Гермиона Грейнджер. Преданность и слабость.

      Сырой ветер со стороны Темзы хлестал в спину и трепал одежду на окружающих меня людях так, словно хотел сорвать её. Кто-то из присутствующих плакал, кто-то молился, кто-то стоял с абсолютно безразличным и пустым лицом.       Похороны. Таинство возврата земле того, что она породила и взращивала все эти годы. Как давно я не была на подобных мероприятиях. И откровенно говоря, желания что-то менять в этой закономерности у меня нет и не было.       Лица Платта я так и не увидела — мы с Майклом из-за работы успели только на погребение. Возле огромного, тёмного гроба столпилась его семья: красивый, седовласый и сдержанный даже в своей скорби отец, убитая горем низкорослая, худенькая мать и зареванная сестра — смазливая девушка лет двадцати пяти без малейшего намека на интеллект во взгляде и на румяном, кукольном лице, похожем на наливное, осеннее яблоко.       Я стояла в первом ряду вместе с остальными целителями. Подле меня всё также находился Майкл, тихий и кроткий, на несколько минут забывший о своем вечном неприятии реалий нынешнего режима. Всё же такая трагическая, насильственная смерть стоит несколько выше, чем какие-то личные перипетии.       Смит стоял на почётном карауле, вместе с приунывшим Сепсисом, тяжело вздыхая. Ладно, признаюсь, в этот момент он раздражал меня чуть меньше, чем обычно. В обычном черном костюме, который был ему к лицу, молчаливый, изредка смахивающий из своих рыбьих глазок слезинку, он выглядел не таким назойливым и скользким микробом, каким являлся на самом деле. И всё же у меня не укладывалось в голове, насколько же убог этот человечишка, если чуть привлекательнее его делает разве что горе и траур.       Первым поминальную речь над гробом прочитал нынешний министр здравоохранения, Беньямин Трэверс, один из самых преданных Темному Лорду Пожирателей. Высокий, невозмутимый, седой, с огромным птичьим носом, выпиравшем на благостном, костистом лице, будто рытвина от взрыва на идеально ровном поле, он в своём спиче почти на полтора часа затронул темы нравственности целителя, сказал о необходимости преданности режиму, порассуждал о служении целителя общему благу, рассказал о том, как Алан Платт, даже несмотря на ненависть многих пациентов к нему за поддержку режима Пожирателей, вылечил своей рукой чуть ли не тысячи несчастных… Короче говоря, уже через десять минут демагогии Беньямина две трети присутствующих были готовы молиться уже на то, чтобы этот хрыч наконец заткнулся. Майкл, стоявший у Трэверса на виду, так тщательно сдерживал подступающие зевки, что я была поражена, как они не разорвали ему лицо.       После Трэверса несколько слов сказал Сметвик. Его речь была лаконичной, и в то же время очень содержательной и чувственной. Он не затрагивал политику, нравственность и прочее, он просто помянул Платта добрым словом, как человек человека. Точно также высказался про усопшего Август Сепсис — уважительно, чувственно и по-доброму.       Наконец гроб с Платтом опустили в могилу и закопали. Теперь время над ним было не властно.       Я вновь задумалась о том, как же это неправильно и несправедливо. Платт был совсем молодым, ему на момент смерти, насколько я помню, даже тридцати не исполнилось. Несмотря на лояльность к Пожирателям, он по рассказам Сметвика и Сепсиса был очень хорошим целителем и никому не отказывал в помощи, даже пациентам тюремных больниц. Вот ведь курьез. Получается, что Платт таким образом исправлял то, что наломали присные Тёмного Лорда и сам Безносый Бог.       А теперь его больше нет. Он стал удобрением, перегноем, надолго закупоренном в деревянном сейфе. Пережить Вторую Магическую и Третью Мировую, чтобы быть убитым в относительно мирное время, когда количество убийств и экзекуций значительно снизилось на фоне того же Года Истребления. Спасибо Драко и его куда более гибкой политике и разумной работе.       Я прекрасно понимаю, как ему нелегко. Знаю, что он погубил многих. Но также знаю, что этих погубленных многих не больше, чем в свою очередь погубил каждый второй Пожиратель Смерти как минимум. К тому же Драко умудряется не только губить, но и спасать, если есть такая возможность. И это будучи главным карателем режима.       К тому же он спас меня. А я больше не могу и не хочу быть тотальной альтруисткой. Альтруизм сейчас — слишком непозволительная и вредная роскошь. Я хотела бороться за права домовиков, гоблинов и прочих волшебных народов. А теперь вижу, что это бесполезно в нынешних реалиях. Домовики окончательно свыклись со своим рабским положением, гоблинов со всех сторон обложили запретами и предписаниями.       Всеобщее рабство — следствие. Всеобщий террор — причина. Он уже давно перестал быть политическим инструментом, переродившись в нечто большее, в нечто наподобие экологической катастрофы. Хотя Третья Мировая уже давно завершилась, а Вторая Магическая идет за пределами Лондона, обе эти войны оставили после себя жестокое наследие.       Иллюзия порядка для вынужденных оптимистов — вот он, лозунг государства Пожирателей Смерти. Красивая, бутафорская ширма. Любого, кто посмеет заглянуть за эту ширму, ждет страшная участь. И дело тут не только в физической смерти. По-настоящему человек умирает тогда, когда о нем перестают помнить. А Пожиратели Смерти неплохо так поднаторели в искусстве подчистую вымарывать любые воспоминания о тех, кто им не угоден.       Поэтому я так тщательно и преданно храню память о родителях. Пока я помню о них, они по-прежнему живы.       Но что же мне делать теперь? Драко дал слово, что разберется в их деле, а на следующий день произошла бойня в поезде. Если бы я могла предоставить ему чуть больше данных…       Погодите-ка… А ведь я могу это сделать! Площадь Гриммо, дом двенадцать! Старая штаб-квартира Ордена Феникса! Насколько я помню, Яксли так и не смог обнаружить её! Что если я найду что-нибудь там? Хоть мои родители и не были связаны с Орденом, они поддерживали связь как минимум с семьёй Рона. А поскольку после битвы за Хогвартс мы на некоторое время всё-таки вернулись в дом Блэков, и потом в спешке покинули его, там наверняка могло сохраниться что-то полезное. К примеру — второй вариант полного архива Ордена Феникса.       Занятное наблюдение. Вся наша жизнь — это одно огромное хождение по кругу, возвращение к себе настоящему или настоящей. А главная дилемма этого возвращения — сможешь ли ты сохранить настоящего или настоящую себя, когда жизнь наконец даст полный круг?

***

      — Хочешь поужинать? — спросил Майкл еле слышно, так, чтобы хоть чуть-чуть перебить грубое, механическое грохотание метрополитена. — Я знаю одно очень неплохое место, оно всего в трех остановках от тебя.       — Спасибо, Майк. Я домой. Не то настроение.       — Из-за похорон? Понимаю тебя.       — Скажи, Майк, как ты считаешь… Почему человеческая жизнь так обесценилась? Почему никто больше не считает людские жертвы и смерти?       — Гермиона, девочка моя, в последнее время меня всё чаще посещает мысль о том, что жизнь наша никогда особо никем не ценилась. Кроме нас самих. И то, это лишь по той простой причине, что мы больше недооценить себя, нежели переоценить. Как вообще можно определить ценность жизни?       Этот вопрос загнал меня в глубокий ступор. Когда-то я считала, что каждая жизнь священна, но считала я так, потому что мне проповедовали это родители. Да и Дамблдор учил весь наш курс относиться ко всем с любовью и добротой. Но теперь я не была уверена в правоте его суждений, ровно, как и в суждениях мамы и папы.       Но это было неудивительно. Как можно быть уверенной в истинности чьих-то чужих суждений, если ты не можешь быть уверенной в своем завтрашнем дне?       — Молчишь? — печально спросил Майкл. В этот самый момент двери вагона шумно и грубо чавкнули, открываясь перед нами. Мы с Майклом вышли из поезда и направились к выходу.       — Понимаешь, Гермиона, единственная цена, которая может быть у жизни — та, что она назначает себе сама. Но это ведь в высшей степени необъективно, согласись? — продолжал Майкл, поднимаясь по каменным ступеням. — А уж про отношение к чужой жизни в нынешнем мире я не говорю. Мы просто корм для режима. Пожиратели уже совсем упились кровью и мучениями, раз начали гробить своих. Так что будь предельна осторожна.       — Почему это?       — Сметвик же хочет сделать тебя своей правой рукой. А чем ближе человек поднимается к солнцу, тем выше риск того, что он обгорит насмерть. Даже если это солнце уже давно потухло и умерло.       Майкл опустился на скамейку возле входа в метро и закурил. Руки у него слегка подрагивали, будто он замёрз. Я села рядом с ним.       — Хочешь, я свяжу тебе перчатки? — спросила я, глядя, как Корнера бьет мелкая дрожь. — Зиму в этом году обещают раннюю. Не хочу, чтобы ты мёрз.       — А я и не мерзну, — усмехнулся Майкл. — Это у меня нервное. Еще с тюрьмы осталось. То ли тик какой-то, то ли что… Не знаю, да и не хочу знать. Оно мне не мешает.       — Значит, ты думаешь, что ту бойню устроили сами Пожиратели? — задала я вопрос, что накрепко засел у меня в голове.       — Всего лишь предположение, в котором я буду рад ошибиться. Так гасить своих же последователей… Это даже для Пожирателей слишком. Хотя, там же ехал Яксли. Может быть, все остальные тридцать девять человек просто выступили сопутствующим ущербом…       — Я надеюсь, ты не подозреваешь в этом…       — Я не слишком хорошо знаю Малфоя, чтобы вот так сходу подозревать его в таких делах. Он, конечно, убийца, но…       — Он не убийца. На фоне остальных Пожирателей Смерти так точно, — упрямо сказала я.       — А я не хочу судить об его делах по системе координат Пожирателей. Факт остается фактом — он верховный палач режима. И для него чужая жизнь не стоит и ломаного кната.       — Ну да, поэтому он спас нас обоих, — огрызнулась я.       — Нет ни малейшей уверенности и доказательств, что он не сделал это в каких-то личных целях.       — Точно также, как нет ни малейшей уверенности и доказательств обратного.       — Может быть. Но я прошу тебя, Гермиона, будь осторожнее. Ты реально думаешь, что сможешь его изменить?       — Хватит, Майкл. Надоело. Ты своими вечными подозрениями насчет Драко уже замучил нас обоих. Что тебе так неймется?       — Я всего лишь не хочу, чтобы ты пострадала, разве в этом есть что-то предосудительное?       — Почему ты думаешь, что я могу пострадать?       — Странный вопрос. Как будто негативное отношение режима к таким, как ты, очевидно. И не надо опять размахивать документом от Люциуса Малфоя. Если ему будет нужно, он первый приложит руку к тому, чтобы…       — Как будто к тебе этот пресловутый режим относится лучше. Если так подумать, то ты в ещё более уязвимом положении, чем я, учитывая, как часто ты поносишь…       — Они лишили нас слишком многого, Гермиона, — проговорил Майкл. — Свободы, уверенности, уважения к самим себе, права на объективность и трезвое мышление. Нам дозволено только улыбаться, как идиотам. Но я скорее окончательно положу зубы на полку, чем хотя бы раз улыбнусь по указке Реддла.       — То есть, предпочтешь дергать смерть за усы непонятно ради чего?       — У меня еще осталась вера в то, что этот ужас не навсегда, Гермиона. И потом, в такой атмосфере насилия и своеобразного мученичества эта моя вера только крепнет.       Мне почему-то стало смешно и противно одновременно. Да уж, в этот раз Майкл превзошел самого себя. Мне сразу вспомнились слова Драко.       — И надзор с тебя тоже я снять приказал. Или может, тебе без него свой героизм выпячивать труднее стало?       Малфой часто шутил, что меня можно читать, как открытую книгу. Похоже, что точно таким же образом он читает не только меня.              — Осуждаешь меня? — заглянул мне в глаза своими влажными, сапфировыми радужками Майкл. — Я, наверное, выразился слишком громко.       — Нисколько, — ответила я. — И смысл твоих слов мне понятен, Майк. Но знаешь что… После всего того, что ты сейчас мне сказал, я не очень верю в твою храбрость, которую ты так стремишься мне показать. Ты боишься, Майкл. Очень боишься. И боишься ты за свою жизнь. Ты говорил мне, что не можешь уехать, потому что не сможешь прижиться там. А мне кажется, что ты не уезжаешь, так как боишься того, что здесь.       Майкл моментально кивнул головой, вздохнув при этом так, словно с него сняли тяжеленные рыцарские доспехи.       — И ты совершенно права, Гермиона. Я страшно боюсь дойти до визового отдела в нашем новом Министерстве. Меня начинает попросту выворачивать от ужаса. Возможно, поэтому я и храбрюсь. Хочу показать, что я больше и сильнее себя настоящего. Вот до чего меня эта жизнь довела…       Он с досадой махнул рукой. Я приобняла его за плечи.       — Ты очень хороший, Майк. Очень. Но ты слишком серьёзно воспринимаешь всё вокруг. Я понимаю, что ты хочешь вернуться к Ордену, но пойми, сейчас такой возможности нет. Нужно быть реалистом.       — Если слишком долго быть реалистом, велик риск сойти с ума, — проговорил Майкл.       — Не вижу в этом ничего плохого. Весь мир сошел с ума. Нормальных не осталось. Главное не довести себя до окончательного сумасшествия.       — Тут ты права. Тебя проводить до дома?       — Не стоит, Майкл, спасибо. Я пройдусь сама…       … а точнее, трансгрессирую. Но не домой. Пункт назначения — площадь Гриммо, 12.       Мимолетное возвращение в светлое и не очень прошлое, которое сжалось до масштабов этого мрачноватого дома.

***

      — Преданность и сила, — адресовала я пароль мощной, деревянной двери, напоминающей огромную, замысловатую плитку шоколада. И та распахнулась.       Хорошо, что Гарри так и не сменил последний пароль. Помешал внезапный удар Пожирателей в самое сердце магического Лондона — в новое Министерство Магии. Практически весь мракоборческий корпус был блокирован и перебит. Остальные сдались без боя.       Это был практически невозможный по своей дерзости, жестокости и продуманности ход. Пожиратели каким-то образом атаковали здание Министерства с трех сторон — сверху, с парадного входа и снизу, блокировав нижние этажи. Кингсли, Гарри, Максвелл и семейство Рона едва сумели ускользнуть.       Догадок и домыслов об этом происшествии потом ходило очень много, но практически все они сводились к одному выводу: это была очередная диверсия, подготовленная для Тёмного Лорда его самым верным подручным…       Пропади ты пропадом, Вампир. Кем бы ты ни был.       — Мерзавка! Гадина! Сволочь! Грязнокровая грязь! Вон из моего дома, ты, падаль…       — Силенцио!       Честно говоря, я так обрадовалась, увидев дом Сириуса в целости и сохранности, что даже фирменная истерика его матушки стала для меня чем-то вроде приятного воспоминания, если такое выражение здесь вообще уместно и применимо.       Вот он, сумрачный коридор с тёмно-зелеными, потемневшими обоями в золотистой паутине. Вот жутковатая подставка для зонтов из ноги тролля (Гарри очень хотел заменить ее, но не успел по той же причине, из-за которой не сменил пароль). Вот пол, вымощенный черно-белой, ячеистой плиткой. Всё это было знакомо и мило мне до сладостно-щемящей грусти в перикардах моего сердечного метронома.       И всё же эту грусть перебивал тревожный трепет. Кое-что в доме Сириуса меня сильно напрягало и пугало — мертвая, звенящая тишина, которая обычно характерна для поля боя после окончания сражения не на жизнь, а насмерть, которое повлекло за собой столько жертв, что даже вороны посчитали свое карканье неуместным.       Где же Кикимер? Где же этот бедный домовик, вытерпевший столько всего? Мерлин, как я могла совсем про него забыть?!       — Кха-кха-кха… — раздался позади меня сиплый, старческий, звенящий кашель. — Кто здесь? Кто посмел войти в дом хозяина? Покажись!.. Кха-кха-кха…       — Кикимер! — радостно воскликнула я, развернувшись. — Это я, Кикимер! Ты не помнишь меня?       — Великий Мерлин! Мисс Гермиона! Лучшая подруга хозяина Гарри! Кикимер не верит своим глазам!       Пожилой домовик схватился за голову, упал на колени и ткнулся лбом в холодный пол, то ли плача, то ли кашляя и задыхаясь. Выглядел он, конечно, очень неважно — исхудавший, бледно-серый, с блуждающим взглядом, переполненным тоской одинокого существа, впавшей грудью и хриплым, еле слышимым голосом, который то и дело прорывался сухим, наждачным, дерущим горло кашлем. И это при том, что одет он был во все свежее и чистое, а сам дом выглядел убранным и ухоженным несмотря ни на что.       Моё сердце словно сдавило раскалёнными тисками.       — Веди меня на кухню, Кикимер! Прежде, чем разговаривать, я приготовлю тебе лекарство!       — Мисс Гермиона… — заскрипел несчастный домовик.       — Это приказ. Ничего слышать не хочу.

***

      Спустя пару часов Кикимер, окрепший и повеселевший после эликсира против кашля, за ингредиентами для которого я трансгрессировала в Косой переулок, поил меня на кухне чаем с булочками и рассказывал о том, как всё это время жил здесь.       — Это была обычная простуда, скорее всего, — скрипучим голосом говорил он. — То ли Кикимера где-то продуло на сквозняке, то ли еще что-то… Вы только не подумайте, мисс Гермиона, что Кикимер здесь совсем один. Его порой навещают старые знакомые домовики из Хогвартса, делятся продуктами, новостями…       Мысли о Хогвартсе вновь сдавили мое сердце огненной перчаткой. Как сейчас дела в моей любимой школе? Что с моими преподавателями, которые наверняка не приняли режим Пожирателей Смерти? Сильно ли там притесняют маглорожденных учеников?       — Обстановка в школе, по рассказам моих друзей, хоть и невесёлая, но стабильная, — похоже, Кикимер разгадал мои мысли и тут же решил поделиться тем, что знает сам. — Конечно, старый состав ушёл. В Год Истребления профессора Макгонагалл буквально вынудили сложить полномочия. После этого завели на нее дело, но… Все ваши учителя — и профессор Макгонагалл, и профессор Флитвик, и Хагрид — все они таинственным образом исчезли. Так что дело спустили на тормозах. Скорее всего, им помог наш агент Оборотень.       Да сохранит его Мерлин.       — А так сейчас в школе всё более-менее, — проскрипел Кикимер. — Туда даже берут маглорожденных учеников. Правда, перед поступлением обязывают проходить процедуру очищения крови, согласно программе, которую предложил…       Спасибо тебе огромное, Драко. Уже одна эта его программа спасла не меньше людей, чем укокошил в Год Истребления Озул Лестрейндж и его Центр по борьбе с грязнокровками. Уже только по одной этой причине он не заслуживает называться «чудовищем» и «извергом».       — Это хорошо. Но почему же ты остался здесь один, Кикимер? Почему не отправился к Ордену? — и тут же я пожалела об этом вопросе. Кикимер от возмущения и удивления чуть не выронил на пол заварочный чайник.       — Что вы! Что вы, мисс Гермиона! Как же Кикимер может? А как же дом хозяина Гарри? Кто присмотрит за ним, кроме Кикимера? Нет, нет и ещё раз нет! — Кикимер вскочил на стул и прокаркал. — Кикимер обязан сохранить дом для хозяина Гарри в целости и сохранности, в независимости от того, где он сейчас! Это священный долг каждого порядочного домового эльфа!       При этом он стукнул себя в грудь сухим кулачком, и медальон Регулуса Блэка на его груди, все такой же чистый и сияющий, с хрустом подскочил на блестящей цепочке.       Я невольно залюбовалась Кикимером, а попутно с этим вдруг вспомнила то, что прочла в новой книге по магической истории, переписанной в очередной раз за личной реакцией Тома Марволо Реддла…       «Никогда не стоит излишне доверять преданным людям. Преданность есть искаженное порождение душевной привязанности и алогичной благодарности, иными словами — глупости…»       Интересно, читали ли эти слова клевреты Волан-де-Морта? Знают ли они о том, как высоко их идол и лидер ценит их верность?       Хотя, о чем я говорю? Этим недочеловекам проще наступить на горло собственному достоинству и своей гордости, чем попытаться взбрыкнуть против своего Безносого Бога.       Не знаю, может быть, у Пожирателей преданность такой и является. У нас же это состояние искаженным порождением глупости никогда не считалось, наоборот, оно всегда заслуживало уважения и благодарности. И Кикимер в очередной раз мне это подтвердил.       Однако время уже начинало поджимать. Пора было переходить к делу, ради которого я сюда пришла.       — Кикимер, — заговорила я, — мне очень нужна твоя помощь.       — Готов оказать вам любое содействие, мисс Гермиона! — с искренней готовностью отозвался Кикимер. — Что вам требуется?       — Ты помнишь, где у вас дома хранится второй экземпляр нашего архива из Ордена Феникса?       — Разумеется, Кикимер запер его в сейф в комнате хозяина Ориона.       — Кикимер, милый, он мне очень нужен. Буквально несколько листов.       — Конечно, мисс Гермиона, Кикимер сейчас принесет его.       Кикимер трансгрессировал наверх. Я вздохнула с облегчением, и тут сверху раздался его пронзительный вопль, похожий на крик смертельно раненого животного.       Когда я взбежала наверх, я увидела ошарашенного Кикимера, стоящего у раскрытой квадратной пасти сейфа. Внутри было пусто.       Внутри меня что-то оборвалось, образовывая зияющую бездну…       — Как же это… — вырвалось у меня.       — Это… Это мог сделать только тот, кто знал пароль… — зашептал Кикимер. — Прошлой ночью на Кикимера напал особенно сильный приступ кашля, Кикимер не мог встать… Среди ночи раздался какой-то шорох, но Кикимер… Кикимеру было слишком плохо, чтобы… Мерлин великий, что же Кикимер наделал! Кикимер болван, Кикимер недостойный, безмозглый эльф! — и он бросился к камину. Намерения его стали понятны мне сразу.       — Кикимер, не смей себя наказывать! — прикрикнула я, опускаясь на стул. Это был крах. Наше счастье, если архив взял кто-то из наших. Но тогда зачем он скрывался от Кикимера?       — Мисс Гермиона, мисс Гермиона! — запрыгал вокруг меня Кикимер. — Не горюйте! Скажите, что вам конкретно нужно было из архива! Кикимер ведь перечитывал его от скуки несколько раз! Кикимер прекрасно помнит, что там было! Что вас интересует?       — Ерунда, — обречённо махнула я рукой. — Там ведь все равно не могли упоминаться мои родители. На что я надеялась?       — Ваши родители? — Кикимер округлил свои и без того большие глаза и засопел длинным носом. — Том и Джин Грейнджер?       — Да… — я приподнялась со стула. — А… откуда ты знаешь?       — Они упоминались в наших документах, — твёрдо сказал Кикимер. — Более того, их привлекали к работе Ордена.       — Но кем?!       — Ваши батюшка с матушкой были кем-то вроде послов мира в Ордене. Более того, они выступали ими еще в Первую Магическую.       — Что?! Но… этого не может быть! Кикимер, это неправда!       — Правда, мисс Гермиона. Кикимер собственными глазами видел перечень гуманитарной помощи, выделяемой некоторым маглам и маглорожденным волшебникам, который подписал ваш отец. И датирован он был тысяча девятьсот семьдесят четвёртым годом. Но это еще не всё. Кикимер нашел обрывок договора о том, что взамен данной гуманитарной помощи маглорожденные волшебники согласятся вступить в ряды Ордена Феникса, а маглы приложат все усилия к тому, чтобы склонить мировое сообщество на правильную сторону. Ведь гуманитарная помощь, согласно перечню, полагалась только тем маглам, связи с которыми могли пригодиться Ордену...

***

      За окном спускались зеленовато-синие сумерки. Полыхали медовыми и льдистыми звездами фонари. Я возвращалась домой через практически пустой парк, унося в душе многотонный груз осознания того, что всё это время ничего не знала о настоящей жизни моих родителей.       НИ-ЧЕ-ГО. Даже не догадывалась. А они держали меня в неведении и унесли свои тайны с собой в могилу.       Вот она, та самая истина, о которой говорил Майкл и к которой я оказалась не готова. И какие же еще шокирующие открытия ждут меня впереди, на пути к абсолютной правде, которой я так жажду?