь задолжала не меньше, чем он — трактиру. — Вот он. Как думаете, что себе под нос бормочет? Миша скосил глаза, всмотрелся. На миг замер, оценивая, потом хрипловато, без особых эмоций, произнёс: — Опять эти эльфийки думают лишь о том, как нажиться на честном народе. Скоро за кружку эля придётся сапоги с себя сдирать. Эйлин фыркнула и, не моргнув, подхватила тоненьким, фальцетом, явно нарочитым и вовсе не подходящим толстяку голосом: — Зато как удобно! Выпил лишнего — и домой босиком. Ноги не заплетаются. Миша рассмеялся с поджатыми губами. И где-то между усмешкой и воспоминанием о собственных похмельных блужданиях по инерции похлопал себя по куртке — проверка: не забыл ли отдать за выпитое? Забыл. Чёрт. Он прищурился, на миг ушёл в себя. С учетом местных чудес он взял за привычку платить вперёд, но сегодня, увлекшись разговором, запамятовал об этом. Деньги — не проблема, потому что их у него попросту не было. Но кое-что в карманах нашлось. Он вынул мелкую стеклянную подвеску с серебряным ободком и положил на стойку. Камень внутри мерцал мутным зелёным светом — достаточно, чтобы принять его за скромный, но честный залог. Эйлин заметила жест краем глаза и молча приняла оплату и протянула руку под стойку. Заскрипела чем-то, потом — тихий, звериный звук. Вроде как тонкий писк, как будто лисица нашла последнее яйцо в гнезде. Миша усмехнулся, но в этот раз — не за компанию. В глубине души что-то щёлкнуло, не то чтоб надломилось — скорее, оттаяло. И тут он увидел фигуру у окна. Высокий человек в выцветшем плаще стоял, прислонившись лбом к стеклу. Рука с кружкой дрожала — он пил глотками, торопливо, будто пытался выиграть себе лишние мгновения. Миша смотрел на него секунду, другую. Потом тихо, будто самому себе, сказал: — Моя жена думает, что я прихожу сюда пить. А я… Я просто запиваю свои раны. Эйлин подхватила его настроение и глубокомысленно, но всё с той же присущей ей игривостью произнесла: — Жизнь куда горше пива. Оба одновременно замолчали и переглянулись. На лицах была одна и та же ухмылка, понимающая и какая-то облегчённая. Эйлин первой отвела взгляд. — Я, похоже, начинаю втягиваться, — отрешенно пробормотал Миша, крутя кружку в ладонях. Пальцы словно искали опору, но находили только тепло дерева. Мысли в голове метались как птицы — он не знал, откуда и зачем они приходят, но почему-то это сейчас не раздражало, а скорее… цепляло. Эйлин слегка качнула головой, как будто откликнулась не на слова, а на внутреннюю волну. — Иногда это даже полезно. — Она облокотилась на стойку, взгляд её скользил по залу, но не задерживался ни на ком. — Смотришь, замечаешь, складываешь в кучку. Шаг за шагом. Вроде баловство — а потом раз, и ты уже понимаешь людей, хотя никто тебя этому не учил. Вот и вся моя рутина. Смотреть, слушать, складывать. А всё остальное — еда, тряпки, эль — это просто фон, чтобы руки занять. Миша кивнул. Без слов, но очень внятно. Он только что услышал что-то, что в нём сдвинуло пласт. — Никогда бы не подумал, что тебе здесь бывает одиноко, — сказал он вдруг. Тихо, серьёзно. Голос ещё держал иронию — но только по инерции, из старой привычки не пускать никого дальше витрины. — Да вы вообще много о чём не думаете, — сказала она легко. — И правильно делаете. Ваша работа здесь — жить и отдыхать. Моя — думать. За себя, за того угрюмого у стены, за типчика в капюшоне вон там и за вас в придачу. Так что… — она выпрямилась, дернула кончиками ушей — и как они только это делают? — и хрустнула парой позвонков в спине. — Расслабляться не приходится. Но мне и не надо. — А семья у тебя есть? — вдруг в лоб спросил Миша. — Есть. Только я её ещё не нашла, — ответ повис в воздухе, не напрашиваясь на уточнения. Они смолкли почти одновременно. Тишина между ними не была гнетущей — скорее, бережной. Нить игры незаметно оборвалась, но не рухнула — просто улетела, как бумажный змей, когда перестаёшь держать верёвку. И в этой тишине, конечно же, казалось, что таверна звучит громче обычного: хлопнула дверь, скрипнули доски под чьими-то пятками, кто-то невнятно выругался. Эйлин потёрла ладонью лоб и хмыкнула: — Иногда мне кажется, если бы не это всё, — она обвела рукой пространство вокруг, — я бы давно выжгла себе мозг. День — копия дня. Паров в котле больше, чем мыслей в голове. А так — хоть представляю, как могла бы всё перекроить. Миша смотрел на неё внимательно. Следил за её глазами, за пальцами, которыми она крутила какой-то амулет на шее, за лёгкой отстранённостью, которая пряталась внутри. — Ты их оживляешь. — Голос у него был низкий, спокойный. — Это… я бы сказал, своего рода дар. Эйлин тихо усмехнулась. — Дар — это когда тебе за него платят. Всё остальное — способы не сойти с ума. Он молча кивнул. Снова взял кружку, поднёс к губам — и не допил. Поставил обратно и жестом показал: с него хватит. Пауза задержалась между ними чуть дольше, чем обычно. Но не требовала заполнения.