Драко Малфой. Минимальный порог человечности.

      — Итак, друзья мои, начнем с хороших новостей, — пропел своим звенящим тенором Лысый Людобой. Отец заметно приосанился. Великий Салазар, этот лысый хер уже одной ногой в могиле, а он всё перед ним по стойке «смирно» стоит…       А собственно, чего я хмурюсь? Я ведь тоже стою перед Безносым Божком по этой стойке. Правду говорят: у тех, кто слишком ценит свою жизнь, свободу по дешевке купить проще простого.       — Ваша безупречная служба дала мне повод вознаградить вас обоих соразмерно вашим деяниям. Я уже подписал указ о введении ордена имени Салазара Слизерина первой, второй, третьей и четвертой степени. Первую степень я вам, конечно, не обещаю, иначе Белла с оставшимися Лестрейнджами да Долохов с Руквудом сильно на меня обидятся, но насчет второй — будьте уверены.              Вот вам загадка, друзья: как понять, что тиран и мучитель сдает позиции? Он начинает страшиться того, что кто-то из его самых верных и преданных клевретов вдруг возьмёт и на него обидится.       — Вы слишком добры, мой Лорд, — тут же совершенно по-холуйски заскромничал отец.       — От чего же? — просипел Реддл. В тусклом свете зеленоватых ламп и пробивающихся сквозь плотные портьеры отблески дневного света его бледная кожа приобретала мертвенно-бесцветный оттенок. — Ты, Люциус, прекрасно справляешься со своими обязанностями. Твои проекты оказались очень плодотворны. А что до тебя, Драко, мой мальчик… Не спорю, я поначалу доверял тебе не должным образом. Но благодаря тебе маглы и грязнокровки наконец поняли своё место в этом мире и смирились с ним. Более того, ты показал мне, что настоящий зверь всё это время скрывался внутри нас. Озул, конечно, был неплох, но так подставить наше государство чуть ли не перед всей Европой…       Да уж, громкое дело вышло. Не приведи Салазар оно повторится еще раз.       В Год Истребления Оззи и его дружки хватали всех маглов и грязнокровок, от рядового дворника до представителей высшего света. Вырезали почти всю верхушку министерства при Скримджере и Бруствере, до кого дотянулись. Уничтожили семьи Криви, Финн-Флетчли, Томасов, поддерживавших магглов Браунов, Финниганов, Бутов, Патилов. Последней семьёй, которую кончил Оззи, были Макмилланы. Именно расправа над семьей этого пуффендуйского горлопана Эрни стала одним из убойнейших аргументов против самого Оззи. Какими бы маглолюбами не были Макмилланы — они с давних пор входили в состав Священных Двадцати Восьми. Если мне не изменяет память, они вошли в этот список раньше Лестрейнджей.       А может это лишь эффект Манделы, порождённый моей предвзятостью. Просто для меня Лестрейнджи всегда были, есть и будут сочетанием всего, за что я ненавижу чистокровные семьи каждой фиброй, каждой клеточкой своего организма.       — Само собой, маглы и грязнокровки недостойные твари, — булькал между тем Реддл. — Но Озул взялся за дело слишком уж рьяно и забыл, что политика одного только кнута имеет свои побочные эффекты. Так что, Драко, ты очень вовремя подоспел, чтобы сменить кнут на пряник. Да и ООН вовремя успокоился. Надеюсь, ты не сердишься, что я распорядился…       — Я не имею права сердиться на вас, милорд, я всего лишь ваш верный слуга, — тифозным голосом дал я понять этому червеобразному уроду, что не сержусь.       Он ведь точно так и выглядит в своей черной мантии до пола. Тело и шея из одних только хрящей и кожи. Белоснежные плети рук с тонкими пальцами, слюнявая, обветренная пасть без губ, пугающее отсутствие носа и мутно-бордовое, словно тронутое первым налетом протухания сырое мясо глаз.       Натуральный человекоподобный червь. Только торчащего из-под мантии хвоста не хватает.       Мне становится дурно. Я не могу находиться с этим чучелом в одном помещении дольше десяти минут. Чувствое такое, словно меня сбросили в выгребную яму, в которой уже несколько месяцев разлагается чей-то уродливый труп.       Скорее бы свалить из этой смрадной золотой клетки. Свалить наружу, в прохладные объятия октября, закурить «Centenario», которые любые лёгкие превратят в угли, выпить ледяной водки и идти допрашивать семейку Яксли. Сука, как же я хочу уйти отсюда и больше никогда не возвращаться!       — Так вот, в ближайшее время вас наградят орденами Салазара Слизерина второй степени. Если продолжите также исправно служить мне и нашему режиму, выхлопочу вам первую степень, — пиявил своими вязкими словечками Волан-де-Морт. — А сейчас, Люциус, я попрошу тебя оставить нас с Драко. У меня есть к нему разговор тет-а-тет.       Та-а-а-а-а-ак. Еще один подарок судьбы в лице куска драконьего навоза, но в красивой коробочке.       — Да не волнуйся ты так, Драко, — мразь лысая, всё-таки подловил меня на волнении. — Я ненадолго тебя задержу, да и речь точно пойдёт не о тебе.       Соберись, придурок. Спокойно. Не хмурься, не шевели губами, не стреляй глазами во все стороны. Лысый Людобой питается страхом и неуверенностью окружающих его лиц и рыл. Сохраняй самообладание. Не позволяй ему напитываться твоей силой. Ведь в чем заключается секрет настоящего бесстрашия? Знаете?       В умении сохранить хладнокровие и хотя бы внешнее спокойствие под прессингом в тысячи тонн.       Отец даже не попытался возразить или заспорить — просто поклонился Реддлу, похлопал меня по спине и вышел. Ощущение у меня от увиденного было такое, словно мне за шиворот насыпали крупных металлических опилок.       — Ну-с, Драко, — Волан-де-Морт прополз к своему роскошному креслу, уселся в него и сложил свои паучьи лапы на груди, — поделись-ка теперь со мной, как тебе работается? Нет ли каких трудностей по службе? А, и самое главное — как идет дело с заговором этого ублюдка Корбана?       — Работается нормально, пожаловаться не могу, — с дрянной и фальшивой беззаботностью ответил я. — Да, бывает, что ум за разум заходит от перенапряжения, но в целом справляюсь. А что насчет заговора Яксли… Могу вас уверить, что дело вступило в стадию завершения. Амбридж ждет Триумвирата, Джозиас Гленн уже сегодня будет допрошен…       — Извини, что перебиваю, — провыл Реддл. — Есть небольшое предписание для тебя. Этого недоделанного кутюрье можешь хоть насмерть на допросе замучить. Но имя Лестрейнджей постарайся не упоминать. Очень тебя прошу. Они тут точно ни при чем, я за ними наблюдение устанавливал. Долохов подтвердит их невиновность. Я понимаю, что ты сильно недолюбливаешь их, и что вы с Эгмонтом сейчас находитесь в жесточайшей конфронтации, поскольку…       Конфронтации, мать твою Меропу за ногу. Ну-ну. Конфронтация у меня может быть с его предками. А с этим говноедом — держи карман шире. Я слишком презираю его, чтобы рассматривать как угрозу. Да и не может мне этот стоеросовый полудурок мне ничего сделать.       По крайней мере, пока. Сейчас у этого стопроцентно чистокровного выблядка на первом месте угодить Лысому Людобою и правящей верхушке. А я этой верхушке нужен гораздо больше тебя, кузен мой Эгги, олигофрен ты никчемный с одной-единственной извилиной, что сразу в прямую кишку заворачивает. Я нужен режиму больше тебя. Пока.       -… вы оба молодые, сильные, умные, и в будущем именно вы продолжите моё дело и дело ваших семей, — сипло и безвкусно жевал своим разошедшимся хирургическим швом безгубого рта Реддл, не обращая внимания, что я слушаю его в половину уха. — Вообще вам бы с ним было хорошо помириться. У вас ведь схожие ведомства, объединили бы усилия…       — Мне нет причины с ним мириться, — отрезал я. — У меня к Эгмонту никаких претензий нет. Если претензии есть у него, то моя приемная работает с девяти утра до трех дня.       Мне очень хотелось хоть как-то разрядить нестерпимо муторную атмосферу, нависшую надо мной, будто Дамоклов меч, но я очень скоро об этом пожалел, потому что Тёмный Лорд шутку оценил и засмеялся. Не приведи Мерлин никому на свете увидеть, как страшно и психоделично смеются живые полумертвецы.       — Да уж, по злословию ты всегда был одним из лучших среди Пожирателей, мой мальчик, — прохрипел Волан-де-Морт, наконец замкнув свой бездонный, треугольный зев. — Но нам пора перейти к делу. Правильно ли я понимаю, что наш дорогой Корбан Яксли вскоре окажется под твоим чутким надзором в камере?       — Для этого приняты все соответствующие меры, милорд.       — Например?       — Сегодня утром мы арестовали всю его семью — его супругу Ингу, брата Ллейна, обоих сыновей, Олдоса и Жульена. Жену старшего сына, Мелиссу, вместе с малолетним сыном Тимом я распорядился держать в их доме под надзором, остальные члены семьи находятся в камерах предварительного заключения Серпентария.       — Чудно, чудно. Меня восхищает твоя оперативность, Драко. А теперь я хочу проверить твою исполнительность.       — То есть? — уточнил я, чувствуя, как все мышцы в моем теле напрягаются и тяжелеют. В ответ Реддл прикрыл свои пугающие глаза.       — Я хочу, чтобы после ареста Яксли, он и вся его семья были казнены. Показательно, перед всеми. Пусть это послужит уроком всем тем, кто решит усомниться во мне и моей силе.       Внезапно я ощутил острую резь в груди, пищевод будто сжало клещами, к горлу подкатился кисло-острый комок рвоты, внутри меня что-то глухо лопнуло, и по телу бензиновой, токсичной лужей разлились страх и осознание происходящего, порождающее его.       — Прошу у вас уточнения, милорд, — проговорил я. Мерлин, только сохраняй хладнокровие, только сохраняй хладнокровие, прошу тебя…       — Какое уточнение?       — Что насчет невестки Корбана и его внука?       — Драко, мальчик мой, я всегда стараюсь давать предельно понятные и четкие инструкции. Кажется, я совершенно понятно сказал тебе — Яксли и вся его семья должны быть казнены. И чем скорее ты это сделаешь, тем будет лучше…

***

      В жизни каждого душегуба, вне зависимости от того, облачен он веригами государственной власти или нет, однажды наступает день, когда он оказывается у черты. Эту черту я сам для себя негласно окрестил «минимальный порог человечности». Перейдя за него, душегуб достигает высшей точки своего развития. И, как уже нетрудно догадаться, теряет последние крохи человеческих черт, осевших на глубине его бездонной и тёмной души.       Я ведь ненамного милосерднее, чем Озул. Человечнее буквально на одну крупинку. Количество казнённых, замученных, пущенных в расход мной, старшим перквизитором Серпентария, невозможно пересчитать уже даже мне самому. Все эти отнятые жизни — питание, корм, горючее, на котором работает наша государственная машина. Огромный перегонный куб, котёл, работающий исключительно на крови «недостойных».       Вот и семью Яксли ожидает такая же участь. Абсолютно неважно, виновен ли кто-то из них. Они пойдут вслед за Корбаном как родственники предателя и мятежника. Чтобы остальные соратники Реддла и не подумали в случае чего предать своего главаря.       Потому что Реддл боится. Он теряет хватку, как я уже и сказал, и прекрасно это понимает. И ему очень хочется запугать всех Пожирателей, вернуть их в анабиоз страха и благоговения перед его фигурой, ибо страшатся и благоговеют перед ним сейчас только Лестрейнджи, да и те делают это по большей степени потому что так заучено. Consuetudo est altera natura, привычка — вторая натура.       Ведь если Пожиратели снова начнут трепетать перед ним и молиться на его лысый образок, у Лорда появится шанс дольше просидеть на троне. Трон и власть для него являются показателями того, что он всё еще существует. Ибо назвать жизнью существование в постоянной, патологической боязни сдохнуть у меня язык не поворачивается.        Скажете, что мы все боимся смерти? Возможно. Но лично я знаю, что подготовиться к ней нереально, а значит, и бояться ее бессмысленно. Когда смерть придет за тобой, тебе уже будет тысячекратно насрать. Так что я смерти не боюсь. Я всего лишь очень сильно хочу жить. И будьте прокляты те ослы, которые приравнивают жажду жизни к страху смерти.       Я очень сильно хочу жить. У меня есть семья, друзья, планы и даже любимая девушка. Четыре кита, на которых держится человеческое благополучие, пусть и обывательское.       Но убивать ради этого благополучия ни в чем не повинную девушку, которая ненамного старше меня (если не младше) и ее малолетнего ребёнка, даже если их свекор и дед предатель, сволочь и мразь? Простите, милорд, но к этому не готов даже такой преданный и кровавый ваш палач, как я. К огромному несчастью, у меня минимальный порог человечности несколько выше, чем у вас и моего предшественника.       Ненамного. Но все-таки выше.

***

      Февраль 2002 года. Хампстед.       Крупные, осклизлые капли дождя на брусчатке тротуара. Сиреневый, болезненно-дымный вечер. Рубиновая гематома закатного солнца над крышами домиков, кажущихся игрушечными на фоне отступающей за горизонт громадной дождевой тучи. Свежесть зимнего воздуха вперемешку с еле ощутимым горьковато-сладким ароматом опасности.       Две тысячи первый год вошел в мою память как год с одними из самых красивых пейзажей. В тот вечер мы брали семью Финч-Флетчли, страшных врагов режима, подлежавших немедленному уничтожению. Мало того, что маглы, так ещё и сынок в Отряде Дамблдора состоит.       — Думаю, никакого сопротивления они не окажут, побоятся, — ухмылялся Оззи Лестрейндж, краснорожий, крепкий дуболом с темными, сальными, грязно-рыжими волосами, напоминающими мочало. У него были широкие плечи, крупная голова, свиные, вечно прищуренные глазки, а еще от него постоянно разило так, словно он вместо одеколона пользовался слезоточивым зельем. Но на деле Озул просто практически никогда не мылся. Так и ходил сальной и вонючей тушей, шутя, что исходящий от него запах чувствуют только трусы, потому что так пахнет страх. Самовлюбленная, грязная свинья.       Стиг Гиббон, правая рука Оззи, которого спустя пару лет я лично прикончил на допросе, выбив все нужные мне показания и сведения, вился вокруг потной туши Лестрейнджа своей костлявой, верткой, остромордой, бесцветной фигурой, напоминая глиста-переростка, который выпал из этого гниющего борова. И еще несколько безликих людобоев в форме за нашими спинами. Вашу мать, с кем же мне приходилось работать…       В дом мы вошли спокойно и неторопливо, как приглашенные на чай с пудингом друзья или родственники. Никаких церемоний. Никакого пиетета. Никакой свободы врагам свободного режима. Оззи даже ноги на входе вытирать не стал.       Аккуратная, хорошо обставленная квартира. Желтоватые обои. Мебель из красного дерева. Картины на стенах, люстра под потолком, чистый паркет, на котором вполне можно бы было спать. Озул наморщил своё помидорное лицо.       — Вот сволочи! Живут-жируют! — прокаркал он во всеуслышание. И его услышали.       — Кто вы? Что вам угодно?       Перед нами возник Финч-Флетчли старший, занимавший в то время высокую должность в какой-то строительной компании. Высокий, благостный, темноволосый, но очень взволнованный. Кажется, он учуял исходящий от Оззи запах страха.       — Мистер Николас Финч-Флетчли? — осведомился я.       — Да. Но позвольте…       — Не позволю! — визгливо рявкнул Озул, выхватываю свою палочку. — Отвечать на вопросы быстро и только правду. Оружие в доме есть?       — Нет, что вы, зачем мне оружие?       — Проверим, — сухо пообещал Стиг и махнул безликим в форме. — Начинайте!       И безликие кинулись копошиться во всех местах, куда могли залезть. Обыск начался.       — Как вы смеете? — вспылил Финч-Флетчли. — Это нарушение… Я сейчас же звоню в полицию!       — Молчать, сказано тебе! — приказал Озул и оттеснил Флетчли на кухню. Там же находилась его жена, красивая и тоже очень напуганная брюнетка.       — Ник, что происходит?! — воскликнула она.       — Патриция, срочно звони в пол…       — Круцио Максима! — заорал Оззи, и Николас с криком повалился на пол. Патриция уже открыла рот, чтобы закричать, но тут я понял, что пора вмешаться.       — Не трудитесь, леди. Полиция уже здесь. Новая полиция. Попробуете закричать — получите точно такую же дозу лечебного Круциатуса, — сказал я совершенно беззлобно и мягко. — Я старший следователь Малфой, со мной Глава и заместитель Центра по борьбе…       — Малфой?! — вдруг выкрикнул Николас. — Я знаю, кто ты! Джастин рассказывал про тебя! Ты один из тех самых бездушных, подлых и жестоких чистокровных волшебников, которые…       — Очень хорошо, что вы уточнили, что наш коллега чистокровный волшебник, мистер Финч-Флетчли, — пропел Гиббон. — Но довольно прелюдий. Где ваш сын сейчас?       — Не трогайте Джонни! — всполошилась Патриция. — Он совсем маленький, ему всего семь лет!       — Тебе кажется, ясно дали понять, чтоб ты прекратила вопить, дура! — завизжал Озул. — Кру…       Но тут я вновь решил вмешаться. Моя рука стиснула запястье Оззи так, что тот тихонько охнул.       — Завязывай, Оз, — проговорил я. — И прекращай уже разбрасываться Круциатусом. Эти люди нужны нам живыми.       — Если только расскажут, где находится их старшенький! — заявил Озул. — А в остальном их ждет то же, что и всех вонючих маглов, чьи грязнокровые выродки помогают Нежелательным Лицам!       — Меня восхищает твоё рвение к работе, но давай ты немного придержишь своих коней, — всеми силами сдерживая усталость, злость и отвращение от его вони, процедил я. — Если опять раньше времени кончишь подозреваемого, как было с отцом Финнигана, я тебя больше прикрывать не буду, учти.       Оззи недовольно поджал валики своих губ, но всё же успокоился.       — Итак, — вновь взял я в руки разговор, — повторяю вопрос, мистер и миссис Финч-Флетчли. Где сейчас ваш сын Джастин?       — Я ничего вам не скажу, — затравленно проговорил с пола отец.       — Я ничего не знаю, — прошептала мать. Стиг и Озул злорадно переглянулись. Я вздохнул.       — Очень жаль. Придётся тогда вам пройти с нами.       — Лучше убейте нас прямо сейчас, изверги, — посоветовал Николас Финч-Флетчли, поднимаясь и совершенно без страха глядя мне в глаза. — Или думаете, что на вашей территории мы с женой скажем вам что-то иное?       — Не переживайте, мистер Финч-Флетчли. У нас очень хорошие дознаватели, — прохрюкал Озул и скомандовал оставшимся без дела безликим в форме. — Арестовать!       Ник и Патриция не сопротивлялись. Озула это бесило, Стига повергало в недоумение, а меня радовало. Значит, у меня еще есть шанс спасти их от казни. Но тут произошло то, чего не ожидал никто.       — Эй! Вы! Не трогайте маму и папу! — на лестнице показался Джонни Финч-Флетчли, сжимая в руках игрушечное ружьишко. На его детском, румяном личике пылало негодование.       — Джонни! — вскрикнула мать.       — Джонни, сынок, уходи! — тонким, ломким голосом взмолился отец. А Джонни направил свое ружье прямо в лицо стоящему ближе всех к лестнице Стигу.       — Немедленно отпусти их, плохой дядька! — потребовал он. — А не то…       — Авада Кедавра! — завопил Озул, взмахнув палочкой. Меня словно крюком с места рвануло. Мозг отказывал осознавать то, что здоровенный лоб применил Убивающее Заклятие к ребёнку с безобидной игрушкой…       — Не смей, урод! — взревел я, сбивая Озула на пол. Изумрудный луч ослепил всех присутствующих, а затем я услышал тихий звук падающего маленького тела.       Я открыл глаза, надеясь, что не увижу этого. Увидел. Джонни Финч-Флетчли лежал на нижней ступеньке лицом вверх с широко раскрытыми, ясными глазами, как красивая, искусно сделанная куколка. По лбу медленно текла капелька крови — видимо, задел головой ступеньку, когда падал.       А ружьишко свое детское из рук так и не выпустил. Умер с оружием в руках. То, на что способен не каждый взрослый.       Безумно закричала Патриция, рванулся из рук безликих в форме Николас. Если бы вы знали, как сильно в ту минуту хотелось кричать мне… Кричать и рвать на мельчайшие куски…       В тот день Озул Лестрейндж убил шестилетнего ребёнка, без лишних раздумий перескочив свой минимальный порог человечности. И всё из-за игрушечного, детского ружья.       Мне хотелось убить Озула на месте. Просто потому что. Но убил я этого ублюдка лишь в середине две тысячи третьего. Убил с расстановкой, блаженством и радостью. За то, что он так легко смог наплевать на минимальный порог человечности.       А теперь, сам оказался перед этим порогом. Откажусь переходить его — умру. Перейду — останусь жить. Но можно ли это будет назвать жизнью?       Спокойно, Драко. Есть еще третий вариант развития событий. Неприятный, чернушный, но наименее болезненный для всех.

***

      Оба Финч-Флетчли, кстати, так ничего и не рассказали. Замкнувшийся в себе Николас вскоре был казнен, а Патриция впала в безумие и была помещена в клинику Гринграссов, где вскоре покончила с собой, вскрыв вены заточенной скрепкой...

***

      — Что с тобой, Драко?! — резким голосом, похожим на скрежет пилы по металлу, окрикнул меня Реддл. — Ты слушаешь меня?!       — Простите, милорд. Задумался, — поклонился я, всеми силами подавляя в себе рвотный позыв, так и рвущийся из моего чрева по причине переполнявших меня отвращения и гадливости.       Взрослый, уже старый мужик, величайший маг всех времен и народов (по собственному убеждению) готов прикончить ребёнка ради того, чтобы его приближённые испугались. И с чего это вдруг меня так блевать тянет уже минут десять, интересно знать?       — О чем же ты задумался? — прозвенел Волан-де-Морт. — Не хочешь становиться детоубийцей? Так ты только скажи, Драко, я подыщу кого-нибудь другого…       Не дождешься, человек-червь. Хрен тебе в твой бездонный безгубый рот. Король хитёр, но ферзь тем паче не дурак.       — Я задумался вот о чем, милорд…— слова мои стали вязкими, ленивыми, пристающими к языку. А сдерживаемый последними силами блевотный ком уже сдавливал мне сердце.       Не знаю, с чего мне вдруг так захотелось проблеваться. От количества выпитого крепкого за эту неделю алкоголя? Быть не может, я и больше осилить могу. Или всё-таки от возложенной на меня сверхзадачи прикончить бедного мальчика, который угодил не в тот отряд генетического десанта?       Старею я. Или становлюсь сентиментальным. Или и то, и другое. Что то херня, что это.       — Я задумался о том, что показательная казнь ребенка сделает нашему режиму антирекламу, — наконец выдал я. — Вы меня знаете, я не сторонник «чёрного пиара». Думаю, что для демонстрации силы государства, а следовательно, и вашей силы хватит самого Яксли, его жены, брата и обоих сыновей.       Кроваво-сырые глаза прикрылись и открылись вновь.       — Твое предложение звучит разумно. Очень разумно. Действительно, казнь ребенка — дело щекотливое. Может выйти нам боком, — задумчиво прошипел Лысый Людобой. — Но и ты пойми, Драко. Мы не можем рисковать, оставляя на воле семя предателя. Яблоко от яблони падает недалеко.       — Я прекрасно понимаю это, милорд, — уверенно кивнул я. — Поэтому и завёл с вами этот разговор. Прикажите казнить только обозначенную мной выше пятерку. С невесткой Яксли и ее пащенком я разберусь своими силами.       Последние слова подействовали на Реддла как сильнейший афродизиак. Он поднялся с кресла, вращая своими глазищами, подполз ко мне… и обнял. Обнял точно также, как обнял перед всем Хогвартсом, когда Поттер якобы отправился на тот свет.       В очередной раз сыграл я тогда роль предателя, одно из своих базовых амплуа. Но что мне оставалось делать, если на той стороне умоляюще смотрела на меня мама и протягивал свою дрожащую руку отец так, словно просил у меня милостыню?!       Малфой, просящий милостыню. Очень забавный и в то же время жестокий оксюморон.       — Ты молодец, Драко. Молодец. Займись этим делом скорее. Хочешь, выделю тебе выходной в понедельник? Ты ведь так много работаешь…       Липкие, неживые пальцы на моих плечах. Я осязаю их мерзкие прикосновения даже сквозь мантию и подавляю в себе дрожь. Салазар, пусть он уже отпустит меня! Я убью всех, кого этот Безносый Бог попросит, только дайте мне проблеваться!       — Не стоит, милорд, — отказался я со всей деликатностью. — Враг не дремлет, следовательно, и мне дремать некогда. Нужно добить дело с заговором Яксли. Да и потом — я себя лучше на работе чувствую. Дома в четырех стенах мне тяжко.       — Достойный ответ, — одобрил милорд. — В награду за это разрешаю тебе брать выходной в любой день, какой сочтешь нужным и подходящим для этого. Ты ведь знаешь, что Тёмный Лорд помнит не только плохое, но и хорошее?       Еще бы не знать, сука красноглазая. Ты мне это при каждой встрече напоминаешь.       Спокойно. Спо-кой-но.       — Иди, Драко. Иди, мой мальчик. Как только закроешь дело с заговором — готовь себя и своих подручных к высоким наградам. Выпейте за мое здоровье на завтрашнем семейном обеде.       Непременно. Не чокаясь.       Выйдя из приемной, я потащился в сортир. Благо, он находился в конце коридора. Наш Новый Режим может гордиться своими ассенизационными системами. Работаю, как часы.       Ввалился в кабинку, запер дверь невербальным заклятием, рухнул на колени перед девственно-белоснежной вазой сортира и принялся опустошать себя. За несколько томительно бесконечных минут из меня изверглось килограммов пять непереварившегося продуктового дефицита и элитного алкоголя, почти все содержимое желудка и половина тонкого кишечника. Жгучая кислота вскоре сменилась ощущением простора внутри и наслаждением от нестесняемого ничем дыхания.       Нет. Я пока что еще человек. Я ещё не перешагнул этот свой пресловутый порог человечности. Рога и клыки у меня пока не растут, страхом от меня, как от Оззи Лестрейнджа, гореть ему в аду и быть изнасилованным вилами чертей, не воняет. Я всё еще человек. Хочу им оставаться и останусь. А тему с невесткой и внуком Яксли я уже знаю, как мне разрулить.       И вновь парадокс — решение этой ситуации не было бы возможно, не аннулируй я в своё время программу Озула, не упраздни я его и не сунься я тогда головой в наш государственный измельчитель. Вот основная причина оставаться человеком подольше — можно рассчитывать, что и с тобой поступят по-человечески.       Унитаз с благодарным чавканьем проглотил всё сблеванное мной и даже не подавился. Ну что же, это его роль — хавать людские нечистоты. И выбора у него нет.       А у меня этот выбор есть. Пусть он и иллюзорный. Сейчас поеду на работу — питать перегонный куб государства кровью врагов и предателей. Увы, их я спасти не могу. Они для Яксли — члены семьи первого порядка. Но для Мелиссы и маленького Тима как-нибудь изловчиться и исхитриться я могу.       Мерлин, лучше бы я у этого выродка безносого работы на выходные попросил, чтоб не тащиться на семейный ужин под ручку со своей благоверной лярвой!

***

      — А Грег и Винс где?       — Винс остался на ночном дежурстве, а Грега пришлось вести в Мунго. Он допрашивал старшего сына Корбана и перестарался.       Блейз заливисто захохотал, а Тео подрагивающей рукой нацедил себе еще эльфийского вина. Он и сам выглядел неважно — бледный и невесёлый. А все потому, что обезумевшая жена Яксли, которую он допрашивал несколько часов назад (довольно успешно, кстати), в какой-то момент схватила со стола ножницы и бросилась на него. Тео, не ожидавший такой прыти от пятидесятилетней тётки с ожирением второй степени, выхватил палочку и шарахнул по ней первым же заклинанием, что пришло на ум — Сектумсемпрой. Ох и натекло в допросной крови, скажу я вам…       Крэбб и Гойл, не договорившиеся, кого они будут допрашивать, метнули жребий. Гойлу достался старший сын, Крэббу — младший, Жюльен. Сломав несчастного парня за час допроса (буквально тоже), самодовольный Крэбб отправился в своё место силы — столовую, за что огреб от меня ночное дежурство на работе. И совершенно не расстроился, кстати. Даже пошутил, после того, как я сделал ему выговор.       — Вот невезуха сегодня, а! Мало того, что перед шефом проштрафился, так еще и ради чего? Что на допросе Жюльен был, что в столовке нашей жюльен, тьфу ты, мать моя чистокровная колдунья.       Но настоящая невезуха сегодня была у Гойла. Олдос Яксли оказался чертовски крепким орехом. Не кололся не под обычными пытками, не под магическими. В конечном итоге Гойл так распалился, что принялся тупо бить Олдоса кулаком, в итоге сломав себе кисть и два пальца. А Олдос этот, скот этакий, Грега еще и подколол, несмотря на то, что от лица у него почти ничего не осталось.       — Больно, господин следователь? Может, поменяемся?       Злобно матерясь и обещая старшему сына Корбана, что тот до суда не доживет, Гойл уехал в больницу.       А мне достался Ллейн, брат Корбана. Такого лёгкого допроса у меня давно не было. Выслушав пятнадцать минут истерик на тему «Как же меня смертельно накажут, когда Ллейн Яксли пожалуется на меня какому-то херу с горы», я просто шарахнул по этому жирдяю Долорэмом и слегка побоксировал в его лицо. Пару раз хватило, чтобы Ллейн сдал мне и родного брата, и остальную семью, и всех на свете, только бы я его не бил.       Протоколы составлены, укомплектованы и подписаны, подозреваемые с отметинами от черных перьев сидят в камерах и трясутся. Малфой сделал своё дело, Малфой может отдыхать.       Осталось последнее, самое деликатное и опасное дело.       — Блейз, — обратился я к своему ненаглядному разъевшемуся каннибалу, — у тебя телефон всё также, не прослушивается?       — Само собой, — сыто и самодовольно кивнул мой черномазый. — А что, хотел позвонить св…       Но Тео предупредительно лягнул его в голень под столом. Мою угрозу вырвать язык через задницу за вопросы про Грейнджер он, кажется, воспринял слишком серьёзно. Это хорошо. Меньше трепаться будут.       Блейз предусмотрительно умолк и протянул мне ключи…       — Главный Лондонский морг слушает, — будто ржавым шурупом вкрутился в мое ухо хриплый, пожилой голос.       — Добрый вечер, доктор Сплин. Узнали?       — Рад слышать ваш голос, Драко, — голос стал чуть радостнее. — Как ваше самочувствие?       — Благодарю, док, пока не жалуюсь. Док, у меня к вам есть просьба.       — Хоть сто тысяч просьб. Вы спасли мою жизнь, я никогда этого не забуду.       — Рад этому. Док, мне нужны два трупа: девушка лет двадцати пяти плотного телосложения, и мальчика лет шести, телосложение худощавое. Особые приметы: у мальчика не хватает шестого зуба на верхней челюсти справа.       — Услышал вас. Когда необходимы тела?       — Сможете сегодня? К часу ночи?       — Сегодня?       — Очень прошу вас, док.       Трубка ненадолго умолкла.       — Думаю, что смогу вам помочь. Девушку найдем. Мальчика… Здесь сложнее, но я постараюсь.       — Постарайтесь, док. За ценой не постою.       — Не стоит, Драко. В какой-то степени вы тоже помогаете моему учреждению. Бездомные сейчас мрут довольно нередко. Куда доставить тела?       Я назвал адрес.       — Я пришлю вам Патронуса через час, — пробормотал Сплин. — Ожидайте.       — Благодарю вас, док. Честь имею.       Час. Что ж, отлично. Еще успею плотно перекусить, выпить и послушать мою ласточку Пэнси.       Приятно делать добрые дела. Особенно такие, за которые тебе потом платят тем же добром.       — Ну что, позвонил куда надо? — полюбопытствовал Блейз. — А мы тут как раз обсуждали ваш завтрашний семейный обед.       — Ради Герпия, отвяжитесь от меня с этой темой и не портите мне настроение, — отмахнулся я, набрал себе полный стакан «Йотунхейма», выплеснул в себя одним глотком, коротко охнул от внезапной компиляции огня и льда, прокатившейся по всей периферии тела и закусил горячим говяжьим языком с луком. Красота!       — Да не кисни ты так, — ткнул меня своим острым, узловатым кулаком в плечо Нотт. — Мы сделаем всё, чтобы ты там не помер.       Тео и Блейз тоже идут на наш ужин? Отмена, Лысый Людобой, не надо мне никакой работы на выходные.       — Не удивляйся, — весело продолжил Тео. — Я ведь твой сводный братишка. Мы с Пэнси никогда не пропустим семейное торжество, мы люди более компанейские.       Еще и Пэнси придет. Либо это мне наказание за сегодняшние утренние мучения подле Безносого Божка, либо вскоре меня ждёт какой-то пиздец. Не может всё идти настолько хорошо.       — А меня Дафна пригласила, — потянулся Блейз. — Ей перспектива топать на вашу тусовку в компании с папашей и мамашей не особо улыбается. Кстати, почему мы не пьём?       — Сейчас исправим, — активизировался Тео, подбадриваемый тем, что скоро на сцену выйдет наша с ним любимая девочка. Стаканы наполнились жидким водочным стеклом, сулившим печени неприятности и кайф душевному состоянию.       — За вас, мои друзья и братья, за то, что есть вы у меня, — провозгласил я. Парни поддержали мой тост. А на сцене ресторана внезапно притушили свет. К серебристой стойке микрофона вышла Пэнси.       А я уже и забыл, какая она красотка — стройная, черноволосая, с прекрасной грудью и соблазнительными ягодицами, эффектно подчеркнутыми серебристым платьем, открывающим ее грудь, плечи и ногу чуть ли не до верха нежного, округлого бедра, глазами цвета темной карамели и элегантным каре, естественная и прекрасная. Где все те идиоты, обзывавшие ее в Хогвартсе «мопсом» и «троллем»?       Пэнси обвела своими карамельными глазами зал и тут встретилась взглядом с моим. Встретилась и моментально просияла. А вот я очень сильно занервничал.       Глаза у Пэнси были испещрены алой паутиной сосудов, зрачки были расширены, бледное лицо блестело от капелек холодного пота, тонкие крылья носа подергивались, словно моя девочка к чему-то принюхивалась, а губы подёрнулись синюшным налетом.       Разумеется, всё это было незаметно со сцены собравшимся в зале разжиревшим и ленивым посетителям. На сцену вышла всеобщая любимица, редкое сочетание сексуальности и таланта, а значит, можно забить на всё и получать эстетическое удовольствие через уши и глаза.       Но я не просто человек. Я — государственная ищейка, надроченная видеть, слышать и ощущать то, что недоступно обывателям. И поэтому нынешнее состояние Пэнс меня очень сильно взволновало.       Можно ли было списать это на усталость? Думаю, да, учитывая, что Пэнс настоящая трудяга, которая любит свою работу — дарить людям это эстетическое удовольствие, которое в нынешних условиях жизни задвинуто гораздо дальше, нежели на второй план. Только проблема была в том, что усталая Пэнси выглядит совсем не так.       А вот усталая Пэнси после кокаина совсем другое дело…       Разумеется, даже в таком состоянии Пэнс сорвала аплодисменты. Очаровательная, полуобнаженная девушка поет разнузданную, чувственную песню о любви. Тео радостно аплодирует, Блейз причмокивает губами, ожидая приток золота в карманы своего золотисто-болотного смокинга, я теряю спокойствие и терпение.       Тео вскочил с места, вооружился непонятно откуда выхваченным букетом алых роз и метнулся к сцене. Блейз мягко засмеялся.       — Герой-любовник. Ладно, пусть бежит. Зря он, конечно, так ей восхищается. Девочки быстро наглеют.       — И не только девочки, — многозначительно заметил я и посмотрел на Блейза так, что тот едва не наложил в свои дорогие штаны.       — Старик… ты чего?       — Ничего, — проговорил я без лишних эмоций, понимая, что реакция Блейза сдала мне его с потрохами. — Но заруби на своем носу, король обезьяний: еще раз снабдишь Пэнс кокаином — я тебе сначала все кости переломаю, вплоть до ушного стремечка, а потом еще и посажу за распространение.       Блейз раскрыл было рот, чтобы начать оправдываться, но тут же смекнул, что я поймал его за жопу. Потускнел, налил нам обоим водки, подвинул мне стакан. Я выпил. Блейз заговорил.       — У неё случился нервный срыв на днях. Прямо на работе. Она долго плакала, кричала, звала тебя и Нотта. Мне пришлось дать ей порошка. Ну согласись, старина, лучше пусть она употребляет под моим надзором, чем…       — Лучше пусть она вообще не употребляет, — постановил я тоном, не терпящим возражений и встал, направляясь в гримерку Пэнси, которая уже исчезла со сцены. — Надеюсь, мы друг друга поняли…       — Кто там? — раздалось из-за красивой, ореховой двери после моего вежливого стука.       — Угадай с одного раза.       — Драко!       Распахнулась дверь, обдав меня холодом и парфюмерным амбре, Пэнс повисла у меня на шее. Я обнял её и почувствовал, как она дрожит от озноба. Маленькая моя, что ж ты с собой делаешь?! Зачем?!       — Извини, я сегодня была не в лучшей форме, — заговорила Пэнс радостно и горячо, впуская меня внутрь. — Пару раз сфальшивила. Но тебе ведь понравилось, Драко, правда?       — Конечно, ящерка. Если бы ты еще допингом всяким вредоносным не пользовалась, я бы вообще был в восторге, — ласково, совсем как старший брат младшей сестре сказал я, опустившись на мягкий диван. Радость Пэнси моментально лопнула радужным мыльным пузырём. В гримерку вползло тяжелое молчание.       И было это молчание подобно крику. Cum tacent, klamant.       — Ты всё-таки догадался, да? — голос Пэнси завибрировал, как камертон.       — Пэнс, детка, я всё-таки глава нашей Пожирательской жандармерии, — слегка посуровел я. — Где твой кокаин?       Пэнси стояла потухшая и посеревшая, как прогоревшая зола в камине, и я невольно испугался, что она сейчас рассыплется по ветру.       Но она не рассыпалась. И не попыталась оправдаться, так как была умной девочкой и сразу поняла, что я ее раскусил. Она лишь тихо и виновато попросила.       — Только не говори Тео. Пожалуйста. Он… Он и так вбухал кучу своих денег, чтобы вылечить меня от этой дряни два года назад. Впрочем, и ты тоже…       А затем Пэнс вздрогнула, закачалась и вдруг залилась горячими слезами боли и раскаяния. Я вскочил и метнулся к ней, заключая ее в объятия.       — Пэнс, родная, ну ты чего?       — Прости, прости меня, Драко! Мне так стыдно, так плохо!       — Тише, тише, ящерка. Почему тебе плохо?             — Я боюсь! Я очень сильно боюсь! За тебя, за Тео! Ты ведь сегодня ходил к Тёмному Лорду!       — Откуда ты знаешь?       — Тео рассказал. Я звонила ему на работу, он и рассказал. Драко, мне так страшно! Вдруг однажды ты оттуда не вернёшься? И Тео… Не станет тебя — не станет его. А не станет вас — не станет и меня! Я ведь люблю его! Его люблю, а без тебя жить не могу!       Она не кричала, лишь громко шептала все эти слова мне в грудь. Но мне для выпадения в осадок хватало и этого.       — Я каждый день боюсь, Драко! — всхлипывала она. — Так боюсь, что выступать не могу! Но я должна, понимаешь? Должна выступать, должна улыбаться, должна веселить всех этих мразей, пока саму меня от боли наизнанку выворачивает! А той ночью Тео не пришел с работы — я словила паничку и чуть с ума не сошла! Со мной никогда такого не было! Вот и…       — Сколько уже времени ты сидишь на порошке? — спокойно поинтересовался я. Мне было совестно. Это ведь я оставил Нотта на ночную работу вчера.       — Вторую неделю. Эта дрянь у меня в столе, в отделе для косметики. Только не говори Тео, умоляю…       Открыв ящик стола, я извлек оттуда пузырёк с белым порошочком. Марафет в отделе для косметики. Всё на своих местах.       — Эванеско! — приказал я, и пузырёк растаял в моей руке. Но в этот момент на пороге вырос Тео, взволнованный, дрожащий и напряжённый.       — Пэнс! — рявкнул он, рванув ворот черной рубашки так, что оторванная пуговица просвистела по гримерке пулей. — Кажется, нам нужно серьёзно поговорить! Драко, выйди, оставь нас!       Пэнси ахнула, упала на диван и разрыдалась еще сильнее. Внутри меня все словно одеревенело.       — Не смей кричать на неё, — сдержанно и сурово потребовал я.       — Драко, не суйся в наши дела!       — Нотт, притормози и засунь свое негодование себе в задницу. Если хочешь на кого-то высраться — высрись на меня за то, что заставил тебя работать ночью и тем самым спровоцировал у Пэнс паничку.       — Паничку? — Тео побледнел и стал нездорового, оливкового цвета. Вся его ярость мгновенно улетучилась. Да и не мог Тео по настоящему злиться на Пэнси. Он слишком сильно её любит, и ярость эта его была больше от шока и страха за неё.       Дело в том, что Пэнс с началом Третьей Мировой настолько крепко подсела на кокаин, что вылечили мы ее с Ноттом только под занавес военных действий. Денег и времени мы не жалели, благо, средства у нас имелись. И вот теперь эта история случилась вновь.       Очередной повтор истории. Трагедия или фарс — уже черта с два разберешься.       Тео обессиленно опустился на диван рядом с Пэнси и обнял ее, гладя по голове. Пэнс сжалась в комочек.       — Прости меня… Прости… — хныкала она.       — Тише, счастье моё. Тише… — бормотал Тео, как заведённый. Идиллия между ними постепенно восстанавливалась, пусть и через слёзы с душевными мучениями. — Всё будет хорошо. Только пожалуйста, больше не замалчивай, если тебе плохо. Сразу говори мне, похер, на работе я или нет. Мы что-нибудь придумаем. Все вместе, как было всегда.       Я вынул из внутреннего кармана бутылочку с лечебным зельем на спирту. Подарок Грейнджер. Лечит всё, от ветрянки до передоза.       — Глотни, Пэнс, — протянул я своей ненаглядной брюнетке зелье. — Полегчает. И давайте собираться домой. Машину я вызову. Кстати, где Забини?       — Напился вдрызг и спит, — буркнул Тео, почему-то пряча от меня правую руку. Но мои ртутные глаза оказались быстрее и углядели кровь на разбитых костяшках руки Нотта.       — Я так понимаю, спит не только из-за того, что напился вдрызг, — усмехнулся я. Тео усмехнулся в ответ, но очень мрачно.       — Козел черножопый. Пэнси, детка, если Забини еще раз подсунет тебе кокаин, знай — я его в лепёшку расшибу, — в ответ Пэнси лишь всхлипнула и кивнула. Похоже, она успокаивалась.       А гримерка вдруг озарилась ярко-голубым сиянием. Посреди неё из воздуха материализовался Патронус-лось, сказавший хриплым голосом.       — Дело сделано, мистер Малфой. Будем ждать вас по указанному адресу.       Герпий и Эмерик, какой сегодня одновременно отвратительный и чудесный день!       — Ты с нами не поедешь? — спросил Тео. Я покачал головой.       — Мне нужно завершить последнее дело. Увидимся завтра на ужине, если, конечно…       — Я приеду, — решительно поставила точку Пэнси. Мы с Ноттом переглянулись и одновременно вздохнули с облегчением…       — Урхарт, отвезешь их домой и можешь быть свободен, — приказал я своему стриженому рыжему кучеру уже на улице, под остывающим, тёмно-зеленым небом. — Я трансгрессией обойдусь.       — Слушаюсь, босс, — послушно отозвался Урхарт. Огромный плюс его натуры в том, что он никогда не задаёт много лишних вопросов. — А что передать вашей супруге, если она опять начнет звонить?       — А что, она уже звонила?       — Раз шесть. Время-то позднее.       — Если позвонит в седьмой раз — скажи, что я умер, проследи за ее реакцией и отключи телефон. Пусть порадуется, лярва, — от того, с какой ядовитостью я это сказал, мне стало хорошо. А через минуту стало еще лучше, потому что Пэнси обняла меня и чмокнула в скулу.       — Приезжай к нам на следующих выходных. Пожалуйста. Мне очень тоскливо без тебя. И привет твоей мисс Уже-Не-Грязнокровке.       Я засмеялся и поцеловал Пэнс в ответ. Да, она тоже знает про меня и Грейнджер. Но в ней я уверен. Паркинсон не сдаст меня даже если ее начнут пропускать через мясорубку. Потому что любит меня.       — То есть, как только я заикнулся про твои отношения, мне сразу же прилетела угроза язык через задницу вырвать, а ей — ничего, — делано обиделся Тео. Я усадил Пэнси в «Мерседес», а затем рывком заграбастал Теодора в свои объятия.       — Присмотри за ней, ладно?       — Обязательно. Если Астория начнет звонить уже нам и спрашивать про тебя, что ей сказать?       — Пошли ее нахер и скажи, что вы уже спите.       — Удачи с твоим делом. Будь осторожен, брат.       — Спасибо, брат. До завтра.       «Мерседес» отчалил в сизый октябрьский туман. Я проводил его глазами, а затем закурил и глянул на часы. Час ночи.       Пора выдвигаться. Теперь самое главное, чтобы Мелисса Яксли оказался сговорчивой и не дурой.       Не верю я в бессмертие души, хоть вы меня убейте. Не особо верю и в то, что у меня эта пресловутая душа есть. Но в мою душу и ее бессмертие верит Грейнджер. Моя бедная, великодушная девочка, которую в этом аду бросили свои же.       И если оставаться человеком, то как минимум ради нее и ее веры в меня.