Гермиона Грейнджер. Кессонная болезнь.

      Сегодняшний день оказался в разы спокойнее предыдущих, в которые здесь лежал Гленн. Пациенты, за которых отвечала я, практически никак не отреагировали на исчезновение этого скандалиста, лишь его соседи по палате несколько напряглись.       — А где Гленн? Куда он делся? Целитель Сметвик, ответьте! Целитель Сметвик, где Гленн? — настойчиво, но осторожно, без лишнего любопытства вопрошали они Гиппократа во время утреннего обхода.       — Джозиаса Гленна перевели в правительственную больницу имени Парацельса, — заученно и спокойно, без малейшей запинки отвечал им Сметвик. — Приказ Тёмного Лорда. Более мне ничего не известно.       Услышав словосочетание «приказ Тёмного Лорда», пациенты моментально смолкали и больше никого из персонала Мунго тревожить расспросами о судьбе Гленна не смели.       Волновались ли они за него, переживали ли за сохранность его жизни? Да нет конечно. Их пугало другое, а именно неожиданность и неопределённость. Ведь Гленн появился внезапно, пропал еще внезапнее, а куда — непонятно. Вот они, самые явные черты того, что человека слопала и проглотила безжалостная и ненасытная машина государства.       Ничего. Скоро даже самые мнительные соседи Гленна его забудут. Все мы забудем, если прикажут. Нам всем запрещено запоминать, критиковать и вообще хоть как-то реагировать на акты пожирания кого-либо государственной машиной. Осознанная слепота ради собственного блага.       Но сегодня меня это не волновало, потому что сегодня у меня был счастливый день. Сегодня из зарубежной командировки возвращался самый близкий мне в Мунго человек.       — Гермиона!       — Майкл!       Годы и война сильно и страшно изменили практически всех. Вот и Майкл Корнер не стал исключением из этого правила. Он осунулся, ужался в росте, его волосы, некогда, длинные, чёрные и красивые, теперь были острижены коротким ёжиком и печалили взгляд своей бесцветной серостью. Лишь глаза у него остались прежние — яркие, живые, незабудкового цвета.       Как же Майкл оказался в Мунго, спросите вы меня?       Ему пришлось покинуть Орден Феникса, чтобы позаботиться о своем умирающем от тяжелой болезни отце. Пока он усердно и спешно изучал магическую и магловскую медицину, Пожиратели пришли к власти. Майкла арестовали и хотели уже предать суду как человека, приближенного к Нежелательному Лицу №1. В этом случае, как вы понимаете, приговор мог быть один-единственный.       Этот же самый приговор ждал и меня, если бы не Драко и его гамбит против Лестрейнджа. Да и в целом его партия, так ловко и искусно разыгранная против Озула и его ближайших наперсников спасла жизни очень многим.       После ареста и казни Оззи Лестрейнджа Майкл был полностью реабилитирован и выпущен на свободу, правда, тщательнейший надзор за ним продолжался очень долго, если не продолжается до сих пор.       Оказавшись на свободе, Майкл стал целителем и даже успел если не вылечить, то хотя бы на некоторое время продлить жизнь и облегчить уход отца. Повезло, что мистер Корнер как раз был волшебной крови.       На Майкле была голубоватая мантия поверх синего костюма. Доброе, худое лицо отливало в лучах рассветного солнца кремовой желтизной, незабудковые звезды глаз смотрели на меня с радостью и прямотой. Сухопарый, выше среднего роста, на прямых, негнущихся ногах Корнер напоминал собой большого, бдительного суриката, стоящего на посту у родной норы.       — Как ты тут без меня? — спросил он с немного наивной, печальной улыбкой, которая была характерна только для него. В ответ я просто обняла моего дорого когтевранца. Мне действительно не доставало Майкла.       Каждому человеку в жизни нужен друг с родственной душой, рядом с которым можно быть настоящим собой и не играть навязанную тебе сверху роль. Именно друг, а не любовник, ведь отношения, завязанные только на интимной стороне, без душевного понимания делают человеческую жизнь несколько приземленной.       У Драко, например, это Тео Нотт. А для меня такими друзьями были Гарри и Невилл. Ровно до того момента, как Пожиратели переломили ход войны. Теперь Гарри вынужден скрываться, а Невилла ждет длительное заключение в Азкабане. Это был максимум помощи, который ему смог предоставить Драко.       И теперь моим другом без интимной стороны стал Майкл. Подстриженный, худощавый, прямой, как шест с квиддичным кольцом Майкл со своей удивительной улыбкой…       У человека уникальны отпечатки пальцев и сетчатки глаза. Я бы добавила в этот список еще одну позицию — улыбку человека. За последние несколько лет я готова дать руку на отсечение, что если бы мне дали на выбор несколько улыбок моих знакомых, я бы узнала все. И ласково-удрученную улыбку Майкла, и спокойную, немного отрешенную улыбку Гарри, и глуповатую улыбку Рона во все тридцать два зуба, очень похожую на улыбку Джинни, только более широкую и менее строгую, и веселую, почти солнечную улыбку Невилла…       И, конечно же, оба варианта улыбок Драко. Первый — злобный, высокомерный, лишенный каких-либо теплых чувств Улыбка голодной акулы, учуявшей легкую, беззащитную жертву.       И второй — невероятно тёплый, согревающий, вселяющий надежду и уверенность в сегодняшнем дне. Драко как-то говорил мне, что второго варианта его улыбки удостаиваются единицы. Очередная его попытка выставить себя чудовищем.       Но я-то знаю правду. Никакое он не чудовище.       — Что интересного было в моё отсутствие? — справился Майкл, который любил быть в курсе всех дел. — Слышал, у нас тут до сегодняшнего дня окапывался какой-то опасный преступник по мнению нашей уважаемой верхушки.       — Типун тебе на язык! — зашипела я на него, чувствуя, как мой сердечный метроном выписал по груди авиационную «бочку». — Майкл, как ты можешь быть таким неосторожным? За тобой ведь по-прежнему установлен Надзор!       — Не пугайся, Гермиона, — с теплотой проговорил Майкл. — Я ведь ничего такого противозаконного не сказал. Так что у вас тут случилось? Как дела у Малфоя? Белый Дракон всё ещё стоит на страже нашего спокойного сна?       Я тяжело вздохнула. Драко и Майкл недолюбливают друг друга. Ну… как недолюбливают.       За глаза они очень часто отпускают колкости в адрес друг друга, но когда с ними в одной комнате нахожусь я, градус натянутости между обоими сразу снижается. Только ради меня и моего спокойствия. Они очень его ценят, и я благодарна им за это.       Проблема их «нелюбови» друг к другу — они слишком разные.       Майкл — гениальный целитель, добрый, гуманный, кроткий и великодушный человек, несколько огрубевший душой от тягот жизни, но не утративший внутреннюю искру и тепло к этому миру. Для него нет ничего ценнее человеческой жизни, пусть и чужой, и порой он в этом излишне щепетилен. Он — великий созидатель, и ему очень тяжело понять такого контратипа его мировоззрению, как Драко.       Драко же начал огрубел душой уже давным-давно, еще в юности. Несмотря на «три вехи его исключительности», которые он сам уже не раз поминал «добрым» словом в наших с ним беседах, отец воспитывал его очень жёстко, если не жестоко. Драко — старший перквизитор Серпентария, ночной сторож, средоточие разрушительной, могучей, практически безграничной силы государственной машины, которую все мы так боимся. И для него человеческая жизнь имеет какую-то ценность только в определенных случаях, во всех остальных это просто статистика.       Скажем так, врагами Драко и Майкла точно не назовешь. Но друзьями их не назовешь тем более по причине слишком бросающихся в глаза различий. Если для Майкла все люди равны и имеют общие права, то у Драко все эти же люди делятся на несколько категорий — полезные, вредные и те, чья очередь еще не пришла. Оба они также выступают за здоровое общество. Только пути оздоровления у них диаметрально противоположные: у Майкла — всеобщее исцеление, у Драко — отсечение лишнего материала путём естественного отбора.       Целитель и перквизитор. Милосердие и жестокосердность. Два совершенно разных спасителя.       — Драко раскрыл одно важное дело. А один из пациентов Мунго оказался одним из его центральных фигурантов, — коротко поделилась я новостями с Майклом.       — Интересно, что это за дело? — хмыкнул Майкл. — Чья-то дрянная сова нагадила на…       — Майкл!       — Всё, всё, молчу. Больше не буду. Извини. Я знаю, что Малфой с тобой деталями своих расследований не делится.       — Что он тебе вечно покоя не даёт? Между прочим, если бы не он…       — Мы бы с тобой кончили жизнь в пожирательских застенках, а мой отец бы помер в мучениях. Я это знаю и очень благодарен Малфою за то, что он остановил весь этот кошмар. Но моё непосредственное отношение к нему это если и изменило, то не очень сильно, — окрепшим, грудным голосом пояснил Майкл.       — Может быть, ты просто меня ревнуешь? — усмехнулась я по-доброму.       — Ревную? — также мягко уточнил Майкл. — По-моему, это бессмысленно. Ты ведь сама отказала мне. А я всё понимаю с первого раза.       Это была правда. Майкл пытался сойтись со мной, причем почти сразу же после того, как отменили программу Озула, и мы оба получили по билету в новую жизнь. И плевать, что эти билеты были эконом-класса. Главное — нам разрешили жить.       Тогда-то Майкл и сделал мне предложение. Объяснился в своей любви также, как он делал всё в своей новой жизни — деликатно, мягко, без всякого нажима, и в то же время с железной серьезностью. А я, смертельно боясь потерять его — лучшего, единственного, последнего своего друга — попросила на раздумье три дня, после чего проплакала всю ночь, а на следующий день ответила отказом. Причем ответила гораздо грубее, чем следовало бы и уж точно грубее, чем делал мне предложение сам Майк. Какое счастье, что он на меня, дуру бестактную, и не подумал обижаться…       Майк — прекрасный человек, но я не могу представить его своим мужем ни под каким соусом и ни при каких обстоятельствах. Это было бы ужасно. Пара лет счастливой, светлой жизни, которые бы после сменились бесконечной, глухой тоской между двумя одновременно похожими и непохожими друг на друга людей, слушающих, но не слышащих друг друга.       Отсутствие внутреннего слуха между любящими людьми — самый страшный смертный приговор любым отношениям. Майк в глубине души всё ещё верит в Орден и возвращение того, за что мы так долго боролись.       А я…       А я устала верить. Устала верить и тем более бороться. Все эти войны лишили меня родителей. И нет, это не мой личный индивидуализм. На мою скорбь чугунной плитой ложится еще и ощущение, что мама и папа не должны были умирать.       Они ведь не были членами Ордена, не участвовали в наших делах. Да я бы им никогда и не позволила. Но если бы они погибли как члены Ордена…       Не знаю. Возможно, мне бы не было так больно и горько. Возможно, я бы не чувствовала такую вопиющую неправильность вашей смерти. Возможно, тогда ваша участь не выглядела бы участью сопутствующего ущерба.       К сожалению, Майкл этого не понимает. И не поймёт никогда, сколько поддержки бы он мне не оказал. Его мать умерла еще до войны — сгорела от рака. Его отец жив и здоров, хоть и живет сейчас в швейцарском санатории, у близкого друга. Но даже если бы они погибли из-за Пожирателей или во время войны — Майкл бы остался верен идеалам Ордена.       А я больше не могу. Не могу, хоть и ненавижу себя за это всеми фибрами души. Я не хочу больше воевать, не хочу больше бороться. Я хочу жить.       Потому что этого бы хотели мои родители. И потому что я должна узнать правду об их участи.       Нет более жалкого зрелища, чем перегоревший в собственной смелости гриффиндорец. Но я принимаю правила этой игры. Принимаю эту роль. Как и все мы принимаем свои роли в этом огромном иммерсивном театре жизни.       А Майкл в глубине души свою роль так и не принял, от того и отпускает свои остроты. Просто он слишком умён, чтобы как-то это напрямую демонстрировать, зная, что надзор над ним все еще давлеет.       Гриффиндорец умрет за тебя. Слизеринец убьет за тебя. Пуффендуец умрет вместо тебя. Когтевранец придумает такой план, чтобы не умер никто.       А что же Драко?       С ним всё немного иначе. Мы с ним как раз таки слишком разные. И от этого слушаем и слышим друг друга, возможно, совсем капельку, но всё же больше, чем в случае нас с Майклом. Более того — он как будто чувствует ответственность передо мной за моих родителей. Даже невзирая на то, что в их смерти он никоим образом не виноват, и на то у меня есть доказательства.       С другой стороны, я уже давно смирилась с тем, что и он не станет моим мужем. Причем с ещё большей вероятностью, чем Майкл. Как бы мы не любили друг друга, Драко не осмелится настолько сильно подставлять своих родных и подставляться сам.       К тому же он уже женат. Завидую его жене. И ненавижу её. Только не за то, что она является основной преградой в наших отношениях с Драко, а за то, что она его совершенно не ценит, еще сильнее заставляя его верить в то, что он чудовище.       А Драко не чудовище. Он как минимум гораздо лучше той роли, которую принужден играть. Просто ему об этом мало кто говорит и напоминает. Возможно, до меня ему об этом вообще никто и никогда не говорил и не напоминал.       И возможно, я просто наивная дурочка, которая сама выдумала себе невесть что, размечтавшись о воздушных замках — но я верю в то, что душа Драко еще способна к возрождению. Да-да, розовые очки бьются стёклами внутрь, я в курсе. Ну что же, значит, останусь слепой. Еще непонятно, что хуже — видеть собственную беспомощность, слабость и ничтожность, или же не видеть вообще.       Мерлин милосердный, как же я верю, как мне хочется верить в то, что Драко может стать гораздо больше и выше себя!..       Далее последовали несколько часов рабочих будней. Майкла больные на нашем этаже встретили с большой радостью. Сметвик поздравил его с успешной командировкой, Август Сепсис долго обнимался с ним, и даже трусоватый, замкнутый и неприятный Смит протянул ему свою тестяную, хлипкую ладонь для рукопожатия.       Я была очень рада, что Майкл вернулся. Как минимум потому, что теперь у меня появится время для того, чтобы закончить мою диссертацию.       Да, да, не удивляйтесь. Я пишу диссертацию. Её тема — «Проклятия крови и способы их лечения». Думаю, научный материал, на основе которого я взялась за этот труд, угадать будет очень легко…

***

      Беспокойный, острый запах лечебных зелий щекотал ноздри, в барабанные перепонки стучались стоны и возгласы больных. Я давно поймала себя на мысли, что во всех больницах всегда стоит терпковато-тошное, устойчивое амбре тревожности. Причем вне зависимости от того, какая эта больница, магловская или волшебная, в каком состоянии она находится, современная она или древняя, чистая или запущенная. Этот аромат лично для меня перебивает все остальные.       Терпкий аромат напряженности. Замороженная атмосфера беспокойства. Гнетущая обстановка переходного пункта между человеческой жизнью и смертью.       Как же сильно у меня в тот день тряслись руки и дрожали колени, как предательски заплетался мой язык и как не вовремя пересыхало у меня в горле! И каких же усилий стоило мне скрыть всё это волнение под очередной маской, на этот раз — маской уверенности!       — Гермиона… Вы… Что вы сделали? — пробормотал ошарашенный Сметвик, глядя на меня с таким удивлением и ужасом, словно у меня изо рта выползала ядовитая змея.       — Я приготовила серебристое зелье, — негромко, чтобы скрыть дребезжание собственного голоса, повторила я. — Бадьян, порошок из когтя дракона, кровь саламандры, ментоловая мята, тентакула и яд габонской гадюки.       — Я знаю состав серебристого зелья, спасибо. Но… Зачем?       — Странный вопрос, мистер Сметвик. Я хочу помочь Драко Малфою. Я изучала проклятия крови, и думаю, что смогу…       — Сможете или только думаете, что сможете?       Сметвик весь был покрыт холодной, болезненной испариной, точно коркой льда. В отличие от меня, он своего волнения и страха не скрывал.       — Гермиона, послушайте, я вам доверяю. Вы один из лучших наших целителей. Но если вы ошибетесь…       — Вы можете свалить всё на меня, сэр, — ощущение того, что со стороны я сейчас выгляжу гораздо смелее своего начальника, придало мне сил. — Под мою ответственность.       — Но вы же понимаете, что я этого не сделаю! — исступленным шёпотом, мало похожим на человеческий, засипел Сметвик. — Я знаю, что вы пережили в Цитадели! И не позволю, чтобы вы снова прошли через этот ад…       — Сэр, а что еще мы можем сделать? У вас есть альтернативное решение? Кровосполняющее зелье не спасет, оно лишь на несколько часов продлит Малфою жизнь! Дайте мне шанс! Прошу!       — Зачем вы так рискуете?! Какой в этом смысл?! — воскликнул Сметвик. — Если вы не думаете о себе, то…       — Так-так… Вот так встреча, мисс Грейнджер. Мир стал слишком тесен, не так ли?       Голос Люциуса Малфоя был спокойным и ровным, но после него я почувствовала себя так, словно мимо меня прошла взрывная волна — настолько неожиданно и громогласно прозвучал он.       — Зд… равствуйте, мистер Малфой, — пролепетала я, чувствуя, что маска уверенности слетела с меня, голос предательски подломился и за голову хвататься поздно.       Добивало меня еще и то, что Люциус Малфой больше не проронил ни слова в мою сторону. Он просто смотрел на меня своими страшными, неживыми глазами, напоминающими свинцовые шарики с аспидно-черными пустотами зрачков. В этих глазах не было ничего, разве что пытливое любопытство хищника, который прикидывает, что делать со своей жертвой — немного потерзать или перегрызть ей горло и сожрать сразу.       И, к моему огромному счастью, это тоже была маска. Маска, под которой Люциус Малфой прятал невиданную мне доселе спокойную и бесчувственную жестокость. Ему было важно увидеть мою реакцию, испытать мои нервы на прочность.       Каких нечеловеческих усилий стоило мне унять ошалевший в моей груди метроном сердца и не отвести взгляд, не сдаться под прессом этого свинцового взгляда? Честно говоря, я не знаю. Но я справилась. Потому что спустя самые долгие в моей жизни несколько минут Люциус Малфой медленно и вальяжно перевел взгляд на Сметвика и разлепил свои змеистые, тонкие и бесцветные губы.       — Пропустите её, Сметвик. Пусть попробует своё зелье. Согласитесь, что в случае провала кара всего лишь одной бывшей грязнокровки из всего вашего персонала была бы для вас и клиники гораздо предпочтительнее.       — В каком смысле? — пробормотал Сметвик.       — В самом прямом, — растекался по коридору вязким, тошнотворным мазутом голос Люциуса. — К тому же, да будет вам известно, что мисс Грейнджер стала первой грязнокровкой, попавшей под программу очищения крови, подготовленную моим сыном. Вот и посмотрим, не зря ли Драко тратил на неё свою чистую кровь.       И он с галантностью настоящего душегуба пропустил меня в палату. Драко лежал на кровати и стонал, его лицо уже начало темнеть. Смит непослушными руками поил его кровосполняющим зельем, а Тео, взъерошенный, бледный и трепещущий нависал над ним, напоминая ожившую горгулью, готовую в любой момент наброситься и растерзать в микроскопические клочья. Увидев меня, он едва не подпрыгнул до потолка.       — Грейнджер?! — взвизгнул он. — Ты какого хера забыла здесь?! Пришла травить моего брата?!       — Тео, прекрати истерику и пропусти её, — бесстрастно велел ему Люциус. — Пусть мисс Грейнджер покажет нам мастер-класс магической медицины.       — Мистер Малфой, мы не можем ей доверять! Она же из Ордена! — зарычал Нотт. — Что если она…       — Я не связана с Орденом, Тео, — наконец нашла я в себе силы ответить. На мою голову словно надели тяжелый, свинцовый котёл.       — И ты думаешь, я поверю твоим словам, грязнокровая дрянь?! — взвился Теодор.       — Теодор, пропусти её, сказано тебе, — слегка надавил интонацией на Нотта Люциус, от чего в палате словно пахнуло ледяным сквозняком. — Мисс Грейнджер будет очень стараться. Гриффиндорцы не менее благодарный народ, чем мы, слизеринцы.       Нотт в замешательстве покрутил своими болотными глазами и вдруг всё понял.       — Так это с тебя он начал всю эту программу… — изрёк он, после чего оперативно сгреб Смита за шиворот и выволок его прочь. И тут же из коридора донёсся возглас невидимого мне человека.       — Мистер Малфой! Там ваша жена! И Пэнси Паркинсон! Они…       От внезапно прорезавшегося хрипа Драко я едва не выронила палочку и зелье из рук, а Люциус в один миг утратил свое пугающее хладнокровие.       — Отец… Не пускай… Не пускай сюда мать… Не пускай, прошу… — застонал Драко. И Малфой-старший дрогнул. Белый как мраморная статуя он направится на выход, но на пороге развернулся, в последний раз сверкнув в мою сторону своими страшными, свинцовыми глазами с невообразимой злобой.       — Если не справишься, то проклянешь тот день, когда мой сын вытащил тебя из Цитадели. Я тебе это обещаю, — и, словно в доказательство серьёзности его намерений, следом грохнула дверь палаты.       Едва сдерживая дрожь в руках, я сняла повязку с груди Драко, и черная кровь хлынула бурной рекой в период весеннего половодья. Я моментально зажала глубокую, длинную рану левой ладонью, которая моментально пропиталась этой черной кровью, приставила к его груди палочку и принялась бормотать заклинание.       — Purga te, sana te, et resurgere… Purga te, sana te, et resurgere… Purga te, sana te, et resurgere…       И представьте себе, это сработало! Черная кровь медленно, но верно начала светлеть и вновь наполняться живым, алым цветом, а затем кровотечение стало успокаиваться. Драко запрокинул голову вверх и глухо застонал. Я схватила его за плечо. Оно было холодным и скользким от пота, будто сделанным изо льда.       — Драко, держись… Драко, я прошу тебя, держись… — упрашивала я его, понимая, что он, скорее всего, не слышит меня.       Дверь палаты вновь пришла в движение, внутрь вбежал Майкл Корнер, а за его спиной виднелась рыжая физиономия Августа Сепсиса.       — Майкл, скорее! — воскликнула я. — Приподними Малфою голову, я должна дать ему зелье! Август!       Но, как уже мной было сказано, Август всё всегда понимал с полуслова. Выхватив свою тонкую, легкую палочку из ивы он приставил ее к ране Малфоя с другой стороны и забормотал заклинание Вулнера Санентур. Медленно, но верно оживающая кровь стала втягиваться в рану, Драко захрипел.       — Драко, пожалуйста… — шептала я, вливая ему в рот медленными, маленькими глотками серебристое зелье. — Пожалуйста, живи… Только живи… Я знаю… Знаю… Это больно и противно…       Разница между лекарством и ядом заключена в единственном критерии — размере дозы.       Особенно это касается такого сложного в приготовлении зелья, как серебристое. Оно, конечно, уничтожает практически все болезни, последствия проклятий и прочую дрянь в организме, но это тотальное исцеление чревато убойными побочными эффектами — вместе с недугами действие зелья способно уничтожить все лейкоциты больного и критически ослабить его иммунитет. Поэтому после того, как я выведу из организма Драко всю эту дрянь, его необходимо будет отпаивать кровосполняющим зельем несколько дней.       Purga te, sana te, et resurgere. Очистись, исцелись и оживи.       Я уже не помню, сколько длилась вся, эта процедура. Рана Малфоя затягивалась очень долго, даже под воздействием Санентура. Пару раз она даже начинала кровоточить вновь, и меня пугало то, что кровь эта была холодная, как дождевая вода. Я вспотела так сильно, что вполне могла бы потерять в весе фунтов пять. К моему огромному счастью, благодаря малым дозам, зелья хватило с лихвой.       В какой-то момент Драко конвульсивно подскочил на кровати и так стиснул моё предплечье своими стальными, красивыми и цепкими пальцами, что у меня в глазах потемнело и помутилось в мозгу. Я почувствовала, что падаю в обморок…       Но не упала. Усидела. Майкл медленно, нерешительно, словно боясь обжечься об Малфоя, уложил его обратно. Лицо Драко начинало светлеть и проясняться, жуткие, ломаные линии чёрных вен на шее постепенно растворялись в мраморной белизне его кожи, дыхание теряло свою измученность и хриплость, мышцы медленно и мягко расслаблялись.       А я всеми силами вновь и вновь проглатывала спрессованный комок эмоций, не разрешая ему выскочить из меня наружу. Нет, не сейчас, не при всех. И уж тем более не тогда, когда за дверью находится семья Драко, которая уничтожит меня, если я что-то сделаю неправильно.       — Гермиона! Гермиона! — Майкл повторил это несколько раз, пока наконец не докричался до меня, ибо я совершенно не слышала его, словно находилась под непроницаемым, стеклянным колпаком. — Кажется, сработало! Рана затянулась! Кровь остановилась! Ты справилась!       Я слушала и не слышала его ликование. Меня болтало из стороны в сторону, жутко слипались глаза, тело словно накачали воздухом и жидким металлом одновременно. Машинально, не давая себе и своим действиям никакого рационального отчета я поила Малфоя оставшимся кровосполняющим зельем и радовалась, чувствуя, как от его мускулистого, красивого тела снова начинает исходить тепло.       Мне было очень больно. Но это была благостная, позитивная боль. Это была боль возвращения к жизни, боль сердца, которое несколько часов словно билось за нас двоих и теперь может отдохнуть.       Тяжёлая, черная туша ночи раздавила последний медово-вишневый отблеск закатного солнца на горизонте. В окне были видны лишь болезненные всполохи фонарей.       Майкл и Август уже давно ушли из палаты. Ушли, а я этого даже не увидела. Всё моё зрение, всё мое естество сосредоточилось на Малфое, постепенными, муравьиными шажочками возвращающегося к жизни.       — Цисси, я прошу тебя, не стоит… — донеслось сквозь непроницаемое марево моей усталости из коридора глухое и одновременное встревоженное бормотание Люциуса Малфоя, тут же разорвавшееся страждущим, дребезжащим воплем Нарциссы Малфой.       — Поди ты к черту, Люциус! Где мой сын?! Что с моим сыном?! Покажите мне его! Я имею право видеть его!       — Да не ори ты так! — заскрипел зубами Люциус. — Мы не дома, а в больнице! Успокойся, эти парни дали нам слово, что с Драко всё хорошо, не так ли?       Последние три слова Малфой уронил пытливо и злобно, словно раскаленным воском капнул. Далее последовали реплики Майкла и Августа, горячо убеждавших, что всё прошло так, как надо. А затем дверь в палату приоткрылась и передо мной выросла фигура Сметвика.       Он даже не подумал меня о чем-то расспрашивать — увидел мирно спящего Малфоя, и я, даже не смотря на темную пелену перед глазами, чётко увидела, какой радостью озарилось его лицо. Сметвик торопливо шагнул ко мне, наскоро обнял ладонями за лицо, поцеловал в макушку и поскорее вышел.       — Ваш сын будет в полном порядке, — заверил он окрепшим и ожившим голосом Малфоев. — Ему придётся провести у нас около недели для восстановления, он потерял много крови. Сейчас он спит, но, думаю, завтра вы сможете его навестить. Как видите, мистер Малфой…       — Экскуро, — шепнула я, очищая окровавленную простыню и приводя больничное ложе Малфоя в божеский вид. Драко крепко спал, беззвучно и глубоко дыша, будто большой и сильный хищник.       Между тем силы практически полностью оставили мое тело. Очищающее заклятие выпило меня до дна, лишило последних ресурсов. Слова, мысли, эмоции — всё переплелось, склеилось в моей голове непроницаемым, скользким, тяжелым комком, будто разваренные макароны. Нет, я не должна засыпать сейчас. Я должна сохранять бдительность. Должна быть начеку. Вдруг я всё-таки в чем-то ошиблась…       Синдром отличницы. Одна из наиболее неприятных психологических дисфункций. Если в Хогвартсе я еще как-то справлялась с ним и даже какого-то дракла считала своей сильной стороной, то во взрослой моей жизни этот синдром превратился в самый настоящий бич для моего ментального здоровья.       К тому же в этот раз у этой моей патологии был очень мощный катализатор — чувство вины. Человек, который сказал, что стыд не дым и глаза не выест, заслуживает плевка в лицо. Еще как выест. Стыд и вина — это до омерзения сильные эмоции. Порой они оказываются даже сильнее страха.       Ведь именно за несколько дней до сегодняшнего происшествия я обвинила Драко в смерти моих родителей. Беспочвенно, грубо и жестоко. Позавчера он предоставил мне неопровержимые доказательства того, что я ошиблась. А сегодня попал под проклятие и чуть не отправился на тот свет…       Моя великая вина. Mea maxima culpa. Тяжел твой гнет, безжалостно твоё побуждение к действию, к стремлению загладить тебя, залечить, задобрить тебя какой-то добродетелью. Добродетелью с ясно очерченной, индивидуалистской направленностью…       А что поделать? Ведь на тот момент никакой любви между мной и Драко еще не было. Наверное. Лично у меня присутствовало только намерение скорее спасти его вперемешку с благоговейным, трепетным чувством из страха и заботы, точно Драко был моим новорождённым ребенком, у которого больше ничего и никого кроме меня нет…              Тело обмякло и отказалось мне повиноваться. Голова словно отделилась от шеи и покатилась в ночную темноту. Сидя на кровати возле Малфоя и вливая ему в рот последний флакон кровосполняющего зелья на сегодня, я почувствовала, что если я не засну сейчас, то умру. В палате было темно и тихо. Где-то в глубине коридора чуть слышно позвякивала ведром задержавшаяся уборщица…       Усталость согнула меня в дугу окончательно. Я провалилась в омут сна. Перед тем, как окончательно отключиться от реальности, я вдруг услышала глухой, блаженствующий звук зевка. Услышала — и расплакалась…       Purga te, sana te, et resurgere. Очистись, исцелись и оживи.

***

      — Да уж, это было великое торжество твоего гения медицины, — Майкл заметил это так внезапно, что я подскочила на стуле и едва не поперхнулась тыквенным соком. Пожалуй, единственное сходство Корнера с Драко — в их одинаково профессиональном умении считывать мои мысли и эмоции.       Судя по всему, я состроила недовольную гримасу. Потому что Майкл отложил свой обед, посмотрел на меня, слегка сощурил свои тёплые, незабудковые глаза и засмеялся.       — Гермиона, я же физиономист. Когда ты одновременно напряжена и так наивно, открыто улыбаешься, это значит одно: ты вспоминаешь день, когда спасала своего Малфоя.       Моего Малфоя. Еще скажи — моего Драко. Ох уж это твоё остроумие, Майкл Корнер.       — Майк, я тебя очень прошу, не надо слишком много говорить про Малфоя, — попросила я. — Давай лучше обедать, у нас сегодня еще операция по удалению чайника изо рта.       — Да я уже видел. Неприятное зрелище.       — Какие планы на выходные?       — А какие у меня могут быть планы? Я ведь один в этом городе. Буду либо повышать свою медицинскую квалификацию, либо гулять.       — Приходи ко мне в субботу вечером. Хочу с тобой посоветоваться по поводу некоторых пунктов моей диссертации. С меня ирландское рагу.       — Ого! — неподдельно обрадовался Майкл, он обожал моё рагу. — А Белый Дракон против не будет?       — Я ему скажу. Не волнуйся, не будет. У него семейный обед в субботу.       — Ёжкин жмыр… Тогда лучше мне не попадаться ему на глаза, если он вдруг решит заглянуть к тебе.       — Ты всегда всё скатываешь в шутку? — ласково спросила я. А Майк, услышав этот вопрос, почему-то резко и неприветливо помрачнел. Словно лампочка идей и позитивной мягкости, всё это время полыхавшая над его коротко остриженной головой вдруг не выдержала и перегорела.       — В шутку… Возможно, Гермиона, — произнес он обесцветившимся, чужим голосом. — Возможно, мне больше просто ничего не остаётся. Отец умер, мать бросила нас, назвав чудовищами и негодяями, а потом попалась Центру и была казнена, Орден молчит уже который год, а Пожиратели окончательно подмяли под себя Британию, выйдя на международную арену и даже диктуя с нее свои условия. Так что, извини, Гермиона, но если я перестану скатывать всё в шутку, я из целителя превращусь в пациента, только лечить меня будут не в Мунго, а где-нибудь в клинике Гринграссов. Ты ведь в курсе…       В курсе, Майкл. Очень даже в курсе, к своему горю и ужасу. Клиника Гринграссов только называется клиникой. На деле же это самый настоящий карцер со всеми чертами концентрационного лагеря. В него пихают мнимых сумасшедших, которые вдруг стали опасны для режима Волан-де-Морта и медленно, методично уничтожают их души и всё человеческое.       Это даже страшнее поцелуя дементора. Дементор целует быстро и жадно, а в клинике Гринграссов данной процедурой обесчеловечивания и лишения души будто наслаждаются.       Мне очень жаль Майкла. К несчастью, его мягкая веселость никакая не маска. Это следствие его тяжелейшего внутреннего напряжения, печали, неудовлетворенного, ноющего ощущения всеобщей неправильности и несправедливости, мимо которой он проходит каждый день и ничего не может сделать.       Великая печаль Майкла Корнера, которая давит из глубин его сознания эту грустную, теплую улыбку, напоминающую последний отблеск октябрьского солнца перед ноябрьскими холодами.       — Майкл, скажи, ну зачем ты так себя мучаешь? — взяла я его за руку. — Ты ведь замечательный целитель, еще лучше, чем я!       — Ну давай только льстить не надо, — скромно потупил незабудковые глаза Майкл.       — Я тебе серьёзно говорю! — рассердилась я. — Деньги у тебя есть, образование тоже! Уезжал бы отсюда! Я ведь вижу, как тебе тяжело смириться!       — Мне смириться? — кисло ухмыльнулся Майкл. — Нет, Гермиона, я никогда не смирюсь с нынешним положением дел. Не могу. У нас ведь похожая история насчет распределения в Хогвартсе. Тебя шляпа сначала хотела отправить к нам, на Когтевран, а меня на Гриффиндор. И с тем, что творится сейчас вокруг, я смириться не могу.       — Так уезжай! Уезжай, начни новую жизнь!       — Ты так говоришь, как будто из этой континентальной тюрьмы легко уехать.       — Если хочешь, я поговорю с Драко. Он…       — Тут же пойдёт и со всеми потрохами сдаст меня своему папаше. Или лично арестует и распустит по жилам в своих застенках.       Обида за Драко ударила меня в затылок нагретым на огне молотком.       — Перестань! Ты нарочно так говоришь! Драко не такой, каким был Озул! Он сделает тебе визу. И он твою мать не трогал!       — Может быть. Только я у этого душегуба не то, что визу, я у него кислорода не попрошу, если буду задыхаться, — уверенно отрезал Майкл. — Он мне в легкие не полезет. Нет, Гермиона, если уж мне на роду написано голову сложить за дело Ордена, я ее сложу.       — Знать бы еще, какое оно, это дело Ордена… — привкус металлической горечи осел у меня на языке. Я вновь почувствовала себя брошенной, одинокой, ненужной. Майкл смотрел на меня с легким удивлением.       Не смотри на меня так, Майкл. Орден бросил меня. А Драко не бросил. Я не хочу складывать голову чёрт пойми за что. Хватит. Я была храброй, а стала разумной.       К тому же у меня есть такое дело и без всякого Ордена. Сокровенное, личное и персональное.             — Я знаю, — проговорил Майкл, накрыв мое запястье своей рукой. — Поэтому и не думаю тебя обвинять. Но и ты пойми меня, Гермиона. Не могу я так легко перестать верить в Орден. Это для меня как разувериться в собственной семье. А мне хочется, мне нужно верить. Вот ты, Гермиона, во что лично ты веришь?       Во что я верю?       — Во многое, Майк, — размеренно и задумчиво стала я перечислять. — В свои собственные силы, в то, что мне ещё их хватит надолго… В то, что я делаю благое дело, приношу пользу… В то, что все мы однажды воскреснем, станем чем-то больше, чем мы есть сейчас…       — А в Рай и Ад веришь?       — Не верю. Рай и Ад каждый из нас создает себе сам, при жизни. А что будет после смерти — великая тайна мироздания, которую пока никто не смог открыть и вряд ли кто-то когда-то сможет.       — Говоришь прямо как Малфой, — хмыкнул Майкл. — Ну что же, не скажу, что такая позиция не имеет права на жизнь. А то меня казнят.       — Считаешь меня предательницей? — приподняла я правую бровь.       — Нисколько. Я уже сказал, что знаю.       Знаешь, но не понимаешь, Майкл. Поэтому я тебе и отказала.       — Да и поздно мне уезжать, Гермиона, — пожал острыми плечами Майкл. — Я не сумею обжиться там, за рубежом. Здесь у меня хотя бы есть моя вера, которая от тягот только крепнет.       — Вера ради веры? — уточнила я. — А не боишься, что она окажется напрасной?       — Нет, не боюсь, — твердо ответил Майкл. — Орден все равно однажды вернется. Нужно только верить.       — Майкл, ты идеалист.       — И я этим горжусь. У меня еще есть идеалы и убеждения. У тебя они тоже есть, просто они у тебя более воздушные. А я за конкретику. И я верю, что Орден вытащит нас с этого дна.       — Ну не преувеличивай, не на таком уж дне мы живём, — сказала я. — По крайней мере, мы делаем этот мир лучше, помогая жизни торжествовать над смертью.       — Да, только сами мы на этом дне здесь никому не нужны, — махнул рукой Майкл. — Наш сегодняшний мир — заброшенная, уродливая Атлантида. А ней лишь безбрежный и бездонный океан крови, лжи, лицемерия и насилия. И уж не знаю, как ты, Гермиона, но я устал ползать по этому дну. Я хочу всплыть.       — А не боишься кессонной болезни?       — Нет, не боюсь. Жабры в этом мрачном океане у меня все равно не вырастут, это претит моей природе. Я хочу наверх, к свету.       — И я хочу. Но пока у меня иная цель: сделать эту Атлантиду хоть чуточку лучше и красивее. И одна всплывать я не планирую.       — Надеешься вытащить вместе с собой своего Малфоя?       — Я не хочу никого вытаскивать. Я хочу дождаться момента, когда этот океан безболезненно вытолкнет нас сам. Первый закон гидростатики.       — И это я еще идеалист? — засмеялся Майкл. — Неужели ты думаешь, Малфой захочет покинуть нагретое дно?       — Я верю в это, Майкл, — спокойно проговорила я. — К тому же Драко не настолько достиг дна, как ты думаешь, или хочешь думать.       — Это ты так считаешь.       — Точно также, как ты считаешь, что Орден за нами придёт.       — Неужели ты правда думаешь, что он окончательно забыл про нас? — слегка повысил голос Майкл.       — Думаешь в нашем тандеме чаще всего ты, Майкл. А я привыкла не только думать, но и делать.       Встала и пошла по коридору в комнату с зельями, оставив Майкла наедине с остывшими остатками его обеда, которые он так и не доел. Дошла до нужной мне двери, вошла внутрь, села за стол и тихонько заплакала.       Кессонная болезнь или дно в океане крови, лжи, лицемерия и насилия? Всплывать наверх, к иллюзорному, возможно, несуществующему свету? Или остаться на дне, рядом с тем, что дорого тебе, дождаться, пока оно окрепнет, станет лучше, сильнее, умнее настолько, что океан сам постепенно вытолкнет вас на поверхность?       Мама! Папа! Научите! Дайте сил, ума, терпения! Драко, не оставь меня на дне этого проклятого океана, не дай задохнуться среди останков, отходов и обломков затонувших философских пароходов!       Мерлин, как же сильно мне хочется жить!