Драко Малфой. Кит-убийца, выброшенный на берег.

      — Расслабься ты, старик, — жужжал мне на ухо сытым и спокойным трутнем Блейз Забини, директор элитного ресторана «Чёрный алмаз», в котором кормили и кормят только элиту нашего общества. — Всё у тебя наладится. После ядерной войны выживут только тараканы и вы, Малфои. Я тебе зуб даю.       Оставь свои зубы себе, Забини. Не нужны мне твои вставные жвалы, на которые ты согласился, так как растить назад выбитые зубы тебе, видите ли, было слишком больно. Они у тебя дешевые, металлокерамические, потому что ты величайший жлоб. Жлоб и скопидом. Трутень, сожравший свою матку и воцарившийся в этом шикарном, фешенебельном улье из мрамора, хрусталя и благородных металлов. Таком красивом, дорогом и бутафорском.       Кстати, то, что Забини сожрал свою мать (фигурально выражаясь, разумеется, несмотря на то, что внешне Блейзи выглядит как африканский каннибал, пусть и весьма раскабаневший от щедрот жизни ресторанного директора) — правда. В какой-то момент моего чернорожего старого друга страсть как заколебала жадность его родной шалавы-мамаши, которая за всю свою бурную и интересную жизнь окрутила, а затем похоронила целый взвод тупых, похотливых мужиков, и Блейзи накатал на неё донос, в котором обвинил матушку в «умышленном вредительстве против чистокровных волшебников и антигосударственной деятельности». И ниже прикрепил список усопших ухажеров своей матери, всех, как один, чистокровных и преданных режиму Тёмного Лорда, в котором его отец был не первым и даже не десятым. Просто так уж вышло, что Ярис Забини оказался предусмотрительным сукиным сыном, успев уронить своё семя на почву, которую Тарпейя Забини, в девичестве — Кавана, готовила только для себя любимой.       Итак, Забини накатал донос на родную мать. А накатал он его непосредственно на имя моего отца. Передавал данный донос отцу я.       Почтовый филин, разрушивший семью друга по его собственной просьбе.       Тарпейю арестовали и немудрствуя лукаво казнили в ускоренном режиме. Такой уж был год — год ускоренных режимов и недолгих расправ.       Но если вы думаете, что семейные дрязги семьи Забини на этом закончились, вы катастрофически ошибаетесь. У Блейза оставалась последняя преграда к матушкиному состоянию. А именно — родственник, которого вполне можно окрестить «самая неприятная заноза в заднице для каждого из нас».       Это был его младший брат, Нголо. Сводный, естественно. Старину Блейза вообще не волновало, что этот боготворивший его матушку кретин младше его на двенадцать лет. Нежный возраст Нголо он воспринимал как отягчающее обстоятельство. Возиться с этим сопляком, который, к тому же, ему седьмая вода на Икотной микстуре, а потом еще делиться с ним наследством ради которого он кончил мамашу? А не дохрена ли этому гаденышу будет?       Да, в те годы Блейз ещё оставался хитрым и деятельным каннибалом, с отменным аппетитом при абсолютном отсутствии совести. На самом деле он остался им и по сей день, вовремя соскочив в отставку из Серпентария. Просто немного зажрался. Совсем немного, на десять-пятнадцать лишних килограммов.       К тому времени я уже вступил в должность Старшего Перквизитора Серпентария, устранив всю враждебную мне и моей семье коалицию во главе с Озулом Лестрейнджем — сынком Рабастана, которого после смерти братца взял на попечение Родольфус.       Смешно. Озул и Тарпейя Забини ещё не успели до конца растечься по лондонским канализациям бульоном из собственных белковых тел и зелья смерти, а Забини уже обивал порог в моем кабинете, убеждая, что его безмозглый младший братец Нголо медленно, но верно готовит заговор против него.       — Забини, иди проспись, — посоветовал я ему перво-наперво. — Твоему братцу всего четырнадцать лет. К тому же по умственным способностям он ушел чуть дальше речного тролля. Какие ему заговоры? Утихомирься уже.       — Старик, ты что, думаешь, я бы потревожил тебя просто так?! — сипел Блейз, нетерпеливо ерзая в моем кабинете на палисандровом стуле. — Два моих домовика по моему приказу вскрыли его недавнюю почту. Он переписывается с Максвеллом Каваной, моим дядькой по матери! А знаешь, на кого работал Максвелл?       — Ну давай, давай, порази меня.       — На Стига Гиббонса-младшего! На личного агента Озула! Ты можешь себе это представить?       — Как же ты меня затрахал со своими теориями заговора… — произнес я устало, однако нельзя было сказать, что информация про Гиббонса-младшего меня не заинтересовала.

***

      Дело в том, что около трех лет назад Оззи Лестрейндж, будучи безмозглой, кровожадной и агрессивной скотиной — словом, идеальным Лестрейнджем и лучшим кандидатом на должность директора Центра Борьбы против грязнокровок — организовал целую программу по уничтожению оных. И поверьте мне, по сравнению с ней наше, малфоевское отношение к грязнокровкам и маглам иначе как «теплым и дружелюбным» назвать никак было нельзя.       Собственно, это и программой-то можно было назвать с огромной натяжкой, ибо содержание данного плана состояло всего из трех пунктов. Трёх «У».       1. Уличить магла или маглорожденного в том, что они угроза.       2. Убедить Милорда и самого магла/маглорожденного, что они угроза.       3. Устранить эту угрозу.       Так уж вышло, что Оззи своей единственной извилиной, переходящей сразу в прямую кишку, никогда бы не смог состряпать что-то многоступенчатое, продуманное и качественное. Должность директора Центра борьбы против грязнокровок была для этого ублюдка чем-то вроде супергеройского костюма (прямо как в этих дурацких магловских комиксах), в котором он представляет из себя что-то гораздо большее, чем он есть на самом деле.       Что делает любое ничтожество, которое вдруг ни с того ни с сего дорвалось до вершины социальной пирамиды? Правильно — начинает компенсировать свою ничтожность.       Презренный, вредоносный и мелочный акт отмщения всему миру ради раздутого, горячего и саднящего болью и обидой гнойника собственного эго, вскочившего на рахитичной душе.       Благодаря ничтожеству по имени Озул Лестрейндж и ещё кучки таких же ничтожеств под его началом, две тысяча второй год навсегда вошёл в историю магии, как Год Истребления. Простецов хватали по поводу и без. Грязнокровок зачастую даже не довозили до Центра — гробили Авадой на месте, а в рапортах после строчили лаконичное и безапелляционное «сопротивление при аресте» либо «агрессивная попытка к бегству».       Зачем всё это делалось? Причин было две. Первая, как я уже и сказал, было эго Оззи Лестрейнджа. Вторая — стремление угодить Тёмному Лорду, сделавшему Лестрейнджей вторыми людьми после себя, когда Пожиратели победили во Второй Магической. Собственно говоря, вторая причина была общей для всех Лестрейнджей. А Оззи очень не хотел разочаровать свою семью.       Возможно, поручи в своё время наш Безносый Бог убийство Дамблдора Озулу, он бы справился гораздо лучше меня. А если бы Великий Волди смог скрестить мой деятельный ум и коварную изобретательность со слепой преданностью и беспрецедентной жестокостью Оззи — на свет бы тогда появился идеальный Пожиратель Смерти.       Слава Мерлину, он не появился. Идеальность имеет под собой массу издержек. Одного мизерного, микроскопического просчета хватит для того, чтобы тебя списали со счетов и упразднили как неоправдавшего оказанного тебе высочайшего доверия.       Итак, Оззи Лестрейндж целый год ковал топор на магов и маглорожденных. Но потом этот тупой и ненасытный идиот замахнулся этим топором на чересчур большой кусок — двух гениальных целителей, светил мировой магической медицины, двух родственников (один из них был женат на сестре другого). И звали этих светил…       Барабанная дробь!!!       Гелберт Сплин и Гиппократ Сметвик. Да-да, в стремлении угодить Лысому Людобою и не ударить в грязь лицом перед тёткой и дядькой, которые его, засранца плотоядного, и вырастили, Оззи дошёл и до таких контрмер.       Замахнулся, проглотил — и лопнул, забросав своими гнилыми, зловонными кишками всё семейное древо Лестрейнджей. Беллатрисе, Родольфусу и Эгмонту пришлось публично каяться и отказываться от «вредителя и самодура» Озула, чтобы не разделить его бесславную участь.       Поэтому-то Лестрейнджи втихаря не любят меня и мою семью. Не только из-за того, что мы подвинули их на несколько звеньев пищевой цепи ниже. Просто смертоносное орудие Оззи по истреблению маглов и грязнокровок развернуло прицел в его сторону и едва не зацепило всю остальную семейку этих чертей именно из-за меня.       Я, Тео и Блейз в то время работали в Центре рядовыми следователями, а Крэбб и Гойл — экзекуторами. И обратную волну, уже в сторону Оззи Лестрейнджа и всех его прихлебателей, среди которых самым первым был Гиббонс-младший, из которого Грег и Винсент на допросах сделали такую котлету, что казнь для бедняги стала настоящим избавлением, запустили мы. Я и мои лучшие друзья, почти идеально воплотившие мой план в реальность.       Малфой, Нотт, Забини, Крэбб и Гойл. Платиново-кровавая пятерка Слизерина. Легендарный квинтет, в котором я являлся хладнокровным и расчетливым мозгом, Тео — исполнительной и оперативной нервной системой, Блейз — осторожным и бдительным инстинктом самосохранения, Гойл — пламенным и энергичным сердцем, а Крэбб — мощными и хваткими руками.       Оззи Лестрейндж сам взрастил эту пятиголовую гидру. Гидру, которая по итогу сожрала и его, и всех его дружков. Но до этого акта сжирания был еще практически целый год.       На правах ведущей головы этой гидры я бы с огромным удовольствием сожрал и высрал на свалку истории остальных Лестрейнджей. Но результат непомерных аппетитов всё это время витал у меня перед глазами.       И я решил — позже. Змеи умеют выжидать. Мою черную душу удовлетворило то, что под свой собственный топор лег этот выродок. Лестрейнджи получили по зубам и потеряли очки авторитета. Вслед за Озулом к ответственности хотели привлечь и Эгмонта, но тут нам с отцом свинью подложило мамино милосердие, которое не смогло закрыть глаза на слёзы, вопли и мольбы родной сестры.       Всё-таки жаль, что моя мама так и не научилась проявлять своё милосердие в правильные моменты. В тот момент у нас с отцом появился шанс окончательно выдавить Лестрейнджей из правящей элиты. Но сестринская любовь мамы пересилила, и с тех самых пор Эгги Лестрейндж послушно улыбается мне в глаза и попутно натачивает за спиной нож по мою душу.       Ну и хер с ним. Попробует сунуться ко мне — я с превеликой радостью организую ему встречу с двоюродным братиком. В жидком агрегатном состоянии.

***

      Максвелла Кавану, брата Тарпейи, мы арестовали спустя два дня. При обыске у него нашли коллекцию противозаконных артефактов, которые он собирал явно не ради того, чтобы играть на них в покер, а также уличили в связях с террористической организацией ирландских чародеев. Приговор суда-триумвирата, в котором заседали я, мой отец и Антонин Долохов, был закономерен.       А Нголо просто исчез. Растворился. Сгинул в чреве хищного и жестокого Лондона. Всё-таки хорошо, что я послал на это дело Тео и Крэбба. Крэбб обстряпал всё идеально, с тщательностью и безжалостностью настоящего живореза, а Тео виртуозно замел следы.       Да и кто бы стал искать в нашем огромном городе никчемного, четырнадцатилетнего, избалованного балбеса, за всю свою жизнь не державшего в руках ничего тяжелее своего детородного органа и всю жизнь жравшего с руки своей паскудной мамаши? Кого бы расстроила его смерть?       Tunica pallio propior. Своя рубашка ближе к телу.       Вот так мой старый добрый чернозадый гадёныш Блейз стал наследником баснословного состояния, которое не преминул пустить на собственное дело и раскрутил свое заведение от закусочной средней руки без вывески и названия до нынешнего масштаба «Чёрного алмаза». Разумеется, о казненной матери и тайно пристукнутом брате он за всё это время и не вспоминал.       И это правильно. С чего это вдруг Блейз должен был вспоминать об одной-единственной матери, если за свои двадцать с лишним лет он сменил десять с лишним отцов и всех их по итогу забыл? Неравноценно как-то получается. А к Нголо мой разъевшийся каннибал никогда не испытывал ничего, кроме ненависти и стремления очистить от его присутствия свой горизонт.       — Ещё водки, братец? — предложил мне Забини, ловя мой взгляд своими глазами — остановившимися, кукольными, пластиковыми, но в то же время внимательными, пытливыми и голодными. Такими его глаза стали с тех самых пор, как он поднялся примерно на один со мной уровень. Он опасается. Опасается потерять всё, чего он достиг, перешагнув через голову матери, сыновьи чувства и потратив миллионы.       Всеобъемлющая ржа опасения. Тошнотворное сладкое ощущение опасности за спиной. Натянутые, дрожащие нервы, струны давным-давно расстроенных душ.       Я по натуре рационалист. Тео и Блейз тоже. Да вообще все слизеринцы по натуре рационалисты. Но как быть, если более сильные и безжалостные инстинкты наступают разуму на горло, душат его в зародыше?       Вот и я не знаю.       — Подлей, дружище, — ласково сказал я Блейзу. — И себе налей.       — Не могу, старик, я на работе.       — Если к тебе пришёл я, ты уже не на работе. Наливай и пей. Или ты поругаться со мной захотел?       — Всё, всё, понял тебя, — Блейз торопливо нацедил себе жидко-стеклянной водки на половину рюмки. Я ощутил себя так, словно мне за шиворот насыпали опилок.       — Нет, сморкач ресторанный. Со мной у тебя такие номера не пройдут. Лей полную.                    Блейз нерешительно мнется, и на то есть причины. Не так давно он страшно напился перед аудиенцией самого Тёмного Лорда. Не замолви я за него словечко — и Блейз отправился бы к своей мамочке-паучихе.       Насмешка матери-природы. У паучихи породы «чёрная вдова» по итогу родился хитроумный, прожорливый и жадный трутень. Родился, вырос, исподтишка ужалил мамку насмерть и прибрал к рукам улей. Теперь внутри этого улья снуют фигуристые пчёлки-официантки, заливаются фальшивыми сверчками сухопарые музыканты, прут роями мух и стаями навозников посетители. Богатые, избалованные, вечно голодные и охочие до вкусной жратвы, крепкой выпивки и прочих легких увеселений жизни.       Наврал я. Никакой это не улей. И даже не осиное гнездо. Это инсектарий. Банка с пауками. Только пауки пока сытые, ленивые и довольные. И не приведи Мерлин никому свалиться в эту банку, когда пауки оголодают, а жрать будет нечего.       Наконец Блейз сдался. Стремление не просрать моё одобрение пересилило его мнимый, фальшивый профессионализм. Выпили мы с ним по полному стакану.       Последовал мягкий толчок в затылочную долю, вспышка миниатюрной сверхновой озарила внутренности. На душе стало почти хорошо и спокойно.       Художник и поэт пьёт ради вдохновения. Солдат пьёт ради забвения. Большинство алкоголиков пьют от безысходности. Я, Драко Малфой, пью, чтобы наконец окончательно отравить свою не в меру назойливую совесть, голос у которой вечно прорезается в самый неподходящий момент.

***

      Прости меня, Тео. Я обязательно дам тебе отгул после того, как мы накроем Яксли и его семейку. Но сейчас мне нужно, чтобы ты поработал. А я буду пить за тебя шикарную, ледяную водку марки «Йотунхейм», которую можно найти только в «Черном алмазе», закусывать её стейком из телятины с янтарно-золотистым картофелем, слушать живую музыку, пусть она и довольно паршивая и дожидаться выступления Пэнси, если, конечно, она сегодня будет.       Пэнси. Моя родная и благоверная подруга. Почему я женился не на тебе, а на этой суке Гринграсс? Почему поддался чувству дружеской солидарности и уступил тебя Нотту? Теперь он смотрит на тебя щенячьими глазками и ловит каждое твое слово, а я медленно умираю в шикарной квартире на пять комнат с озлобленной, обнаглевшей тварью, которой от меня нужны только мои деньги.       Пусть только раскроет свой рот, когда я, усталый и выпивший, приеду домой. Мне даже палочки не потребуется, я ей голыми руками череп размозжу. Хватит с меня на сегодня и одной дуры — моей совести.             Блейз выпил, задохнулся сухим, дерущим горло кашлем и побледнел, цветом лица напомнив остывший, прогорклый эспрессо. На его кукольных, мутных глазах выступили слёзы — будто пластик подпалили на огне, и он начал плавиться.       — Стареешь, Блейзи, — фыркнул я, проглатывая ещё один стакан водки и жадно заедая его мясом. — Раньше ты мог за вечер таких бутылок штук пять выжрать. А дальше что? Пилатес? Антицеллюлитный массаж? Безуглеводная диета или вообще сыроядение?       — Да иди ты нахер, — Блейз торопливо затушил водочный огонь бутербродом с жирным, утиным паштетом. — Это тебя ничем не проймешь. Полгода в Азкабане просидел — и хоть бы хны.       — Не преувеличивай, не сидел я там полгода. А где Пэнс?       — А Пэнс не будет. Она у меня отгул попросила на сегодня. Завтра будет.       Как же мне не везет, дракл меня задери. Тео вынужденно отправлен мной работать. Блейз, пополневший и обленившийся каннибал в дорогом зеленом смокинге с золотыми вензелями, которому уже нет нужды бегать с дубиной и копьём на охоту, окончательно заразился благами цивилизации и, судя по всему, разучился пить. Пэнси в отгуле.       Я совершенно один в этом треклятом мире. Одиночка, запертый в дорогущей банке с обожравшимися пауками. И вот хрен его знает, что хуже — эта банка или мой семейный очаг на пять комнат, который бы я с превеликой радостью спалил Адским Пламенем вместе с её хранительницей ко всем чертям.       — Мистер Забини, а кто этот таинственный блондин? — нарушила наше дружеское, хмельное молчание какая-то смазливая блондиночка с вертлявой, соблазнительной попкой и наглыми, зелеными глазами. — Мистер, быть может, вам хочется…       — Ему не хочется, Кэти, — перебил её Блейз. — Это мистер Драко Малфой, старший перквизитор Серпентария. И он уже три с лишним года счастлив в браке.       Вот сучонок. Дать бы ему по зубам пустой бутылкой из-под водки, посмотрим, как он бы заулыбался. Черножопый кусок драконьего навоза.       — Поняла, мистер Забини, — торопливо откланялась Кэти и убежала. Динамично протекающий мимо Гольфстрим из посетителей проглотил её вертлявую фигурку и смыл куда-то в дальний угол ресторана.       — Очередная твоя гетера? — прошипел я, вгрызаясь глазами в самодовольную рожу Блейза. Тот моментально сник.       — Не обижайся, старичок. Я просто пошутил. Сам знаю, как тебе паршиво с ней жить. Развелся бы, а?       — Катитесь вы к херам со своими советами вместе с Ноттом. Как же вы не поймете, что если я с ней разведусь, она на весь Лондон вонь разведёт? Семейные психологи херовы. Первый всё никак храбрости не наберется, чтоб свою девчонку под венец отвести, второй всё со своими проститутками не набалуется.       — Не надо моих девочек обижать, — угрюмо пробасил Блейз. — Они у меня хорошие. И потом, я за свободные отношения.       — Это твоё осознанное решение, или у вас с Тарпейей это семейная традиция? — вогнал я раскаленную иглу Блейзу в самое больное и уязвимое место. Забини не то, что побледнел — пожелтел.       Я всё-таки страшный человек. Если меня что-то не устраивает, моя неудовлетворенность трансформируется в мстительную зловредность, которая рассыпается по окружающим меня людям осколками фугасного снаряда. Практически на всех.       Вот такая вот у меня уродливая и бессердечная борьба за справедливость. Никто не будет радоваться, если не радуюсь я. Если тошно мне — тошно будет всем.       Кроме Грейнджер. На нее у меня разбрасываться своим негативом наглости не хватает. Ее мое стремление к справедливости не касается. Она из слишком другого теста.       — Ты это нарочно, да? Нарочно? — просипел Блейз.       — По-моему, справедливое наказание для того, кто накатал донос на свою родную мать.       — На родную мать, которая убила моего родного отца и еще минимум десять человек, которые заменили или, по крайней мере, попытались мне заменить его.       — Да хорош заливать, Забини. Ты своего папаньку уже и не помнишь, а на всех этих отчимов класть хотел с огромным прибором. Ты убил свою мать, потому что тебе надоел её постоянный контроль и тот факт, что она сидит на мешке денег и кормит тебя мизерными подачками. И братца ты по той же причине кончил.       — Я кончил? — на пожелтевшей, малярийной роже Блейза заиграло то тупое, почти детское злорадство, которое возникает на лице человека, который проигрывает в споре в сухую, и вдруг ему на ум приходит самый убойный и безаппеляционный аргумент.       Безаппеляционная восторженность злобного идиота. Одна из самых любимых мной чужих эмоций — срезать и сбивать спесь с таких выродков чертовски приятно.       — Я кончил? — повторил Забини, явно задетый за живое. — А не напомнить ли тебе, кто передавал мой донос на мать своему отцу? Кто дал делу ход? Кто дал указание убить Нголо так, что он…       — Да-да-да, — рассмеялся я. — Всё верно, Блейзи. Горящую спичку в твоих родичей бросил я. А ты ровным счетом ни черта не сделал, просто окатил их перед этим бензином. Вызови мне машину. Телефон ты знаешь.       Я встал и начал собираться. Поеду домой, причем самой длинной дорогой, по приезде послушаю истерику и нытье моей благоверной, полежу в ванной, опохмелюсь чем-нибудь из своей алкогольной коллекции, а под утро отправлюсь к Грейнджер.       На единственный уцелевший безопасный островок в бушующем вокруг Северном Ядовитом океане моей жизни.       — Ты ведь это всё несерьёзно, правда, старик? — весело спросил меня Блейз.       Несерьёзно. Конечно несерьёзно. Если я буду это всё серьёзно, то, во-первых, мне больше негде будет пить дорогую водку, лопать шикарное мясо и морепродукты и слушать, как душевно и красиво поет моя ласточка Пэнси, а во-вторых…       В какого бы трусливого, безответственного и зажравшегося урода не превратился Блейз, он всё ещё мой друг. Один из немногих. Один из считанных единиц. Одна из голов нашей гидры, так удачно сожравшей своего создателя.       Жгучий, будоражащий энтузиазм от выпивки выветрился, его место заняло тягучее, муторное уныние. Задорный, мимолетный огонёк обуглил душу до чёрной, горчащей злобы. Мимо меня неслись суетливые официантки и официанты, плыли чванные бонзы со своими женами, сновали молодые, богатые бездельники.       Кипучая суета извращенного муравейника, в котором вся колония изначально раздроблена своими собственными прихотями и капризами. Что это, если не движение жизни?       — Ты заходи завтра, ладно? — ласково провожал меня Блейз до моего служебного «мерседеса», отсвечивавшего под аквариумно-белыми фонарями вороненой сталью. — Пэнси как раз с отгула вернется. А Астории я еще один выходной дам, чтоб она тебе глаза не мозолила.       — Спасибо, Блейзи, — проговорил я. — Ты не сердись на меня только. Я ведь просто сволочной и угрюмый мизантроп, которому нравится всё топтать и рушить.       — Ну, ты уж совсем себя не сволочи, ладно? — Забини похлопал меня своей широкой, как садовая лопатка, кирпично-бурой ладонью по плечу. Дорогой, глянцево-изумрудный пиджак с золотистыми искрами в свете фонарей забликовал, как магниевая фотовспышка. — Кое-что созидательное ты всё-таки совершил в этой жизни — остановил тайфун, который едва не спровоцировал Оззи. Если бы эта программа по магловскому уничтожению продолжилась, мы бы по итогу захлебнулись.       — Рад, что ты и Тео это понимаете, — бросил я, садясь в «мерседес». Дуэйн Урхарт, еще один мой бывший партнер по факультетской сборной, а ныне еще один сотрудник Серпентария и мой личный шофер, провел жилистой, шершавой лапищей по коротким, ржавым волосам.       — Куда, мистер Малфой?       — Прямиком в семейный очаг. В самое его пекло.              Мерлин и Салазар, как же меня всё зае…

***

      — Балованная она у вас, конечно, босс, — с наивной и тупоумной многозначительностью изрёк Урхарт, паркуясь возле моего дома. — Не знаю, как вы её еще терпите. Я бы на вашем месте уже развелся.       Уже третий придурок за сутки лезет ко мне с одним и тем же советом касательно развода. Воистину, Мерлин любит троицу.       — Поэтому ты и не на моём месте, дуролом ты криворукий, — прошипел я. Осознание того, что я так быстро доехал до моего Саутуарка, а в окнах моей ведомственной высотки на последнем этаже всё еще горит свет, пожирало меня изнутри жадно и смакующе, будто голодная крыса.       Ждёт, стерва моя благоверная. Ждёт. Ну сейчас посмотрим, придумает ли она что-то новенькое.       — Всё, Урхарт, — рявкнул я, вдыхая полную грудь влажного, проникающе-холодного петрикора, — до завтрашнего вечера свободен. Пропади пропадом с глаз моих.       — Как скажете, босс, — и Урхарт чинно отчалил на моём служебном лимузине в темноту, напоследок плюнувшем мне в глаза сырым мясом габаритных огней.       Всё-таки хорошая штука, эти автомобили. Не так быстро, как с трансгрессией, но комфортно и можно не бояться, что по пьяной лавочке трансгрессируешь не туда. Слишком свежо еще в моей черепной коробке воспоминание о том, как пьяный в мат Гойл хотел трансгрессировать домой в кровать, а по итогу улетел до самого Гастингса.       Я, конечно, до такого состояния никогда не напиваюсь, но испытывать судьбу желания нет. Не желаю давать своей ненаглядной Тори времени на то, чтобы она переписала мою квартиру на себя. Попытки сделать это ей уже предпринимались — как раз тогда, когда я присел в Азкабан. Спасибо папе, он ее вовремя приструнил.       Тяжелая, черная дверь распахивается передо мной, как драконья пасть Перед глазами открываются дорогущие черно-белые обои, хрусталь, мебель из отборного эбена, драгоценные и благородные металлы и всё это под морозным светом серебряных люстр.       Я дома. Вот она, моя драконья пещера с горой сокровищ и заколебавшей до рвоты принцессой.       — Хозяин! Это вы? Как хорошо! Позвольте мне…       — Здорово, Фестер. Не надо, не суетись. Я сегодня не настолько пьяный.       Фестер — один из моих четырех домовиков, самый старший и мудрый. Он что-то вроде моего личного дворецкого. Я взял его с собой из Мэнора, вместе с поваром Броком, уборщиками Ленни и Спарки и портнихой Илзи, которой досталась самая неприятная и непочетная роль в моем доме — роль личной служанки моей жены. Эту же роль выполняет личная эльфийка Астории, Муха. И всякий раз, выполняя приказы моей женушки, им обеим впору на стены лезть.       — Как дела, Фестер? — наконец спросил я, терпеливо выждав, пока он на правах моего преданного слуги почистит мои ботинки, обмахнет пыль с черного костюма и поклонится.       — Всё хорошо, хозяин. Да, сегодня прилетал Патронус от вашего батюшки. Он ждет вас с хозяйкой Асторией на семейный ужин в воскресенье.       Мать твою в сердце, хоть бы меня завалили работой на выходные.       Мне нравится Фестер. Да и в целом я давным-давно изменил свое отношение к своим домовикам с негативно-презрительного на милосердно-жалостливое. Все мы играем предписанную нам роль в театре мироздания. Вот у Фестера роль уродливой, маленькой карикатуры на меня, и это довольно трогательно. К тому же он очень хорошо играет в шахматы и может поддержать практически любую беседу. Учитывая, с кем мне приходится делить мою драконью пещеру, Фестер для меня практически незаменим.       Интересно, если Фестер — это карикатура на меня, то на кого карикатура я сам? На своего отца? На Лысого Людобоя? Или…       — А вот и мой мужественный муж соблаговолил явиться, — вкрадчивый голос Астории догнал меня в коридоре, когда я шёл в столовую. — Что с вами, мистер Малфой? Даже не хотите на меня полюбоваться?       Не хочу. Не смотреть, не слышать, не ощущать твое присутствие здесь ни единой клеткой организма.       Астория смотрела на меня с деланой лаской супруги и будто прикидывала в своем примитивном и недалеком мозгу, чем бы лучше приправить мой завтрак утром — уидосоросом или эликсиром № 113. Оборвись. Завтракать я точно буду вне дома.       — А чего на тебя любоваться, радость моя? — фыркнул я. — Внешность у тебя самая типическая, если, конечно, ты себе третью грудь отрастить не решила. А на все твои имеющиеся прелести я и в борделе налюбоваться смогу, у тамошних девчонок они ничуть не хуже.       Астория поджала верхнюю губу и зло заискрила на меня глазами цвета натуральной умбры. На ней был полупрозрачный чёрно-белый пеньюар и лёгкий, светло-серый халат до пола. Густые волосы холодного чёрного оттенка рассыпались по спине.       Ну давай. Давай уже, заводи свою шарманку о том, какой я урод, подлец и отвратительный муж. Я жду.       — Фестер, будь другом, сделай мне ванну, — попросил я. — Горячую, с солью Мертвого моря и эвкалиптом.       — Слушаюсь, хозяин!       Фестер метнулся на кухню, не забыв, впрочем, по пути, откланяться и моей жене. Не из страха, из учтивости. Знает, маленький мой, что я никому своих домовиков обижать не дам, тем более своей супруге.       — Ну что ты на меня таращишься? — не выдержал я. — Если хочешь поорать, ори, только предупреждаю сразу, я сегодня не в настроении и очень устал, поэтому могу отреагировать на твои оры так, что тебе будет очень неприятно.       — Брось, Малфой, — весело и обозленно сощурилась моя благоверная. — Не то у тебя воспитание, чтобы руку на женщину поднимать.       — На женщину — да. А ты не женщина, — сухо выплюнул я. — Ты дура, иждивенка и меркантильная мразь.       — Какая же ты скотина, а, — заскрипела своими маленькими, острыми клычками Астория. — И зачем я за тебя вообще замуж вышла…       — Хочешь развестись? Если так, то хоть завтра.       — Я с удовольствием разведусь с тобой, но только после того, как ты перепишешь брачный контракт и оставишь мне нормальное состояние!       Ага, квартиру, машину и моё родовое поместье. Оборвись еще раз. Хоть я и ненавижу тебя, Тори, мне с тобой жить гораздо проще, чем тебе. У меня есть моя дополнительная зона комфорта — на работе и…       — Почему ты пришёл так поздно? И почему от тебя за милю разит спиртным? — не дождавшись моего ответа, спросила Астория, и тут я понял, почему она до сих пор не закатила истерику. Ей катастрофически срочно нужно выклянчить у меня денег.       — В бордель ходил. Снимал напряжение после работы, — весело рассказал я.       — То есть, родная жена тебя в этом плане уже не устраивает?       — Снимать напряжение с таким бревном, как ты? Увольте.       — Ты соревнования по гимнастике смотрел, придурок? Видал, какие трюки можно с бревном выделывать?       — Максимум пользы от такого бревна, как ты, милая моя, это растопка крематория.       — Сволочь! Подлец! Бабник охреневший! — взорвалась наконец визгом Астория. — Совсем уже крышей поехал на работе своей, кровоглот несчастный! Убийца! Урод! Падаль пожирательская! Выблядок паршивый! Зверь! Тварь поганая!       Всякий раз, когда она орёт и бесится, я улыбаюсь и смотрю на нее, как на юродивую. Не пристало льву обращать внимание на тявканье шавки. А Тори именно она и есть. Дурная шавка, всеми силами косящая под чернобурую лису.       — Ублюдок! Падаль! Прелюбодей никчемный! Катись к своим проституткам! Я всегда знала, что ты не верен мне! Я во все инстанции жалобу на тебя подам! Всюду напишу, что ты ставишь под угрозу чистокровную демографию! Тварь! Животное! Подонок! Урод!       Вот это она сегодня загнула. От моего семнадцатисантиметрового, эрегированного столпа творения, оказывается, зависит вся наша демография. Впрочем, судя по тому, что она начала повторяться, ее словесное недержание скоро прекратится.       — Да я… Я сама любовника заведу! Я тебе такие рога наставлю, падаль, что взрывопотамы позавидуют!       — Да на здоровье, — рассмеялся я ей прямо в перекошенное лютостью и бешенством лицо. — Может, подцепишь от любовника какой-нибудь триппер или еще какую-нибудь венерическую заразу и милосердно избавишь меня и мою квартиру от своего никчемного существования.       И прошёл в ванную, не слишком деликатно оттеснив благоверную плечом в сторону. Первый акт моей семейной трагикомедии закончился. Сейчас начнется второй, в котором будет понятно, обиделась эта сука на меня по-настоящему или просто корчит из себя приличную жену.       Если обиделась — не дам ей денег. Паразиты и нахлебники не имеют права обижаться на своих хозяев.

***

      Я лежал в просторном, теплом, обволакивающем омуте эвкалиптовой ванны и слушал мёртвую тишину за дверью. Перед глазами, за громандым окном плавало грузное, серо-буро-малиновое небо, освещаемое фонарями ночного Лондона. В левой руке, предусмотрительно высунутой наружу покоилась бутылка смородинового рома — лучшего алкоголя для того, чтобы успокоить нервы и не заснуть.       Я очень редко позволяю себе спать в последнее время. А если и сплю — то совсем недолго. Вынужденная мера с целью сохранения собственной психики.       Говорят, что сны порождают чудовищ. Так вот в моем случае лучше бы эти сны реально их порождали. Мне, поскольку я тоже монстр, с ними бороться было бы куда проще. А вот бороться с призраками прошлого, плотно оккупировавших мою память…       — Драко, ты сильно рискуешь… Я лишь пытаюсь помочь тебе… Я дал Непреложный Обет…       — Не убивайте меня!.. Нет!..       — Ты сдохнешь следующим, Малфой! Следующим! Слышишь, ты, сукин сын?! Ты ненадолго меня переживешь! И когда ты будешь умирать, я буду смотреть на тебя с небес и улыбаться! Ха-ха-ха-ха-ха…       — Прошу вас, будьте милосердны! У меня дети!..       — Молодец, Драко. Вот так. Иди сюда, мальчик мой…       — Ты чудовище, Малфой! Подлое и отвратительное чудовище! Ты не человек!..       — Драко… Ты ведь не убийца… Однажды я уже встречал мальчика, который сделал неверный выбор… Позволь мне помочь тебе…       Сука! Пошли прочь из моей головы! Вон из неё нахер! И те, кто предрекают мне скорую гибель, и мой несчастный крёстный, профессор зельеварения Северус Снейп, и ошалевший перед своей казнью Оззи Лестрейндж, и наш Лысый Лорд-Людобой, обнимавший меня своими холодными и липкими руками, и уж тем более пошли прочь вы, профессор Дамблдор, самый частый гость в отголосках моей памяти, перекопанной и изломанной, как и весь этот мир…       Не убийца я, видите ли. Нет, еще какой убийца! Убийца, палач, изверг и монстр! И не вам судить меня! Вас нет в живых уже почти десять лет!       — Видишь, Драко… Ты всё ещё остался совестливым человеком… Следовательно, для тебя ещё не всё потеряно… И потом — ты всё еще способен любить…       — Провалитесь вы к чертовой матери вместе с вашей любовью, старый вы дурак! — прошипел я и приложился к бутылке так, что едва не захлебнулся. — Поможет мне ваша любовь, когда придет моя очередь, как же! И про неправильный выбор не вздумайте затирать мне, я уже его сделал! Сделал! И не жалею, потому что тем самым я спас свою семью!       — Твоя любовь к семье делает тебе огромную честь, Драко. А другая твоя любовь и вовсе показывает, что ты гораздо лучше, выше того человека, каким ты хочешь казаться. Твоя любовь к ней…       — Заткнись! Закройся! Оставь меня в покое! Прекрати гадить мне в мозг! — заорал я, метнув бутылкой рома в стену. На звон и грохот в ванну вбежала Астория, за ней семенил Фестер.       — Хозяин Драко! — вскрикнул он. — Что с вами?       — Ничего, — мне хочется залезть в уже остывшую ванну с головой и утопиться в ней. Ненавижу, когда вся эта дребедень выводит меня на эмоции.       Фестер потопал наводить уборку, а Астория, уже нацепившая на себя маску образцовой супруги, села возле моей ванны и провела тонкими пальцами с дорогим маникюром по моей руке.       — Слушай, я понимаю, что я неидеальная жена, — о, это еще очень мягко сказано. — Но я ведь стала такой не с бухты-барахты. Я очень скучаю по тебе, Драко. По тебе прежнему. Ты совершенно перестал появляться дома и целиком отдался своей работе. Я опять же понимаю, твоя работа имеет свои законы и тонкости. Но ими же можно пренебречь хотя бы один раз, правда?       В который раз ловлю себя на мысли, что театр потерял в лице Астории неплохую актрису. Видимо, и у нее есть хоть какие-то положительные черты. По крайней мере, с ней не так скучно.       — Мы бы могли устроить совместный выходной, пойти развеяться… — журчала Астория, пока я одевался в домашнее, глядя на себя в зеркало. — Кстати, ты в курсе, что мистер Малфой ждет нас в субботу на…       — В курсе, — отрезал я. — А теперь давай прямо — сколько тебе надо?       Вопрос застал мою благоверную врасплох. А может, она просто решила идти в своей роли до конца.       — Да причем тут деньги?! — слегка вспылила она. — Ты что, действительно так плохо думаешь обо мне?! Что я тебе сделала?!       — Соврала в ответе на предыдущий вопрос, — ответил я. — Ещё раз, сколько тебе надо?       — Две тысячи галлеонов, — буркнула Астория. — Я вчера проиграла их на рулетке, прости. Я обязательно их тебе верну, просто…       — Объем твоего внутреннего долга мне, радость моя, который ты ежемесячно божишься мне вернуть, в настоящее время составляет почти семьдесят тысяч галлеонов, не считая процентов, — осклабился я, опускаясь на диван. — Так что закройся и принеси мне чековую книжку.       Чековую книжку Тори мне принесла быстрее, чем дрессированная овчарка палку, брошенную любимым хозяином. Подстилка. Жалкая подстилка, у которой есть одна схожая черта с моей совестью — вечно невовремя прорезающийся голос.       — Номер сейфа в Гринготтсе ты знаешь, — подал я ей чек со своей замысловатой подписью. — Учти, что сумма здесь в два раза больше, и это тебе на месяц. Истратишься раньше — ко мне подгребать даже не думай. А теперь оставь меня.       — Уже оставляю, любимый, спасибо, — бережно приняв у меня из рук заветную бумажку, Астория чмокнула меня в скулу и исчезла. Типичное окончание трагикомедии под названием «Семейная жизнь Драко Малфоя».       Чувствую себя выброшенным на берег китом-убийцей. Такой здоровый, живучий, сильный, хищный — и совершенно беспомощный. И эта беспомощность сильного мира сего — моё проклятие.       Грейнджер! Ты ведь всё это понимаешь. Ты же такая умница. Я больше не могу, не хочу быть выброшенным на берег китом. Мне страшно всё надоело: эта жизнь, этот Лондон, это мироздание, эти люди. Я сам себе страшно, невыносимо надоел, от того-то я и злюсь.       Ведь зло, которое в своей жизни я совершил, совершаю и совершу — думаешь, я радуюсь ему, получаю удовольствие от него? Дудки. Это просто форма моего существования. И я ничего не могу с этим поделать, потому что очень хочу жить.       Убей или будь убитым. Сожри или будь сожранным. Самый первобытный и от того беспощадный закон природы. Закон, по которому живут дикие животные.       Но ведь я же еще человек? Человек или уже нет?!       Грейнджер, скажи мне ты! Я никому не доверяю в этом вопросе, кроме тебя! Потому что…       Потому что ты символ милосердия для маглов и грязнокровок. А для меня ты — символ того, что я еще способен не только разрушать, но и созидать…

***

      Трансгрессия выплюнула меня прямо перед её дверью. Под потолком унылым, жёлто-красным небесным светилом блестела лампочка.       Я посмотрел на свои часы — дорогой, помпезный «Ролекс» из серебра, на котором вместо стрелок блуждали по кругу Солнце и месяц, подсвеченный лазурным. Значит, она дома. Умница.       Грейнджер открыла сразу. Ее карие, шоколадные глаза изобразили искреннее удивление.       — Малфой? Я… Я ждала тебя утром. Все хорошо? Ты выглядишь очень худо.       Я оттеснил ее в темный коридор, с грохотом хлопнул дверью за спиной, обхватил руками за талию и прижал к себе. Моё сердце в груди будто передавило стальной проволокой, звериная тоска завыла стаей голодных, бродячих собак.       — Мал… Драко… Драко, что с тобой? — Грейнджер говорила тихо, словно слушала саму себя и попутно вслушивалась в моё сердцебиение.       — Ничего, Грейнджер. Я просто смертельно устал. Устал без тебя. Ты не представляешь, как мне становится херово, когда я долго тебя не вижу.       — Тише, Драко. Я всё понимаю. Ты ведь спас меня.       — Как и ты меня, Грейнджер. Спасла и продолжаешь спасать...       Будь ты проклят со своей сраной любовью, Дамблдор.