Драко Малфой. Парадоксы и ферзи.

      — Береги себя, Драко. Ради меня. Пожалуйста…

***

      Всё еще пылал на моей скуле микроскопическим очагом Губрайтова пламени поцелуй Гермионы, которым она наградила меня возле входа в больницу Святого Мунго, еще продолжало трепетать своими перикардами моё сердце после этого поцелуя, как птица, запутавшаяся в охотничьем силке, когда я входил на территорию Главного Корпуса Серпентария, моего места силы и мрачной обители закона нашего нового мира.       Это было монументальное, огромное здание из сверкающего чёрного камня с длинным серебристым шпилем наверху длиной почти в двести пятьдесят футов и высотой с десятиэтажный дом. На деле оно было еще выше, просто оставшиеся четыре яруса уходили глубоко под землю. Там располагались камеры предварительного заключения, архив и судебный зал Триумвирата. Настоящее подземелье с драконами, построенное на стыке двух стилей — ампира и конструктивизма.       Поземелье с драконами, но без сокровищ. Единственное сокровище, которое обыватель мог вынести оттуда — его собственная жизнь.       Интересно, какому извращенцу пришла в голову мысль объединить при составлении чертежей Корпуса ампир и конструктивизм? И какой гений архитектуры обернул мысль этого извращенца так, что любо-дорого посмотреть? Первому стоило бы прописать пару месяцев в психушке Гринграссов, второй заслужил государственную награду.       И таких зданий у нас по городу куча. Конструктивный ампир или ампирический конструктивизм. Парадоксальный союз строгости и роскоши. Натуральные камень, серебро и дерево для синтетического человечества.       Чавкала и сопела под ногами утренняя слякоть октября, прилетевший со стороны недалеко расположенной отсюда Темзы юго-восточный порывистый ветер поминутно хлестал по лицу влажным кнутом измороси, раззевали тёмные, глубокие впадины своих ртов каменные василиски с вершин мраморных колон и высился над головою моей тускло сверкающей иглой шпиль Главного Корпуса. Создавалось ощущение, что выпуклый и дымный купол неба наколот на этот шпиль, подобно редкой бабочке.       Пробитые насквозь небеса. Забавно, особенно если вспомнить одну из любимых маминых фраз в мой адрес.       «Помни, Драко, что единственная преграда для тебя — это небо…»       Уже не преграда, мама. Я насадил его студенистую, мутную, грязно-серую тушу на шпиль своего корпуса, как канапе на зубочистку и теперь грустно улыбаюсь. Я всегда улыбаюсь либо грустно, либо злобно. Других улыбок в комплекте со мной, по всей видимости, никогда не шло.       В последний раз я смерил взглядом серебрянный шпиль. Интересный факт, что Главный Корпус Серпентария выступает для нынешнего Лондона как краеугольный камень, как бы разграничивая бедные и богатые районы. Можно бы было, конечно, назвать бедные районы Адом, богатые Раем, а здание Корпуса — Чистилищем. Но это демагогия. Здесь повсюду Ад.       А что вы хотели? У дьявола много имён, а у Ада сущностей еще больше.       Серебряный шпиль, чёрный мрамор, василиски и богатое убранство. Создавалось ощущение, что зданием нашего корпуса богатый Лондон показывал Лондону бедному неприличный жест. А я залез на самый верх этого жеста и сижу там, чтобы быть к небу на расстоянии удара, раз уж оно единственная преграда для меня.

***

      Я шёл по бесконечным коридорам, почти бесшумно ступал начищенными до блеска туфлями по тёмно-изумрудным ковровым дорожкам, кратко и сдержанно здоровался с подчиненными. Повсюду уже давно царили утренняя деловитость и отточенная слаженность палачей и надзирателей.       Все эти обосранные гуманисты нередко клеймят мой Серпентарий «безжалостным змеиным клубком». Как же тяжело существовать человеку, когда его фантазия и воображение находятся на уровне рукоятки от метлы.       Серпентарий это не змеиный клубок. Змеиный клубок хаотичен и спонтанен, в нем отсутствуют структурированность и упорядоченность. А мы скорее часовой механизм заложенной бомбы, точный, выверенный, бесстрастный и отрегулированный. Каждый знает свои функции и выполняет их, поддерживая работу этого механизма, и если какая-то частичка этого механизма начинает барахлить, она подлежит немедленному изъятию и скорейшей замене, в противном случае весь механизм полетит к чертовой матери и грянет такой взрыв…       У меня даже дыхание перехватывает, когда я себе этот взрыв представляю. Уж поверьте на слово, я очень даже могу его представить. Во-первых, у меня воображение и пространственное мышление очень даже хорошо развиты, не жалуюсь. А во-вторых, я уже один раз чуть не стал свидетелем этого взрыва. Да каким там, к дьяволу, свидетелем — жертвой.       Спасибо тебе, Оззи Лестрейндж, благодаря тебе я раз и навсегда запомнил, каким руководителем быть НЕ надо. Спасибо тебе, моё шестое чувство, доведенное до паранойи, что уберегло меня и всех дорогих мне людей. Спасибо тебе величайшее, папа, что не бросил меня, не оставил разгребать это дерьмо в одиночку. Спасибо тебе, лорд Волан-де-Морт, что ты неожиданно выслушал меня и решил, что мне верить можно и нужно, а этой скотине Озулу нет. Спасибо всем огромное! Спасибо!       Только одно обстоятельство тревожит меня.       Озул даже при всем своем отсутствии мозга и сердца был основным сердечником нашего механизма, средоточием всех его импульсов, питающим реактором. И по итогу его изъяли и выбросили в утиль буквально за неделю, если не раньше.       А что если и меня однажды также быстро выбросят в утиль? Что если я из категории основного сердечника перейду в категорию поражающего элемента? Что если…

***

      Смеркута мне на голову, я только сейчас понял, что этот чёртов семейный обед уже завтра! Час от часу не легче.       Гермиона говорит, что я люблю своих. А я их презираю. Презираю и одновременно люблю.       С тупой и жадной блядью на моей благоверной всё понятно. Отца я презираю за то, что именно с его подачи я стал верховным надзирателем над всеми и мне не хватает воли хотя бы на дюйм отступить от этой черты, ведь тогда я разочарую и оскорблю его. Мать презираю за то, что слишком люблю её и слишком боюсь за ее участь, чтобы перестать быть верховным надзирателем. А люблю я их… Просто потому что это родители. Люди, любить которых по какой-то причине невозможно. Ненавидеть и презирать — да. Любить — нет.       Парадоксальность человеческих отношений практически всегда сложнее, чем парадоксальность архитектурная.       Люблю я без презрения, наверное, только Дафну Гринграсс да свою кузину, Сабрину, сестру младшего папиного кузена из Франции Варнавы Малфоя, уже давно умершего. Отец и мать приютили её согласно уже ставшему притчей во языцех принципу «Малфои своих не бросают».       Впрочем, против этого я ничего не имею. Сабри, возможно, единственная душа в нашей семье, рядом с которой меня не разъедает тоска. Умница, красавица, с отличным чувством юмора и, что немаловажно, бесстрашная. Мой отец способен подчинить себе и обратить в свою веру всех, даже меня. Но не Сабрину, если она сама этого не захочет, за что я очень её уважаю. И что для меня особо ценно — меня она уважает еще сильнее…       — Доброе утро, блюститель закона хренов, — бросил я беспечно дрыхнущему на моем тяжеленном, как надгробная плита, диване Теодору и лягнул ногой в бок дивана.       — Ну ты совсем что ли головой ударился? — проблеял заплетающимся, сонным языком Нотт. — Или девиз Хогвартса забыл? Не щекочи спящего дракона!       — Во-первых, я тебя не щекотал, ты не красивая девушка, а во-вторых, настоящий дракон уже давным-давно проснулся, — усмехнулся я. — Не бери на себя слишком неподъемный груз.       Вот за что я всегда любил и люблю Нотта — с ним можно быть собой настоящим. Покуражиться, подурачиться, погрустить, позагоняться или даже поразносить всё вокруг. В последнем случае он тебе даже поможет с огромным удовольствием.       — Спасибо, что пнул диван, а не меня, — Тео сполз на ноги, разминая затекшую спину с глухим похрустыванием.       — Просыпайся, мой дорогой, героический друг, крикаду давно пропел.       — Ну по тебе оно видно, психопат ты этакий. Слушай, у тебя выпить есть?       — Сейчас организуем. Трейс!       К огромному счастью нас, двух угрюмых и саркастичных карателей, для которых алкоголизм не болезнь, а лекарство, сегодня как раз была смена Трейси. Секунда — и она на пороге моего кабинета в своём сексапильнейшем мини и соблазнительной, подвижной попкой.       — Доброе утро, мистер Малфой, доброе утро, мистер Нотт, — пропела она голосом любящей и доброй мамы, которая пытается разбудить в школу двух сыновей-лоботрясов. — Что вам угодно — морозная водка, огневиски или смородиновый ром?       — Давай огневиски, только не сильно убойный, а то мы спьяну кого-нибудь убьем на допросе, — пошутил я саркастично. Трейси принесла вожделенный алкоголь и стаканы через десять секунд. И не просто принесла, а даже открыла. Ну что за прелесть, а не девочка?       — За что пить будем? — спросил Тео, нацеживая по полному стакану. Вид этой видоизмененной живительной лавы благородного, чайного цвета несколько его приободрил.       — Давай за наше с тобой здоровье, которое всё еще каким-то образом выдерживает наши с тобой надругательства над ним.       — Красиво завернул, чертяка!       Звонко чокнулись и осушили свои кубки одним глотком. По внутренностям, будто по бензиновой дорожке, пробежал огонь, приятный и отрезвляющий. Даже курить расхотелось.       — Ну рассказывай, как всё прошло, — проговорил я, когда пламя внутри несколько успокоилось.       — Полный ажур. Семейка Яксли у нас. Ждут допроса. Жену старшего сына Яксли вместе с ребёнком я на служебной машине уже домой отпустил. Одна проблема только — Гленн, сука усатая, колоться и не думает. Орет, визжит, истерики устраивает. Я его пока в карцер промариноваться отправил. Вейзи присмотрит.       Классика жанра. Ничего. Гермиона рассказала про него всё, что мне нужно. Мне теперь есть, чем его прижать.       Приучить самую правильную девочку Хогвартса недоговаривать и привирать — то, что вызывает во мне и гордость, и острое чувство стыда. Гордость и Стыд. Очередные две крайности, сошедшиеся на мне и моей личности. Очередной парадокс.       — А эти два дуролома где? — спросил я, намекая на своих школьных клевретов. Тео состроил многозначительное лицо. Ну да, конечно, нахрен я вообще спросил.       Эта парочка агрессивных и жестоких балбесов по имени Винсент и Грегори на работе могут быть только в трёх местах — либо мучать кого-нибудь в допросной, либо заниматься тем же самым на рейде, либо предаваться самому приятному на свете делу в своём любимом месте любого учреждения — столовой. Учитывая, что кормят нас на работе, возможно, чуть хуже, чем в ресторане у Блейза, праздник живота эти обжоры себе устраивают довольно часто.       А может, они настолько осмелели, что рванули в «Чёрный алмаз» к Блейзу. Ну что ж, значит, получат по шее за обед в рабочее время. Я руководитель суровый, но справедливый. Воистину, голод делает людей неосмотрительными и бесстрашными.       — Ты чего такой? — спросил меня Тео.       — «Такой» это какой?       — Отдохнувший. Никак снова к Грейнджер бегал? — хихикнул Тео. Злоба вперемешку с осторожностью дернула меня с места, будто Манящие Чары.       — Еще раз спросишь меня про Грейнджер на работе, олень ты этакий, и я тебе твой не в меру длинный язык через задницу вырву, — прорычал даже не я, а мои внутренние демоны так, что Тео скукожился и потемнел, как луковица на солнце.       — Да ладно-ладно, умолк. Чего ты бесишься?       — Ничего, дубина ты трольская…       Наши волшебные идиомы порой смешат меня до жгучих колик в животе. Но в этот раз я слишком разозлился.       Вдобавок ко всему мое шестое чувство, моя бдительная до паранойи интуиция вдруг ни с того, ни с сего стала переходить в своё наиболее неприятное мне агрегатное состояние — нечто среднее между жидкостью и газом, кипящее и шипящее в моей черепной коробке, поскольку подогревала его наподобие заклятия Инсендио или пламени спиртовки тревога.       Гладко, слишком всё гладко. И заговор, и его раскрытие, и взятие семьи Яксли, да и все остальное до кучи. Так не бывает. В таких делах бритва Оккама не работает.       Да, я параноик. Не спорю. Даже горжусь этим, ибо лишь благодаря этому шипучему, абразивному, тревожному агрегатному состоянию моего шестого чувства я до сих пор жив.       — Тебе ведь не нужны все эти регалии, Малфой, — с омерзительной моему существу снисходительностью идиота, урвавшего у более осторожного, мрачного и умного его законный карт-бланш, два года назад втолковывал мне Озул. — Ты ведь комбинатор, интриган. Тебя и палачом-то представить трудно. Твоя задача втихаря делами управлять. Ты наш лучший боец невидимого фронта, Драко. А если бойцам невидимого фронта вручать награды да баловать их, какой же этот фронт тогда невидимый? Так что делай своё дело под моим руководством, и будет тебе счастье. Оно ведь тоже любит тишину, как и ты, верно?..       Философ херов. Мы все тогда были бойцами невидимого фронта. И ими нам следовало бы оставаться. Но ты, сукин сын, решил захапать сразу и побольше. И поплатился за это.       Я не палач. Я комбинатор и интриган. Cardinalis Umbrosus. Серый кардинал. И ты, Оззи, урод бездарный, прочувствовал и впитал это в себя целиком, когда до последнего целовал мои сапоги и умолял меня о пощаде перед казнью.       Трагикомедия в двух актах: зарвался и обосрался. Аплодисменты, фанфары, занавес.       Если однажды я каким-то невероятным, запредельным усилием ума, воли, хитрости и прочих личностных качеств сумею переплюнуть этот кровавый спектакль, который я сам и срежиссировал — единственная преграда для меня в лице неба сходит на три буквы.       Divide et empera. Разделяй и властвуй. И плевать, что шестое чувство во мне совершенно ошалело.       Гладко. Всё это как-то слишком, чересчур гладко…       — Доброго вам утра, дети мои! Что такое, опять с утра пораньше надраться решили, а?       Вкрадчивый, приятный, спокойный голос, похожий на тихое шипение шланга. Тео подскочил. Сердце моё сделало по грудной клетке фигуру высшего пилотажа и тут же утихомирилось.       На пороге моего кабинета стоял отец.

***

      Четыре года назад. Июнь 2002 года.       — Ну рассказывай, как там твои успехи?       Это был серый, слякотный, скорбный июнь. Со стороны моря ветром который день подряд несло дождь. Я стоял у окна и смотрел отцу прямо в его орлиные глаза с бездонными черными дырами зрачков и ледяными, кварцево-серыми с голубоватой искрой радужками, которые словно в кузнице Йотунхейма ковали.       Всё-таки Малфои — это не просто знатная фамилия, это самый настоящий бренд. Только у нас, Малфоев, есть такая ядовитая, злобная улыбка, такое нордическое хладнокровие и такие пронизывающие серые глаза, как у нас с отцом. У мамы с Асти они тоже есть, но взгляд у них, как и положено женщинам, гораздо мягче.       Интересно, а в чьи глаза людям смотреть страшнее — в отцовские или в мои? И что испытывает отец, когда смотрит мне в глаза? Они ведь у нас практически одинаковые.       Второй вопрос волновал меня, так как пока я смотрел в глаза отца, в глубине души моей словно шевелился склизский, опасный осьминог. Я ведь знал, что отец задал мне этот вопрос исключительно ради приличия. Он уже давно все понял и лишь давал мне шанс самому ввести его в курс дела, как и положено примерному сыну.       Отец всегда всё понимал, всегда обо всем догадывался заранее. Вот и сейчас он догадался, что непросто так я тайно назначил ему встречу, да еще и на такой нейтральной территории, как личный кабинет Блейза в «Чёрном алмазе», где никто не сможет нас подслушать и заказал самого дорогого алкоголя. Это была увертюра. Ни один маэстро не будет играть свою музыку без подготовительной увертюры и не отрепетировав по несколько раз.       — Я постараюсь коротко, пап, — заговорил я, всеми силами выдавливая из себя холодную непринуждённость. — Мне нужна твоя помощь.       — Приятно слышать, — прошелестел отец. — В кои-то веки мой бесстрашный сын вспомнил о своём старике. Что за помощь?       — Я хочу выкинуть Лестрейнджа на свалку истории и реорганизовать Центр.       — Вот как? Чем же Озул тебе не угодил?       — Одним своим фактом существования.       — Да брось, Драко, ты не такой кровожадный. Что-то случилось?       Я глубоко выдохнул.       — Случилось, пап. Из-за программы, которую ведёт Озул. Блейз по дурости своей насмерть заморил на недавнем допросе одного очень важного человека, который ни к маглорожденным, ни к маглам отношения не имеет. И теперь нам всем грозит такой пиздец, что…       — Не ругайся. Кого он заморил?       Чёрт меня побери, как же трудно порой говорить правду, особенно если перед тобой — родной отец, который знает тебя, как облупленного, и какое странное, гнетущее облегчение ты начинаешь испытывать, когда наконец сказал эту правду…       — Омара Абаси, — прохрипел я полузадушенным голосом и вздрогнул, увидев, как высокий лоб отца раскалывает резкая морщина.       Словно исполинский айсберг пополам треснул от резкого перепада температуры. Более резкими, пожалуй, могут быть только перепады в настроении что у меня, что у отца. Очередная житейская эклектика, на этот раз ледяного ratio и пламенного emotio.       — Абаси? А причем тут Абаси? Что за вздор? Он же чистокровный! Что он сделал вам? — голос отца заскрежетал, стал шершавым и царапающим, как наждачная кожа.       — Он не нам, он лично этому мудаку Оззи сделал. Там очень долгая история.       — Так, допустим. А Блейз-то к этой истории каким боком прирос?       Прирос. Браво, папа. Лучше бы и я не сказал. Блейз действительно вынужденно прирос к той истории, как полип, потому что…       — А он у Озула который год на коротком поводке после того, как мать и брата через нас на тот свет отправил. Думаю, это его кто-то из младшего состава сдал, — отец насторожился еще сильнее. — Не переживай, мы вне подозрения. Блейз про нас пока ничего не рассказал.       — Дальше! — потребовал отец, наполняясь нетерпеливой дотошностью человека, в чьих планах вдруг образовалась внеплановая брешь.       — Поскольку Абаси сдох, Лестрейндж рискует получить по хребту за самоуправство, ибо сын Абаси — крупный журналист и ему раздуть вокруг этого дела скандал проще, чем нам с тобой высморкаться. А Оззи, хоть и кретин, но в нужные моменты соображает. Ему проще и безопаснее всего будет свалить всю эту историю на Забини. И я бы не стал надеяться на молчание Блейза во имя нашей с ним дружбы. В конце концов, он человек и ему сейчас очень страшно.       Отец понимал это, возможно, гораздо лучше меня, потому что еще на середине своей тирады я увидел, как заработал его многоступенчатый, сложно скроенный мозг. Увидел и успокоился. Значит, папа не бросит меня тонуть в этом водовороте.       Каждому сыну хочется видеть своего отца большим, сильным и на своей стороне. К моей радости, мой отец уже на протяжении нескольких лет соответствует всем моим трем желаниям. Была ли это его благодарность за то, что именно я спас нашего Безносого Бога в битве за Хогвартс и купил ему милость милорда — не знаю, да и важно ли мне это было знать?       — А тебе страшно? — прищурился отец. Я замолчал, не зная, что ответить. Скажу правду — он подумает, что я даю слабину, а мне это нахрен не надо. Совру — учует моё вранье и откажется помогать.       Я ведь трус. Трус, что практически всегда боится за других. За кого-то, кто не хочет, не умеет или устал бояться. И снова я задаюсь этим бесконечным вопросом, раз за разом накапливающемуся в моем мозгу, подобно цереброспинальному ликвору.       Порок ли трусость?       Орлиные глаза отца впились в одну точку на моем лице, будто лазер оптического прицела. Откуда знаю про прицел, спросите?       Знаю, потому что меня таким образом однажды едва не застрелили. Но уроки темной магии вкупе с вечно бодрствующим шестым чувством уберегли от бесславного конца. Невербальное «Гоменум Ревелио», особое заклятие — и винтовка разорвалась в руках магловского снайпера, снеся ему пол-черепа.       Поступай всегда так, чтобы максима твоей воли могла бы превратиться во всеобщий закон. Категорический императив Канта.       Мерлин, мы ведь даже золотое правило морали умудрились извратить в свою пользу. Настолько, что сами стали всеобщим законом. Вот вам, господа гуманисты, самое яркое и убойное доказательства лицемерности морали.       — Я… — наконец пересилил я себя, но отец вдруг улыбнулся и поднял руку.       — Не отвечай. Знаю, что не боишься, но остерегаешься, причем не столько за себя, сколько за нас с мамой и друзей. Не робей, Драко. Я на твоей стороне. К тому же усиление Лестрейнджей радует меня еще меньше. Чёрт знает, что Беллатриса нашёптывает милорду про меня, когда они остаются наедине. Пора бы ее немного заземлить. У тебя есть какой-то конкретный план?       — Только наметки для этого конкретного плана, которые, возможно, тебе не очень понравятся.       — Не будь нытиком. Я уже сказал, что на твоей стороне. Ты уже посвящал в них кого-то?       — Только Тео.       — Хорошо. А что из твоих наметок может мне не понравиться?       — То, что реализация этого плана предполагает под собой полную отмену программы Озула по истреблению маглов и грязнокровок по причине ее вредоносности для чистокровного магического общества.       Я даже сам удивился, какой вдруг силой налился мой голос. Но отец удивился еще больше. Орлиные глаза его задумчиво и медленно прикрылись, губы сомкнулись в еле заметную линию. Папа потянулся за стаканом огневиски, и я заметил, как подрагивают его пальцы.       Угрюмый, длинноволосый, всё ещё красивый и представительный в свои пятьдесят с чем-то лет, в роскошном чёрном костюме, отец всегда был властолюбив, однако голову от этой власти никогда не терял. В смертоносной шахматной партии, называемой Жизнь, в которой белые и чёрные клетки выступают как полосы удач и неудач, отец наконец прошел свой путь до конца и стал…       Нет, не королём. В короли отец никогда не рвался. Он стал ферзём, самой мощной боевой фигурой. Причем стал он этим ферзем путем длительной и болезненной трансформации из обычной, непримечательной пешки еще во времена своей учебы в Хогвартсе.       Пешка — единственная фигура в шахматах, у которой есть благая, личная цель помимо защиты короля. Цель вырасти, натренироваться и стать чем-то большим, чем она есть, а именно ферзём.       Поэтому ферзь, прошедший всю доску, сильнее оригинального — он свою мощь и значимость приобрел и доказал, пробившись на самый верх с самого дна. Так вот мой отец и был таким ферзём, принявший на себя основную власть за полудохлого, ослабшего короля.       И точно таким же ферзём должен был стать я. Ради отца, мамы, нашей фамилии и себя самого.       Отец молчал долго и тяжело, так, что осьминог в груди обхватил упругими, мокрыми щупальцами меня за сердце. Сейчас он откажется, и…       — Давай выпьем, — совершенно спокойным, будничным голосом предложил папа.       — Ты же не одобряешь, разве нет?       — Не одобряю, но уж лучше ты будешь пить со мной и под моим контролем, чем до отметки «дно» на работе или в каком-нибудь баре.       — Воспитываешь? — без задней мысли усмехнулся я, глядя, как отец медленно разливает по стаканам элитный огневиски «Ифрит». — Не рановато спохватился?       — Хохми на здоровье, — и не подумал обидеться отец, протянув мне стакан. — Раз пока можешь, значит, ты всё еще в ресурсе и здравом уме. Это радует. Тео и Блейз наверняка бы уже паниковали.       — Твоё здоровье, отец.       — Спасибо, сын.       Выпили мы медленно, чинно, согласно всем аристократическим нормам поведения. Алкоголь поплыл по организму спокойно и согревающе, без всполохов огня и ожогов.       Так всегда, когда мы пьем вместе. Пить с друзьями — это веселье. Пить с Грейнджер — романтика. Пить с отцом — самый настоящий ритуал, наподобие посвящения в рыцари.       — Приезжай в Мэнор вечером, — сказал папа всё таким же буднично-безразличным тоном. — И Тео с собой возьми. Подумаем на твоими наметками втроем. Где сейчас Забини?       — На конспиративной квартире, под надзором верных мне людей.       — Пусть пока там и остается. Не можешь ты, сынок, без приключений на свою голову, как я погляжу.       Да, как бы это дико не звучало, я презираю своего отца. Презираю и люблю всеми фибрами своей души по единственной причине — нашего практически стопроцентного сходства друг с другом. Мы ведь оба с ним серые кардиналы, только каждый в своей области и своем масштабе.       Салазар и Мерлин, когда же эти парадоксы наконец закончатся?

***

      — Здравствуйте, мистер Малфой, — поздоровался за нас обоих Тео, замерев со стаканом в руке. Он, в отличие от меня, отца любит и побаивается. А боязнь гораздо хуже презрения.       — Поставь стакан, Теодор, вольно, — с покровительственной беззаботностью сказал отец. Он всё такой же — высокий, красивый, длинноволосый, чёрный костюм мутно отсвечивает на неярком солнце, ониксовый жилет сочится темно-кровавыми узорами, отрезом сырого мяса пылает бордовый галстук на шее. — Как идут дела? Слышал, вы семью Яксли задержали?       — Да, сэр советник, — ответил я по всей форме. Отец недовольно поджал нижнюю губу. Но ничего не поделаешь. Нам дали роли, мы должны играть их до конца, пусть они нам и не подходят.       — Тео, оставь нас на время, — сдержанно попросил он Нотта. — Займись пока семейством Яксли. Нам с Драко нужно переговорить с глазу на глаз.       — Послушайте, сэр советник… — недовольство вскипело во мне горячим гербицидом.       Вот еще одна причина, по которой я презираю отца — его вечное, нелогичное и безжалостное стремление к конспирации, которым он способен отвадить от себя любого. Даже маму.       Я понимаю — ему с высоты эволюционировавшего ферзя падать гораздо ниже и больнее. Но принять этого не могу. Не могу, так как чувствую себя предателем, ведь со мной он эту конспирацию не держит никогда.       Тео механически кивнул и направился на выход.       — Какие-то предписания будут, сэр перквизитор? — уточнил он, обернувшись на пороге. Мне захотелось выкрутить себе уши, а потом треснуть Нотта башкой об стену.       Мой лучший друг, практически брат, называет меня по должности, да еще и с обращением «сэр»! Куда дальше ехать, драклова мать?! Пэнси будет мне ручку при встрече целовать?!       — Разыщи Крэбба, Гойла, Вейзи и Бэддока, — вырыгнул я из себя приказ самым официальным тоном, на который был способен в разговоре с близким мне человеком. — Всех подозреваемых рассадите по разным комнатам и начинайте вариативный допрос, каждому даю по полчаса. Магию и физическую силу применять разрешаю, но в меру, так и передай этим двум дуроломам. Свободен.       Вариативный допрос — тоже моя идея. Дано: пятеро подозреваемых (похер, что четверо у нас содержатся как залог для привлечения нужного нам пятого) и пятеро моих сотрудников. Все пятеро подозреваемые разные, мои сотрудники тоже. В процессе допроса все пятеро меняются между собой и допрашивают подозреваемых по очереди. Такая вариативность поспособствует тому, что ключ к каждому арестованному будет подобран быстрее. Вкрадчивая мягкость Вейзи наложится на лютую кровожадность Гойла, ум Тео дополнит напористость Бэддока. А Крэбб… А этот почти всегда выбивает показания минут за десять.       — Только не дуйся, — попросил отец. — Я понимаю, что тебе неприятно за Теодора, возможно, даже больше, чем ему самому, но дело не терпит отлагательств. Нас вызывает Милорд.       — Я ему что, дух мертвого деда, чтобы меня вызывать? — прорычал я, уже предвкушая прекрасное в кавычках начало дня.       Король — самая важная, но в то же время самая бесполезная фигура в шахматах. Даже пешки гораздо мобильнее и бесстрашнее, нежели этот трусливый лентяй.       Так вот Лысый Людобой сейчас и представляет из себя такого малоподвижного короля, держащегося лишь на былом страхе вокруг своей персоны. Впрочем, он по-прежнему хитер и умен, раз сумел вырастить себе в поддержку целый легион ферзей — главу личной гвардии Антонина Долохова, министра внешней государственной безопасности Августуса Руквуда, министра пропаганды и культуры Эллариона Трэверса, министра финансов Торфинна Роули и, разумеется, старшего государственного советника и министра внутренней безопасности в лице моего отца, своеобразного вице-президента, ферзя над остальными ферзями.       Я тоже один из его ферзей. Для меня это и радость, и наказание. Радость потому что большая власть очень хорошо повышает тонус, а наказание по той причине, что я плачу за это повышение тонуса слишком высокую цену.       И это очередной парадокс нашей жизни в их бесконечной череде. Интересно, а что было бы, если бы все имеющиеся у Реддла ферзи вдруг подняли против него восстание?..       Отец покачал длинноволосой головой, длинный, платиновый хвост качнулся в стороны, как роковой маятник.       — Слабовато, Драко. Обычно ты более остроумен. Опять пил весь вечер?       — А Милорд в курсе, что я как бы работаю?       — Он всегда в курсе всего. Не переживай, он надолго нас не задержит.       — Знаешь, что может еще мерзостнее, чем муки совести, папаша? — проговорил я чужим, усталым голосом. — Слепое чувство долга, которым вы все заражены.       — Ты хотел сказать — мы? Или в очередной раз хочешь сказать, что я сволочь и дурной отец, а ты бедный мальчик, у которого не было выбора? — с издевкой поинтересовался папа.       — Поверь, папочка, я ещё более страшная сволочь, чем ты, — парировал я. — Потому что мне, в отличие от тебя, очень даже есть что терять, кроме этой вашей пресловутой верховной власти.       — Молодец, сынок. Сказал мне ровно то, о чем я и говорил, но завуалировал так, что не подкопаешься. Далеко пойдёшь.       — Хорош уже трепаться. Давай трансгрессировать. У меня сегодня море работы, впрочем, как и всегда.       Отец протянул мне руку. Я вложил в нее свою. Щелчок, ощущение, что тебя всасывает в огромный пылесос, секундная тьма, вспышка света — и вот мы перед вотчиной лорда Волан-де-Морта, роль которой вверили не много, не мало Букингемскому дворцу. Разумеется, его перед этим немного видоизменили.       — Надеюсь, он назначил нам личную встречу, — проговорил я, вышагивая нога в ногу с отцом ко входу во дворец. Чёрт, да мы даже ходим с ним одинаково… — Если там, не приведи Моргана, окажется кто-то из Лестрейнджей, я за себя не отвечаю.       — Какой же ты несемейный человек, Драко, — с деланой назидательностью заметил мне отец. — Меня просто оторопь берёт. Мы тебя с матерью такому не учили.       — Лестрейнджи мне не семья, — отрезал я так, чтобы слышал только он. — Одного из них я уже растворил до состояния первичного бульона, и с удовольствием растворил бы всех остальных, если бы в маме вдруг не проснулись сестринские чувства. И вот только не говори, что не хотел бы того же самого.       Отец хмыкнул. Разумеется, он хотел бы этого не меньше меня, если не больше. Хотя бы ради мести Беллатрисе за все ее унижения во времена Второй Магической.       — Не переживай, кроме нас там никого не будет. Но всё-таки тебе стоит быть помягче, Драко. Астория жалуется мне на тебя. Говорит, ты стал с ней груб и жесток…       Ну, сучка бессмертная, только подойди ко мне еще раз деньги выпрашивать. Я тебе покажу и грубость, и жестокость. Так покажу, что твои куски по всему Саутуарку будут собирать.       — Пусть она меня в задницу поцелует, Астория твоя распрекрасная, — рыкнул я. — Вместе с моей грубостью и жестокостью в придачу.       — Зря ты так. Она твоя жена.       — Она моя жена, на которой меня женил ты ради поддержки от Гринграссов. Давай будем называть вещи своими именами, пожалуйста.       — Доброе утро, мистер Малфой и мистер Малфой, — пробасил на входе рослый охранник, напоминающий оживший куб. — Цель вашего визита?       — Тёмный Лорд назначил нам аудиенцию, — железным тоном процедил отец.       — Ваши волшебные палочки, будьте добры.       Отец с щелчком вынул из своей трости палочку с рукояткой в виде змеиной головы, полную реплику той, которую у него в своё время взял Безносый Бог. Я в свою очередь ловко вытряхнул из рукава свою — красивую, элегантную, из блестящего черного дерева, инкрустированную серебром и с узорами виде переплетающихся драконов на рукояти.       Настоящее орудие смерти. Олливандер своё дело знал.       — Вяз и сердечная жила дракона, восемнадцать дюймов, прочная и жесткая, — пробормотал охранник самопишущему перу описание палочки моего отца. — Чёрное дерево, инкрустированное серебром, и сердечная жила дракона, восемнадцать и три четверти дюйма, упругая и крепкая. Всё в порядке, можете проходить.       Снова лабиринты полутемных коридоров, блеск дорогого убранства, зеленые ковровые дорожки — и миллиарды портретов и скульптур, изображающих Величайшего Волшебника Всех Времён в самых разных ипостасях.       Вот оно, главное отличие ферзя и короля. Король чванлив и развязен, и его эти черты делают слабым. Да в принципе чванливость и развязность всех делают слабаками. Чванливость — маска забитых и никому не нужных чмошников. Развязность — сигнал «SOS» никому не нужных человеческих душ, которые утонули в чувстве позитивного самообмана.       Дверь в приемный зал милорда выросла перед нами, как врата в Ад. Дорогие, тяжеловесные, пугающе безжизненные. По разным сторонам на посту дежурили два охранника, напоминающих гуттаперчевые сейфы на ногах. Мы с отцом смерили их взглядами наших уникальных, льдисто-серебристых глаз. Эффект получился закономерный — оба поежились и пропустили нас, распахнув двери.       — Нервничаешь? — одними губами спросил отец, не поворачиваясь ко мне. — Есть что скрывать?       — Нам всем есть, что скрывать, — уклончиво бросил я, а в голове закрутились шестеренки подсознания, заработал головной центр мозга, обрабатывая вопрос — знает ли он про меня и Гермиону?..       — Доброе утро, Люциус, — скрежещущим голосом обратился к отцу высокий, кудлатый шатен с кривым, высохшим и худым лицом. Его сопровождал еще более рослый брюнет с сальными, короткими волосами и самым злобным лицом из всех (злобность этого лица усиливали оспяные пятна, изрывшие всю его поверхность). Оба были одеты в чёрные мантии с кровавым подбоем.       — Антонин, Августус, — поприветствовал Долохова и Руквуда отец. — Милорд у себя?       — У себя, ждёт вас, — прогудел Руквуд и тут заметил меня. — А, Драко. Как дела на работе? Уже разрулил дело Яксли?       — Почти, — коротко и емко заключил я. Откровенничать с этими кровососами всё равно, что засунуть руку в аквариум с голодными гриндилоу.       — Молодчина, — уродливо улыбнулся Долохов. — И чего тебя сразу главным над государственной безопасности не поставили? Озул был полным ничтожеством.       Конечно Долохов врал. Меня на посту старшего перквизитора он не рад видеть еще больше, чем Озула по той причине, что я их не боюсь и всё ещё придерживаюсь собственной линии. Настолько уверенно придерживаюсь, что смог убедить Тёмного Лорда в её правильности.       Или не смог?       Единственный способ пробиться на шахматной доске в ферзи — гнуть свою линию до последнего. И насрать на то, сколько фигур рангом меньше преследует тебя по доске.

***

             — Милорд, — поклонился отец на входе в зал. Я последовал его примеру. Давящая, досадная демонстрация своей преданности на грани с раболепием. Очередное, вынужденное следование своей роли.       — Люциус! Драко! Рад вас видеть, мои верные друзья, — поплыл по залу звенящий, хриплый тенор, напоминающий зловещее дребезжание расстроенной струны. — Проходите ближе.       Вот он, наш король. Жалкое и в то же время пугающее зрелище. Волан-де-Морт жутко исхудал, от чего казался ещё выше, щеки впали, сделав его лицо настоящим живым черепом, обтянутым кожей, лицо цветом и текстурой напоминало брюхо умершей акулы, ладони с длинными, трясущимися пальцами походили на пауков-альбиносов, и только жуткие глаза цвета сырого мяса продолжали жить на этом лице живого покойника, чью смертельную бледность оттеняла чёрная мантия без единого пятнышка другого цвета.       Шахматный король бесценен, это факт. Но именно ощущение собственной бесценности вкупе с чувством защищённости и верой в свою исключительность делает королей слабаками. И я с гораздо большим счастьем останусь деятельным и сильным ферзём, чем стал бы таким королём.       Но к сожалению или к счастью у нашего короля осталось то, что не дает ему окончательно превратиться в ничтожество, а именно — его всеобъемлющая злоба на весь мир и бесконечная жажда власти. Две базовые максимы, составляющие ролевой модели тирана.       Короли. Ферзи. Серые кардиналы. И всё это — в начале двадцать первого века.       Воистину, история повторяется дважды. Вот только трагедия это или фарс?