Гермиона Грейнджер. Страшный подарок.

      Работа над диссертацией постепенными, неспешными, но очень уверенными шагами близилась к долгожданному завершению. Зная об этом, Сметвик милостиво выделил мне по несколько часов после обеда для того, чтобы я наконец закончила свой труд. Такой кропотливый и сложный, и в то же время такой значимый.       Основная трудность моей работы состояла в описании побочных действий некоторых эликсиров. Про серебристое зелье я уже говорила: всего лишь одна неверная пропорция — и это чудодейственное лекарство превратится в страшнейший яд. А если добавить в него же каплю обычного бензина, то эликсир станет горючей смесью с ужасающей силой — напалм на его фоне показался бы детской шалостью.       То же самое казалось усовершенствованного рецепта кровосполняющего зелья. Если приготовить его чуть иначе — оно изменит состав и станет чем-то вроде едкой кислоты, которая быстро испаряется и становится ядовитым паром. Иными словами, те лекарства, что я описывала в своей работе требовали особой аккуратности в обращении с ними и ни в коем случае не должны были попасть в недобрые руки. Но в этом вопросе я очень надеялась на человека, на которого уже привыкла надеяться в подобных вопросах.       Пожалуй, только две вещи омрачали мое приподнятое и энергичное настроение человека, который находится в двух шагах от вожделенного финиша. Даже не просто финиша, а настоящего прорыва.       Первая, самая малозначительная — Захария Смит. Конечно же, этот никчемный человечишка скорее забавлял меня своими мелкими пакостями, чем вводил в грусть и тоску, но отвлекали они довольно основательно. Поняв, что диссертацию я ему не продам ни за какие коврижки, даже если бы он предложил мне весь белый свет взамен, Смит вернулся к своей излюбленной тактике достижения целей — наушничеству, заискиванию и подобострастию.       Мелочный и жалкий в своей сердитой огорченности Смит таскался за мной на протяжении этой недели, как оживший хвост за ящерицей, которая приняла разумное решение его отбросить, а этот хвост ожил, очень сильно обиделся на свою прежнюю хозяйку и теперь ползал за ней в целях испортить настроение. И ведь испортил, правда, не мне, а всему остальному отделению, причём он преуспел в этом буквально за сутки.       Вчерашним вечером он очень не вовремя попался со своей праздной болтовней под руку Сепсису, занимавшемуся лекарствами и так заболтался, что ненароком смахнул на пол со стола склянку со свежим зельем от ожогов, которое Сепсис как раз готовил, из-за чего всегда спокойный и нордический Август страшно распалился и сурово вытолкал Захарию из кабинета взашей, даже не поглядев на то, что он был меньше Смита чуть ли не в полтора раза. На следующий день он приклеился ещё к двум моим коллегам, Филу и Фелиции Борхасам, двойняшкам из Рио, которые переехали в Британию учиться по обмену да так в итоге в ней и осели. Не знаю, каких гадостей он им про меня наговорил, но закончилось всё тем, что острая на язык Фелиция прилюдно подняла его на смех, а более суровый Фил обозвал его «ненормальным импотентом» и посоветовал отвязаться от них.       Да что там, этот говнюк настолько обозлился и обиделся на меня (само собой, злиться и обижаться он себе позволял только за моей спиной), что дошел до Сметвика. Об этом мне рассказал Майкл, ненароком подслушавший их разговор у двери кабинета. Смит обвинял меня в высокомерии, стремлению к прогрессу ради прогресса, склочности, а по итогу завершил это тем, что я, внимание, «склочная и самовлюбленная индивидуалистка с неадекватно завышенной самооценкой».       Красиво звучит. Теперь так и буду называть себя.       Сметвик выслушал его со всем вниманием, а потом встал, распахнул дверь и сказал.       — Вот что, Смит, мне это надоело. Идите лучше работать. Ваша неуемная горячность явно расходуется не там, где нужно. Идите и больше не смейте приставать ни к кому со своей праздной болтовнёй.       Но далеко Смит отойти не успел. Майкл, чудом увернувшийся от двери, поймал его за шиворот, выволок на лестничную клетку, припечатал его к стене и прошипел.       — Слушай сюда, ты, свинья, — проговорил он добродушно, но за добродушием этим ощущался шквал лютой, леденящей злобы, — еще раз ты раскроешь свой поганый рот на Гермиону, и я тебе голову сверну. Голыми руками. Без палочки.       — Не смей мне угрожать! — заверещал Смит. — Помогите, мне угрожают!       Откуда я всё это знаю, спросите вы? Так уж получилось, что я появилась на лестнице как раз в тот момент, когда Смит забился в своей истерике, а Майкл еле сдерживался, чтобы не дать ему кулаком по лицу. Кулак у Майкла был, конечно, небольшой, но силы в руках ему бы вполне хватило, чтобы разбить Захарии нос или выбить зуб.       Естественно, я не могла этого допустить. Страшно представить, какой бы шум поднял сначала Смит, а потом его злобный и противный папаша, если бы Майкл устроил драку.       Говорят, что история повторяется дважды. Первый раз как трагедия, второй раз — как фарс. Трагедией для меня во времена Хогвартса были Драко и его отец. Драко вытворял всё, что хотел, а Люциус, подобно пауку в центре огромной паутины собственных связей, в нужный момент дергал за необходимые ниточки, усложняя всем нам жизнь. Хорошо, что он не догадывается о нашей связи с Драко, иначе история бы повторилась в третий раз, только уже в качестве Апокалипсиса.       А Смиты были смешны. Оба. Отец Захарии занимал у Пожирателей пост какого-то секретаря, но важности на себя напускал втрое больше. И даже в этом он проигрывал своему склочному и трусливому сыночку.       Что ж, пускай. Между совестью и позором человек всегда выбирает то, что ему духовно ближе.

***

             Но все вышеперечисленное, скажем так, было цветочками. Ягодки же были связаны с делом гораздо более серьёзным обстоятельством — пропажей всего архива Ордена прямо из-под носа у Кикимера.       Абсолютно очевидно, что вынести архив мог только тот, для кого попасть в дом Сириуса было бы проще пареной жующей капусты. Если это человек из Ордена, значит, все хорошо. Но тогда возникает другой вопрос — каким образом он сумел обойти все патрули Пожирателей, которые, не побоюсь этого слова, надрочены на запах членов нашей организации и, как бы это эгоистично не звучало, почему он даже не попытался выйти на меня?       А если это кто-то из Пожирателей… В этом случае можно с уверенностью сказать, что через месяц Ордену конец. Даже если архив зашифрован. Даже если он слишком хорошо зашифрован. В тайной полиции, и, уж тем паче, в Серпентарии, дураков не держат.       Может быть, есть резон поговорить об этом с Драко? Нет, ни в коем случае. Как бы я не относилась к нему, он всё еще глава пожирательской жандармерии, и архив Ордена является для него лакомым кусочком. К тому же он и без того завален делами по самые ноздри. Дело о резне в поезде уже стоит на государственном контроле, об этом сегодня объявляли по радио. Получается, что Драко теперь является одним из тех, кто отвечает за результат расследования непосредственно перед Тёмным Лордом головой.       И ко всему прочему он наверняка уже занялся делом моих родителей. Я в этом уверена. Слово слизеринца не менее твердо, чем гриффиндорское.       Так что поисками архива я должна буду заняться сама. При необходимости попрошу помощи у Корнера. Майкл мне не откажет, наоборот, будет только рад сделать для Ордена что-то полезное. Потому что если наши бумаги попадут в руки Пожирателей, это будет катастрофой.       Но сначала — моя диссертация. Все проблемы нужно решать по мере поступления. Потому что в этом вопросе у меня была ещё одна надежда.              Наш архив мог вынести Оборотень. И я бы вряд ли смогла подобрать более достойную кандидатуру на роль хранителя бумаг Ордена.

***

      Диссертация была закончена в конце месяца, поздним вечером, в четверг. Первое, что я почувствовала — странную, щемящую опустошённость внутри себя. Она распирала меня изнутри настолько сильно, что даже пришлось прилечь на диван. Но это длилось недолго. Вскоре эту пустоту заполнила бурлящая радость. Кипящее, взрывное цунами, которое не могло разрушить или убить, а лишь только демонстрировало, какой огромный и важный труд сумела я выполнить. Так что сбавить напор этого цунами никакая мрачность и сырость утра пятницы, несущего в себе все признаки надвигающегося на Лондон ноября, не могли.       Это дело необходимо было отметить. Первым делом я купила на работу два огромных торта и бутылку эльфийского вина. Сметвик, услышав столь радостную новость, расчувствовался, обнял меня и воскликнул так громко, что висящая на стене его кабинета Дайлис Дервент подпрыгнула в своем портрете.       — Я знал! Я знал, что у тебя всё получится, Гермиона! Теперь дело за малым — выдержать комиссию! Но это я беру на себя! Я заставлю их принять твою работу!       Все мои коллеги тоже были рады. Двойняшки Борхас по очереди обняли меня, Август Сепсис чинно и важно поклонился, назвав меня «леди Грейнджер, первый заместитель старшего Целителя, наследница Дайлис Дервент», и даже надутый и желтый от зависти, как крильмар, Смит нашел в себе мужество подойти, вяло пожать мне руку своей бескостной ладонью, буркнуть какое-то нечленораздельное поздравление и ретироваться восвояси.       Но больше всех, естественно, обрадовался Майкл.       — Ты сделала это! Ты справилась! Авгурей меня заклюй, ты справилась, Гермиона! — восторженно кричал он, раскручивая меня над полом в своих объятиях уже на третий круг. — Ну что, — спросил он, наконец отпуская меня, — сегодня празднуем?       — Ага… Точно, празднуем… — смеясь, пробормотала я, пытаясь устоять на ногах и избавиться от головокружения. — Извини, Майк, мне надо позвонить.       — Ему, да? — слегка погрустнел Майкл, догадавшись, о ком идет речь. Я бегло чмокнула его в щеку, чтобы мой единственный друг не так сильно печалился, и поспешила к телефону.       Само собой, звонить Драко на работу или домой я не решилась — слишком велик был риск его скомпрометировать. Написать ему в зачарованный блокнот я не могла по той простой причине, что от радости утром забыла его дома. Но к счастью, у нас был еще один канал связи — самый неожиданный и оригинальный…

***

      — Алло? — прожурчало мне в узо из телефонного динамика манерное, слегка кокетливое женское меццо-сопрано.       — Здравствуй, Пэнси, это ты?       Одной этой фразы хватило, чтобы вся кокетливость голоса старой, но не слишком доброй Пэнси Паркинсон улетучилась в момент.       — Нетопыря тебе в глотку, Грейнджер! Ну почему именно ты?!       — Я тоже очень рада тебя слышать.       — Это совершенно невзаимно. Ты оторвала меня от утренней ванны с майораном и розмарином.       — Ничего, попросишь Нотта, он тебе за милую душу новую сделает.       — Кстати, он тоже уже проснулся. Передать ему трубочку?       — Ты меня разочаровываешь, Паркинсон. Неужели самая крутая девчонка со Слизерина будет прятаться за своим парнем от стремной и назойливой заучки с Гриффиндора?       — Нет, просто от тебя так сильно разит искусственной полукровкой и бедностью, что у меня глаза слезятся, — проворчала Паркинсон. — И вообще, ты какого хромого кентавра трезвонишь мне в такую рань?       — Рань? Ну ладно, опустим тот факт, что на часах уже почти одиннадцать.       — Если ты не способна позволить себе спать хотя бы до десяти утра, Грейнджер, не надо ныть и завидовать.       — Да я вроде и не собиралась.       — Хоть что-то приятное. Давай, вещай, чего тебе надо? Сомневаюсь, что ты стала бы мне звонить исключительно ради словесной пикировки, да, Разлучница?       Я хмыкнула, несмотря на ощутимый укол в сердце. Мне было прекрасно известно, какие чувства на протяжении вот уже более десяти лет испытывает Пэнси к Драко. Какое-то время они даже состояли в отношениях, но потом Малфой уступил ее Тео Нотту. А потом вдруг снова появился на горизонте моей жизни и…       Так что у Паркинсон были все основания относиться ко мне с неприязнью. Однако то ли из уважения и любви к Малфою, то ли просто потому, что Пэнси оказалась не такой дурой, какой я считала ее в школе, но неприязнь мисс Слизерин к моей персоне уместилась лишь в этом язвительном прозвище — Разлучница.       Как я тебя понимаю, Пэнси. Любовь — это самый страшный эмоциональный наркотик. Подсесть на него чрезвычайно просто, а вот слезть практически невозможно. И по этой самой причине несчастливая любовь становится своеобразным эквивалентом наркотической ломки.       — Скажи, Драко у вас? — несмело спросила я, в тысячный раз проклиная свой предательски подломившийся голос.       — А, ну да, зачем я спрашивала, — фыркнула в трубку Пэнси. — Повезло тебе, Грейнджер. Он приехал часа три назад, отоспаться после работы. Сейчас уже на ногах, чертов ядерный реактор. Твое счастье, что у него не нормированный рабочий день и что до нас с Тео ему ехать быстрее. Сейчас позову, повиси.       Несколько минут я слушала шуршащую тишину, а затем в динамик ворвался холодный, мрачный, тягучий голос с ноткой ядовитой и пронзительной насмешки.       — Ваш личный сорт демона во плоти слушает.       — Как ты там, Драко?       — Жить можно. Что-то случилось, Грейнджер?       — Драко… Мы… Мы сделали это… — вздрагивая сердцем и голосом, поведала я. — У нас получилось!       Драко на секунду умолк, и я каким-то внутренним чутьем ощутила, что он улыбается.       — Поздравляю, Грейнджер, только почему «мы»? А, точно, я же был твоим подопытным кроликом…       — Изволите быть недовольным, мистер Малфой?       — Не надо передергивать мои слова. Дашь почитать диссертацию?       — Если придешь сегодня вечером, обязательно дам.       — А ты хочешь, чтобы я пришел?       — По-моему, этот вопрос давно перешел в категорию риторических.       — Как тебе будет угодно.       — Скажи, Драко… Ты же не будешь против, если я позову Майкла?       — Разумеется не буду, я просто не приду.       — Малфой!       — Двадцать шесть лет как Малфой. Настроение и без того хуже некуда, так еще и осточертевшее рыло этого борца за справедливость перед собой лицезреть.       Это было сказано с такой душераздирающей искренностью, с такой разрывающей в клочья всё и вся честностью, что у меня под ложечкой словно что-то лопнуло.       — Драко, ты в порядке? — спросила я с осторожностью, с которой снимают повязку с кровоточащей раны. А то, что душевные раны самые болезненные и трудные во врачевании, думаю, абсолютно очевидно для каждого.       — Да, всё нормально. Я просто сильно устал, да к тому же мы с Ноттом вчера крепко так набрались. Не бери в голову. Я сейчас на работу, но часам к восьми буду свободен. И без того пахал сверхурочно три дня и три ночи напролёт.       — Тебе бы передохнуть, Драко, — заметила я. Ответом был кислый смешок.       — В гробу передохну. Сейчас не до этого. Кстати, возможно очень скоро порадую тебя информацией по твоим родителям. Я раскопал кое-какую ниточку.       — Да, Драко, я тоже хотела тебе сообщить очень важные сведения! — глубины памяти вновь вытолкнули в мой мозг то, что рассказал мне Кикимер. — Ну, я так думаю.       — Раз ты так думаешь, значит, так оно и есть. Твоим мозгам можно доверять. Всё, Грейнджер, мне пора. До встречи вечером.       — Увидимся, — сказала я и вдруг выпалила. — А ты… останешься на ночь?       — Если ты этого хочешь. Ну всё, мне правда пора. Я и так злоупотребляю ненормированностью своего рабочего дня.       — Я буду тебя ждать, Драко. Я тебя…       Но Драко уже торопливо повесил трубку. В эту секунду я живо представила себе, как он оперативно собирается, наскоро проглатывает чашку кофе и отправляется в свой будничный поход за той же самой истиной, что и я.       Надеюсь, что за той же самой, что и я. Меньше всего мне хочется, чтобы поиски этой пока еще иллюзорной и пресловутой истины столкнули нас с Малфоем головами.       — Ну как, поговорила? — встретил меня этим вопросом в коридоре Майкл. — Как там дела у нашего бдительного ночного сторожа?       Что в тот момент дернуло меня за язык — не знаю. Но сегодня озорная веселость Корнера в отношении Драко подействовала на меня, как красная тряпка на быка или блюдце с молоком на нарла. Обжигающие слова вновь взорвались в моей памяти шаровой молнией.       — Настроение и без того хуже некуда, так еще и осточертевшее рыло этого борца за справедливость перед собой лицезреть…       — Гермиона, ты чего? — Майкл, уставившийся на мое лицо, отступил на шаг, будто увидел на нем что-то отталкивающее или страшное.       — Майкл, я могу тебя попросить об одном одолжении? — сухим, охрипшим голосом проговорила я.       — Всё, что угодно.       — Не приходи сегодня. Не надо.       — Что? Почему? Что случилось?       — Ничего.       — Нет, подожди, — завелся Майкл. — Что-то всё-таки случилось.       — Майкл, прошу тебя, не надо меня терзать. Я…       — Не хочешь меня видеть? Или это он не хочет видеть меня? — по лицу Корнера пошли неприятные пятна темно-розового цвета, словно его подвергли проклятию Фурункулюс.       — Разве в этом есть какая-то разница?       — Вообще-то очень даже есть. Если ты не хочешь видеть меня, то я готов с этим смириться. А вот мнение мистера Малфоя…       — Мнение мистера Малфоя позволило снять с тебя надзор, — устало напомнила я. — Ты можешь ненавидеть его сколько угодно, но если бы не он…       — Ну-ну, конечно же, если бы не великодушный мистер Малфой, то сгнивали бы наши кости в Цитадели! — вспылил Майкл. — Сколько еще ты планируешь молиться на него? Между прочим, ты тоже его спасла! Но я что-то сомневаюсь, что он хотя бы чуть-чуть тебе благодарен!       — Меня твои сомнения не интересуют, Майкл, — отрезала я.       — Пусть так. А судьба Невилла — она тебя интересует?       Моё сердце выписало сальто-мортале по грудной клетке и накрепко запуталось в кишках, утяжелив их раз в десять. Судьба Невилла? Но причем тут это?..       — А я думал, что Малфой тебе рассказал, — пробормотал Корнер. — Я вчера перекинулся парой слов с одним из служащих морга. Невилла больше нет. Он умер в Азкабане неделю с лишним назад. Похоже, что твой ненаглядный государственный деятель всё-таки не на сто процентов с тобой искренен, не так ли?..       Нет. Нет, нет, нет, тысячу раз нет. Этого не может быть. Это небыль, ложь, ерунда. Невилл! Невилл, ты не мог умереть! Я не верю в это!       Драко ведь обещал создать ему комфортные условия, обещал! Неужели он соврал мне? Неужели Невилл стал очередным топливным материалом для государственной машины?       Невилл! Ты не мог умереть!       Я повернулась и пошла по коридору прочь. Ощущение было такое, словно меня одновременно поцеловала стая дементоров.       Я не верю, Невилл. Я не хочу в это верить.

***

      Драко вновь оказался точнее любых часов — явился, что называется, тютелька в тютельку, как всегда в шикарном черном костюме, вооружённый большим букетом моих любимых орхидей и бутылкой дорогого эльфийского вина.       Правда, выглядел он очень неважно. Исхудавший, бледный, как свечной огарок, с мешками под глазами размерами с небольшие черные дыры, пропахший своим убойно крепким табаком и водкой насквозь.       Я приняла решение держаться до последнего. Буду молчать, пока сердце окончательно не подведёт к верхним дыхательным путям. Вынужденный обет молчания с целью окончательно не разрушить мой в одночасье пошатнувшийся мир.       — Ну что, будущее светило медицины, дашь прочесть свою работу? — мягко спросил Драко, обняв меня и прижавшись губами к моей щеке. Нет, всё-таки он обладает какой-то ненормальной, магнетической силой надо мной. Стоит ему прижать меня к себе и поцеловать — и все мое существо в один миг сбрасывается до заводских настроек. Даже несмотря на те новости, что я узнала сегодня.       Я вручила ему диссертацию и стала разливать вино. Пожалуйста, Драко, скажи, что Невилл жив…       Малфой прочитал мою работу за несколько минут. Лицо его слегка вытянулось и приобрело странное выражение: холодные, серые глаза слегка потеплели, а губы почему-то напряглись и сомкнулись в тонкую, ожесточённую линию.       — Прекрасная работа, Грейнджер, — наконец сказал он. — Вдумчивая, умная, полезная. А теперь ответь мне максимально правдиво — ты точно решила ее публиковать?       Вопрос этот загнал меня в такой ступор, что я пролила вино. Почему Драко это спросил? Что вообще происходит?       — Это… Это странный вопрос, Драко, — ответила я, когда наконец смогла собрать мысли в кучу и вернуть себе способность говорить. — Конечно же я буду ее публиковать. И отнесу на комиссию.       — Хорошо, тогда другой вопрос — а не боишься, что этой диссертацией ты сделаешь Пожирателям страшный подарок? — произнес Драко стальным голосом. — Сама посуди, Гермиона. Ты же во втором разделе третьей главы прямым текстом даешь им рецепт страшного оружия. Одна капля бензина — и мы получим Адское Пламя в жидком агрегатном состоянии. И это только один случай.       — Неужели ты думаешь… — и тут я осеклась на полуслове, обругав свою глупость и наивность.       Драко был абсолютно прав. Расписав о побочных эффектах серебристого зелья и приведя наглядные примеры в тексте, я сама предложила Пожирателям рецепты нескольких видов оружия. И надеяться на то, что их комиссия пройдет мимо них и не доложит наверх — всё равно, что прикуривать от зажигалки, в которую залили минералку.       — Грейнджер, клянусь василиском, так хорошо думать о нашем мире и правящей элите перебор даже для тебя, — горько усмехнулся Драко. — Уж мне-то ты можешь верить. Я с этим миром повязан и кровью, и до сих пор неразорвавшейся пуповиной. То, что Пожиратели с гораздо большей охотой употребят твой труд во имя разрушения, чем созидания, и нюхлеру понятно.       Он полез во внутренний карман за сигаретами. Какой-то непонятный импульс рванул меня вверх. Я накрыла своей ладонью его плечо и вдруг ощутила, что все тело Драко бьет мелкая дрожь — продукт тотального выгорания и недосыпа.       Мое сердце прищемила тупая боль, не менее сильная, чем боль за участь Невилла. Возможно, Драко и повязан с нынешним волшебным миром, но этот мир максимально чужероден для него. Им правит исключительно чувство долга — самое страшное и могущественное из всех чувств.       Мои пальцы погрузились в его прохладные, мягкие волосы. Драко тяжело выдохнул, встал со стула и положил свои руки мне на плечи.       — Хочешь что-то спросить, Грейнджер? — тихо и мягко сказал он. В его голосе не было ничего, кроме участия и понимания. И я решилась.       — Скажи… То, что Невилл умер — это правда?       Гордое, словно выточенное из мрамора лицо Малфоя потухло, словно луна, утонувшая в черной туче. Он погладил меня по голове и вдруг резко привлёк к себе. Я уткнулась лицом в его грудь и поняла всё без слов. Слёзы брызнули из глаз горячими водопадами.       — Прости, что не сказал сразу. И прости, что не сохранил ему жизнь, — говорил Драко так, словно внутри у него не осталось ничего. — Столько всего… Банда из Восьмого вагона, эта сука Эгмонт, которая вынюхивает каждый мой шаг, Астория, семья — а тут еще и Долгопупс.       — Как… Как это случилось? — всхлипнула я.       — У него оказалось больное сердце. Я об этом даже не догадывался. Спасибо уроду на тюремном враче Азкабана. Он подделал документы по медицинскому осмотру Долгопупса.       — Но зачем?       — Агрессивный, злобный, фанатично преданный режиму выблядок без ума и намёка на совесть. Считал, что заморить таким образом «врага режима» это благое дело. Долгопупс в его послужном списке был не первый и не последний. Я ради этого гада даже Триумвират собирать не стал. Крэбб и Гойл облегчили процедуру экзекуции. Осуждаешь?       В ответ я лишь помотала головой.       — Поверь, Грейнджер, если бы я только знал… — прохрипел Драко. — Но на меня сейчас правда свалилось дохера всего. Похоже, я нашел одного из членов банды, которая устроила резню в поезде.       — Правда? — радостно удивилась я.       — Ага, только арестовывать его пока рано. Во-первых, улик недостаточно, а во-вторых… — Драко стиснул зубы так, что они у него скрипнули. — Он подбил клинья к моей сестре, которая завела с ним дружбу чисто ради того, чтобы позлить меня и отца. И я не имею права допустить, чтобы она пострадала.       Драко отстранился от меня и отошел к окну, пожирая глазами ночную темноту в медовом освещении фонарей. Я вытерла слёзы, подошла к нему и обняла сзади. Малфой обернулся через плечо.       — Если хочешь, я завтра утром покажу тебе, где Долгопупс лежит. Благо, похоронили его не на тюремном кладбище. Сходим и помянем его.       — Хочу, — шепнула я. — Драко… Я… Я прошу тебя только об одном — не бойся быть со мной искренним. Я слишком сильно доверяю тебе, и твоё молчание задевает меня гораздо сильнее. И я верю, что ты невиновен в смерти Невилла. Судя по всему, ты просто не смог объять необъятное.       Малфой, которого всё ещё била мелкая дрожь, шумно сглотнул, повернулся ко мне и обнял ладонями мое лицо, стирая пальцами остатки моих слез.       — Спасибо, Грейндж… То есть, Гермиона, — почти беззвучно проговорил он. — Слушай… Можно я на один день возьму твою диссертацию? Хочу переписать опасные рецепты и попробовать приготовить антидоты против них. Потому что вероятность того, что твоё серебристое зелье наш пополнит оружейный арсенал равна практически ста процентам.       — Но почему? — удивилась я. Драко скривился в гримасе отвращения.       — Я сегодня был у отца, который принёс дурную весть — в комиссию по твоей диссертации пролезла моя тётка Беллатриса.       Смотри-ка, эта психованная тварь еще жива. С другой стороны, чего я ждала от главной прихлебательницы Реддла, мерзкой, опасной и живучей, как метастаза злокачественной опухоли?       Эта сволочь замучила родителей Невилла, лишила его бабушку любимого сына. А Невилл умер, так и не отомстив. И эта очередная справедливость нашего ломала и выворачивала меня изнутри.       — Достань, пожалуйста, водки, Драко, — попросила я. — Я купила ее совсем недавно. Думала отметить, а теперь придется поминать.       Драко разлил леденяще-вязкий алкоголь по рюмкам и поднял свою с почти торжественным лицом.       — За Невилла Долгопупса, — изрёк он. — За парня, ставшего из всеобщего объекта насмешек настоящим героем. Спи спокойно, Долгопупс. Прости, что я так долго и методично травил тебя в Хогвартсе.       — Этот мир не заслуживал такого прекрасного человека, как ты, — негромко добавила я. — За тебя, Невилл.       — За тебя, Невилл, — повторил Драко, опрокидывая в себя водку одним глотком. Я выпила следом. Крепкий алкоголь вспыхнул внутри меня и вскоре угас, подарив моим душе и телу странное, ни с чем несравнимое тепло...       Так и многие великие люди порой в одночасье сгорают дотла, чтобы безвозмездно подарить окружающему их человечеству тепло и свет, к которым так хочется обращаться в самые тёмные времена.