Драко Малфой. Эскалация и принципиальность.

      Густая, нефтяная тьма ночи лежала на Лондоне, просачиваясь в нашу комнату через тонкие, слюдяные мембраны окон. Грейнджер тихо посапывала, уткнувшись щекой в мое плечо, а я наслаждался теплом ее нежных, округлых грудей и освежающей прохладой длинных, стройных ног. Жаль, что это сладостное состояние редкого покоя, в котором моя голова наконец могла позволить себе опорожниться от мыслей и превратиться в подобие пустого чердака, лишь усиливало сквозную пустоту внутри.       Да и не удавалось мне опорожнить голову окончательно, сколько я не старался. Слишком дохера всего скопилось в ней за этот месяц. Как бы я не заставлял себя вернуться в мягкое лоно кровати, в нежные объятия Грейнджер, мой многострадальный мозг, тысячекратно изнасилованный мозговыми штурмами, переживаниями и прочими действиями, благодаря которым по Декарту существует человек, выдергивал меня в давящий вакуум гнетущих размышлений.       Откуда Гермиона узнала про смерть Долгопупса? Что мне делать с этим чёртом на лже-Эвансе? Как обезопасить себя и семью? Где искать остальных членов группировки?..

***

      Розыскная работа была организована мною со старта расследования так, что мантикора жала не подточила бы. В первую очередь я активизировал наш обширный негласный аппарат, надроченный на шпионаж. Первую скрипку в нем играл Блейз — в его ресторан стекался весь бомонд города, а в том, что банду из Восьмого вагона курирует кто-то сверху, я был уверен на тысячу процентов.       Самый профессиональный и ответственный стукач Новой Магической Британии Эгги Лестрейндж, приставленный ко мне через протекцию родителей обломал зубы практически сразу же. Я так загрузил его ведомство рейдами, что, если верить рассказам Бэддока, внедренного мною в тайную полицию, Эгмонт даже орать на своих подчинённых толком не успевал. Стоит отметить, что с работой своеобразного «крота» в стане Лестрейнджа Малкольм, не отличавшийся великим хитроумием, справлялся хорошо.       Почему «кротом» стал не Вейзи? Его я откомандировал на другой невидимый фронт — охранять мою сестру из конспиративной квартиры в доме напротив и следить за «Эвансом». Хотя бы ради того, чтобы этот вундеркинд недоделанный не зарывался, а то, признаюсь, его чрезмерные стремления себя проявить ради авансов от вышестоящих меня порядком утомили. Хрен ему в глотку, а не кресло моего зама, и уж тем паче, моё собственное.       Крэбб и Гойл занялись своим излюбленным занятием — проверками и допросами. Более нордический и созерцательный Крэбб всеми правдами и неправдами раскапывал подходящую по уликам кандидатуру на роль члена банды или ее помощника и докладывал мне. Реагировать приходилось моментально, впрочем, для этого у меня были все условия. Настроенный мной за несколько лет в кресле старшего перквизитора экзекуционный маховик работал бесперебойно.       Стоило подозреваемому попасть к нам — и в игру уже включался Гойл. Правда, перед тем, как поручить ему ведение допросов, мне пришлось несколько дней обрабатывать этого кроводера, вбивая в его башку то, что мне нужны живые свидетели, предоставляющие ценную информацию, а не трупы.

***

      12.10.2006. Примерно две недели назад.       — Надеюсь, ты хорошо меня услышал, Грегори, — втолковывал я этому злобному балбесу. — Еще один труп на допросе просто потому что — я тебе такую встряску устрою, что ты сам у меня костями три дня срать будешь.       Говорил я очень спокойно, почти ласково, потому что напряженное, вдумчивое и понимающее лицо Грега радовало меня сильнее, чем внеплановая премия за три месяца.       — Всё понял, братик, — пробасил Гойл. — Слушай, тогда можно просьбу?       — Говори.       — Понимаешь… Ну, я не хотел тебе говорить, боялся, что ты меня рассчитаешь и выпрешь с работы, — у Грега даже губа задергалась. — Я ведь почему так зверствую — у меня порой крыша от работы этой едет. Жутковато осознавать, что тебя самого могут вдруг взять и расписать, как мы расписали этих сук Озула и Стига. Можно мне хотя бы на пару часиков в наш спортзал не по расписанию бегать, грушу молотить? Пожалуйста, старик. Иначе я сорвусь.       Кто-нибудь когда-нибудь видел испуганного и дрожащего палача?       Мне вот приходилось. Дважды. В первый раз это даже был палач в истерике.       Да, речь об Оззи Лестрейндже. Оказавшись у последней черты, этот сучий потрох целовал мои ботинки, визжал, рыдал и полчаса ползал на брюхе по полу своего кабинета, который уже неделю принадлежал мне, а под конец даже обмочился. Не припомню более приятного зрелища за всю свою малосознательную жизнь.       Но если с истерящего Озула я ловил невообразимый кайф, то состояние Грега меня обеспокоило. Как минимум потому, что он мой друг, а также потому, что его нервное истощение грозило бедой не только ему, но и мне, и всем нам.       — Может, тебя Дафне показать? — предложил я. — Ты же знаешь, она в психиатрии ас. И никогда никому из нас не откажет.       — Я сам к ней схожу, — пообещал Грегори. — Но только тогда, когда дело закроем. А то тебе потом влетит, дескать, не можешь нормально организовать рабочий процесс подчинённым. Этот чмошник на Эгмонте все силы к этому приложит. Мне ведь много не надо, Драко, просто пару-тройку часиков помолотить боксёрский мешок — и я буду в норме.       Угостив Грега сигаретой, я в тот же день выправил ему бессрочный пропуск в спортзал и разрешение посещать его в любое время. С тех пор Грег вел допросы гораздо спокойнее и, если не перестал беспричинно гробить подозреваемых, то хотя бы уменьшил число пострадавших от его руки минимум вдвое.       Отец учил меня никогда не давать слабину и не прогибаться, а мама — тому, что в нужный момент щепотка милосердия может сослужить добрую службу. Вот только ее микродоза милосердия в отношении Поттера не сработала вообще. Если бы я не спас зад Безносого Бога, мою мать за ту ложь в Запретном лесу не то, что на куски — на молекулы бы растерзали.       Видимо, такова судьба моя — обменивать головы одних на жизни других. Ведь количество пострадавших от затянувшейся Второй Магической и спровоцированной ею Третьей Мировой не поддается математическому исчислению.       Но знаете что? Мне насрать. Я спасал не Волан-де-Морта, гори он в аду. Я спасал мою любимую маму.

***

      Теодору в нашем деле была отведена особая роль. Во-первых, он был единственным, кого я допустил до совместного планирования всех операций и координации расследования, потому что никому больше так не доверял. Во-вторых, именно Тео подписался под самые малоприятные обязанности, какие только могут быть в нашей работе — разговоры с прессой, и даже как будто получал удовольствие, поддевая назойливых щелкопёров. А в-третьих именно Тео остался для меня единственным связующим звеном с окружающим миром, не дававшему мне полностью захлебнуться слепым трудоголизмом.       В этом ему, кстати, очень помогала Пэнси, которая всегда и везде была искренне рада меня видеть. Она даже выделила мне роскошный диван в их гостиной, тем самым избавив меня от скандалов с моей ненавистной женушкой, которая то в очередной раз принималась бесноваться на почве ревности, то бросалась слезно клянчить у меня деньги.       На днях она даже попыталась устроить мне неприятный сюрприз, тайно протащив в квартиру своего вонючего папашу в надежде, что он вправит мне мозги. Никчёмнейшая дура не учла двух факторов. Первый — всем моим домовикам было строго-настрого запрещено пускать этого старого козла дальше порога, и запрет этот они соблюдали безупречно.       А второй… Даже если бы Людвиг Гринграсс каким-то образом просочился в мою квартиру и дождался меня с работы, он бы и рта не успел разинуть, как полетел бы кувырком с лестницы без всякой магии. Зрелище бы получилось не менее приятное, чем обоссаный и визжащий на коленях Оззи.              Но сейчас на посторонние конфликты и лишнюю нервотрепку у меня, грубо выражаясь, совершенно не стояло. Уж лучше я добью свою психику ради общего дела. А побраниться с этими тварями гнойными можно и потом. Тем более, что вскоре должен был произойти момент истины — поддавшись уговорам своей мамаши, Астория отправилась на медкомиссию, чтобы подтвердить свою биологическую пригодность к продолжению сразу двух чистокровных родов: моего, славного и благородного, и её, дрянного и никчёмного.       Если бы только жены всего мира знали, как усердно я молился на то, чтобы эта пригодность не подтвердилась, они бы прокляли меня самыми страшными проклятиями.

***

             Я всеми шестью чувствами ощущал, как мысли разъедают серое вещество, будто ржавчина железо, устраивают моим мозгам безжалостную ковровую бомбардировку, как перетираются и истончаются тросы нейронов, сверлит в висках нудяще-болезненная мигрень. Бесконечное нервное напряжение переходило в стадию эскалации. Последние дни октября я проживал в перманентном затишьи перед бурей.       Расшифрованный архив Ордена стал настоящей золотой жилой. Первый же документ дал мне в руки почти целиком сформированный мотив к убийству Грейнджеров.       Они, оказывается, работали на Орден еще во времена Первой Магической войны, причём не в качестве каких-то лохов, а в качестве послов мира и агитаторов за всеобщее равенство между маглами и «хорошими чародеями». И похер, что по правилам этого всеобщего раунда чародеи были обязаны сидеть в обоссанном подполье и прикрываться от окружающей действительности злоебучим Статутом о секретности.       Но почему обоих Грейнджеров всё-таки убили? Или лучше так — кто их убил?       Ответ на этот вопрос стал бы тем самым мечом, которым Александр Македонский разрубил Гордиев узел. У меня таких узлов было несколько, и возиться с ними было смерти подобно.       Кто убил Грейнджеров?       Могли ли это сделать Пожиратели для того, чтобы заткнуть Грейнджерам агитационные рупора и прервать поток гуманитарной помощи?       Легко. Насколько мне известно, на месте преступления вместо трупов матери и отца Гермионы нашли только жуткую, опаленную по краям воронку от взрыва. Вполне подходящий почерк тому же Долохову или Руквуду. Или семейке Лестрейнджей.       Но стал бы Реддл уделять столько вниманиям двум маглам на фоне затягивающейся Второй Магической? Каким бы психованным изувером не был наш Лысый Людобой, даже он не решился бы стрелять по воробьям из такой убойной пушки.       А если пойти от противоположного? Что, если Грейнджеров убрали сами члены Ордена? Звучит, как величайший нонсенс, но не учитывать эту версию я не имею права.       Какой мотив? Самый прозаический и банальный — заткнуть рот людям, которые слишком много знают. Точнее, теперь уже знали. Как говорится, будешь много знать… нет, не состаришься. Вообще не доживешь до старости.

***

      Устало щуря глаза, я посмотрел на часы. Половина восьмого. Хорошо, что у меня ненормированный рабочий день. Солнце и Луна размеренно и спокойно плавали по циферблату цвета черного янтаря, цифры были подсвечены белым. Значит, всё в порядке. Случись что-то важное или страшное касательно работы — цифры бы покраснели. Да и Тео бы давно заслал Патронуса.       Грейнджер прижимается ко мне во сне так, словно завтра меня отправляют на передовую. Как же мне не хочется вставать и куда-то идти, сука. Мерлин великий и справедливый, если ты меня слышишь, сделай так, чтобы, когда я закрыл глаза, вся это хмарь и морготина провалилась нахер в тартарары, а мы с Грейнджер проснулись бы в уютном бунгало на ласковом, австралийском побережье.       К чёрту расследование, в задницу Пожирателей, нахер эту опротивевшую жизнь с металлическим привкусом постоянно льющейся крови! Отпустите меня в бессрочный отпуск! Я устал, я перетрудился, я страшно болен. Мой диагноз — перманентная эскалация нервного истощения. Вместо мозга у меня вкалывающий без конца и края хер пойми ради чего механизм, который скоро разлетится по винтикам, вместо сердца… Хорошо, если у меня в принципе осталось что-то хотя бы отдалённо похожее на него.       Меня не устраивает положение вещей, при котором я давлюсь собственными мыслями, бухаю, как слепой мерин и курю минимум по пачке «Сентенарио» в день. Я не хочу возвращаться в эту дрянную жизнь. Я хочу остаться здесь, в этом покое, в нежных и согревающих объятиях Грейнджер, я хочу снова стать маленьким мальчиком, который никогда не видел боли и страха, хочу откатиться в своем развитии на двадцать лет назад.       То, что я сейчас из себя представляю — это не развитие. Это продукт самой отвратной и первобытной формы дарвинизма, подложенной под наш неприкаянный и одинокий мир.       Мы так похожи с этим миром, и от того постоянно наказываем друг друга. Я топлю его в крови, он меня — в мазутной пучине самоедства и рефлексии, едкой, как каустик. И никому из нас непонятно, чье наказание страшнее.       

***

      — Джеминио! — хриплым шёпотом приказал я, проведя своей черной палочкой над диссертацией Гермионы, толстеннной кипой листов, исписанных идеальным почерком, в темно-голубой папке. Через минуту уменьшенный дубликат труда моей грмффиндорской умницы уже лежал в кармане моего пиджака.       Ты знаешь, Грейнджер, я ненавижу просить, особенно прощения. Но сейчас мне стыдно. Не только за то, что сегодня я ухожу так тихо и беспардонно, но еще и за то, что отныне я буду вынужден врать тебе. Врать и скрываться. Наш мир давно перевернулся вверх дном, отчего ложь стала гораздо созидательнее и безвреднее любой правды.       — Ты уже уходишь? — очаровательно сонный голос догнал меня на пороге. Грейнджер потягивалась, пробуждаясь ото сна, одеяло сползло с ее тела вниз, открывая ее обольстительную, упругую грудь и верх шелковистого живота.       Половое желание забурлило во мне, как зелье в котле. Но я подавил его в ту же минуту. От саднящей боли внутри у меня едва не потемнело в глазах. Нет, не сегодня. Сегодня пятница, и я должен идти работать. Дай Мерлин, чтобы сегодня все прошло спокойно, чтобы эти суки прокололись хотя бы в чем-то, и мы их сцапали.       — Да, мне пора, — как бы оправдываясь, произнес я. — Работа, мать ее.       — Увидимся на выходных?       — Пока не знаю. Главное — спрячь диссертацию и никому ее не показывай, пока я ее не прочту.       — Не переживай, — успокоила меня Грейнджер. — Вчера перед сном я наложила на нее особые чары. Ее может прочитать только тот, в ком уверена лично я.       — Значит, учитывая твое чрезмерное великодушие, ее сможет прочесть каждый второй человек на земле, — хмыкнул я, шагнув обратно и сев на кровать, но хмык получился очень наигранный.       И Гермиона это поняла — быстро переползла ко мне, обвила меня руками за плечи и прижалась губами к моему лицу. Я запустил руку в ее шикарные волосы. Ее сердце и мой замороженный кусок мяса вместо оного перешли на один ритм.       — Не хочу никуда идти. — признался я, смакуя каждое из этих четырёх слов.       — А я не хочу, чтобы ты куда-то уходил, — шепнула в мое ухо Грейнджер.       — Не боишься, что Орден…       — Орден плюнул на меня. Почему я не должна сделать то же самое?       — Я правда должен идти, Грейнджер.       — Приходи сегодня вечером.       — Постараюсь.       — Я еще немного посплю. Возьми в шкафчике запасные ключи.       — Грейнджер, ты серьёзно?       — Ты ходишь с ключами от моего сердца уже почти четыре года. Так что бери и оставь у себя. Пожалуйста…       Внутренние демоны сорвались с цепи, больно и жгуче сперло дыхание в груди. Я выбрался из ее объятий и вышел на лестничную клетку, заперев за собой дверь, спиной чувствуя, что Грейнджер сейчас свернулась в комок и плачет.       Сука. Три тысячи раз «сука». Это, если что, я адресую тебе, моя нынешняя житуха.       А сам я сыскной кобель режима. Без чести, без любви, без милосердия Мне это не положено по текущему прожиточному минимуму. И совести мне не положено. Совесть уже давно стала чисто разговорным термином. Вместо нее у нас теперь существует лощеное, высокопарное и суровое понятие «долг».       Все мы должны слушаться Тёмного Лорда, все мы должны забыть о любви, чести и милосердии. Любовь делает слабым, милосердие ведёт к преступлениям против милорда, а значит, и против государства, честь связывает руки в борьбе с врагами режима.       Мы должны, обязаны, повинны бороться с врагами режима (хрен его знает, правда, в одной ли комнате с нами эти враги режима). И, конечно же, всем нам предписано радоваться. Радоваться тому, что нас лишили права на базовое человеческое счастье.       Это сколько же лично я взял в долг у Лысого Людобоя, что теперь столько всего ему должен?       — Держись, Драко. Держись. Я вижу, что ты не отбросил до конца надежду, любовь и веру. Ты можешь всё исправить. Ты справишься, я верю в тебя…       Завалитесь, профессор Дамблдор. Не вам судить о таких вещах. Вы умерли и больше никому ничего не должны, вы всего лишь самый громкий и назойливый голос в моей голове.              Вы умерли. А я остался существовать и выслушивать вашу демагогию в своей голове. Интересно, это уже шизофрения или пока еще нет? Надо будет посоветоваться с Дафной.       Смертию жизнь поправ. Да и пошло оно всё нахер. Пора заняться своими прямыми обязанностями — войной с врагами нашего великого государства, которое боится кучки магловских отморозков с магловскими автоматами.

***

      — А я тебе еще раз повторяю, животное ты безмозглое, что это мой подозреваемый! И допрашивать его буду я!       — Это не тебе, мудаку, решать. Первый паровоз в нашем расследовании — Драко, и ты будешь его слушаться. Так что завали пасть и прекрати действовать всем на нервы.       — И кто меня заставит, Нотт? Ты что ли, его главный жополиз? — брызгал слюной в моей приемной Эгмонт, бряцая своими бессчётными цепочками и брелочками. Судя по всему, эта пикировка шла между ним и моим лучшим другом уже давно, иначе всегда насмешливо-спокойный Тео не выглядел бы так, словно вот-вот выдавит Лестрейнджу глаза.       Но этого я допустить не мог. Какой бы мразью не был Эгги, сейчас мне категорически нельзя с ним слишком сильно ссориться. А вот отжать у него важного подозреваемого сам Салазар велел.       — И какого лешего драного вы разорались так, что я слышу вас из коридора? — напустил я на себя строгости. Чанг, до последнего жавшаяся под стол от страха, при виде меня выпрямилась и уже хотела было жаловаться, но я заткнул ее одним своим ртутным взглядом.       — А, вот ты где, Малфой! — заблажил Эгмонт уже спокойнее и осторожнее. Оно и понятно, попробовал бы этот уродец повысить на меня свой манерный, злобный тенорок хотя бы на одну тысячную тона. — Ты куда пропал? По-моему…       — По-моему, мой вопрос был первым, Эгги, морда ты невоспитанная, — пожурил я своего вынужденного коллегу и двоюродного брата, от родства с которым был готов открещиваться всеми правдами и неправдами.       — Старик, ты прикинь, — вступил в разговор Тео, — Бэддок и два подсосика Эгмонта утром сцапали подозреваемого, который связан с нашей бандой. Всё согласно твоим инструкциям, не парься. Так вот, Бэддок привез эту сволочь к нам на допрос, а Эгмонт пришёл и делиться отказывается.       Я перевел свои ртутные глаза с Тео на Эгги. К сожалению для этого щеголеватого петуха, сегодня он был слишком возбужден, чтобы длительно выдерживать мой взгляд.       — Где этот подозреваемый, Тео? — рыкнул я, не сводя глаз с Лестрейнджа.       — У Гойла.       — Передай Грегу, пусть катится обедать. Я сам допрошу этого типа. Бегом!       Как только спешные шаги Нотта укатились по лестнице в звенящую, тяжелую тишину, Эгмонт наконец позволил себе заговорить со мной.       — Не многовато ли ты берешь на себя, Драко? — выцедил он из себя чуть ли не по буковке сквозь отбелённые цепкие зубы. — Это наш подозреваемый. И мне нужна информация, которой он владеет.       Какой потешный увалень. Думает, что напугает меня своими зубищами. Эгги, солнечный ты мой ребенок, когда же ты поймёшь, что упросить меня невозможно, а припугнуть — если и возможно, то точно не тебе.       Я для тебя слишком принципиален. И высший, главный, краеугольный принцип моей принципиальности в том, что мне на тебя, твоих псов, твою семью, одним словом, абсолютно на всё, к чему ты имеешь хотя бы минимальное косвенное отношение тотальнейшим образом насрать. С таким же успехом ты можешь просить смеркута перестать тебя душить.       — Заруби на своем распрекрасном носу, Эгги, что в этих стенах нет ничего вашего, и тем паче нет ничего твоего, — бросил я, закуривая с небывалым наслаждением. Вот он, мой родной антидепрессант с такими же родными страшными побочками. — Первую скрипку на нашем вынужденном совместном концерте играю я, следовательно, с этого дня все арестованные тобой или твоими додиками морды в обязательном порядке идут через моё ведомство. Считай это приказом старшего по званию.       Эгмонт выглядел так, словно его заставили сожрать целую тарелку помёта докси. Как же он мечтал прямо сейчас разомкнуть меня по суставам и порвать на тряпки!       Только вот хер тебе, убожество. Кишка у тебя тонка со мной тягаться. Можно, конечно, попробовать ее расширить, но побочки у этой процедуры еще страшнее, чем у моих сигарет.       — Старшие по званию зачастую меняются, как перчатки, — заметил с высокоинтеллектуальным видом Эгмонт. — И милость нашего Лорда переменчивее, чем осенний ветер с моря.       Как поэтично, образно и загадочно, блять, несите таз, а то меня сейчас вырвет.       — Это на что сейчас был намек? — прищурился я.       — Никаких намеков, кузен, что ты, — невинно развел руками Лестрейндж. — Я всего лишь пытаюсь тебя уберечь от опасных ошибок. Мы ведь все люди, все ошибаемся, но отвечаем за свои ошибки в совершенно разных масштабах.       — Единственной моей ошибкой было то, что я позволил маме пустить на порог твою зловонную мамашу и выслушать ее истерику, когда ты дрожал от страха в камере, а твой поганый братец уже утек по канализационным трубам в преисподнюю, — прошипел я. Присутствие этого красноволосого ублюдка начало меня сильно утомлять.       — Не смей так говорить о моей матери! — рявкнул Эгмонт, леденея и покрываясь лиловым налетом.       — Скажи, а каково это — всю жизнь быть привязанным к сумасшедшей шлюхе, для которой ты просто пустое место? — уже не просто подлил масла в разгорающийся огонь, а бросил туда целую бутыль зажигательной смеси я.       Наэлектризованным напряжением, возникшим между нами, можно бы было запитать целую электростанцию. Узкоглазая дурында Чанг от страха, что сейчас прилетит и ей, поспешила вжаться в кресло и онеметь.       — Ну это ты мне расскажи, — засипел Эгги. — Уж кто-кто, а ты эту горькую чашу до дна испил в свое время.       — Очередной намёк на моего отца, оригинальность уровня «пиздец», — рассмеялся я, чувствуя, как хорошо становится на душе. — Только вот меня разочарованное равнодушие отца укрепило и воспитало, в отличие от тебя, сопляка дрожащего. А тебе твои предки всю жизнь задницу подтирают, Эгги, и ты им из-за этого противнее, чем чупакабра.       — Моя — семья — любит — меня! — выпалил Эгги, напоминающий смертельно обиженного ребёнка. Я понял, что добился нужного эффекта.       — Разумеется, жертва абортария. Мамаша тебя очень любит, — скривился я в нашей фирменной усмешке а-ля Малфой, поворачиваясь к этому кипящему от обиды выродку. — Как ты думаешь, долго она нашего милорда под столом ублажала, чтобы тебя, дурака, взяли на должность начальника тайной полиции? Просто я бы тебе даже драконий навоз не доверил расчищать. Бедный ты человек, Эгги. Если уж твои предки так запросто отреклись от Озула, который хотя бы внушал что-то похожее на страх, тебя бы они, наверное, казнили самолично…       — Заткни свою пасть! — завизжал Эгмонт, и я затылком почуял, как мне вслед взметнулась в воздух его волшебная палочка. Двенадцать дюймов, вяз и перо феникса. Отличная палочка, жаль, с хозяином не повезло.       — Мистер Лестрейндж, что вы… — запищала Чанг.       — Закройся! — крикнул Эгмонт. — А ты повернись ко мне, Малфой, или я применю проклятие!       — У тебя руки дрожат, придурок, какое тебе проклятие? — насмешливо пропел я, повернувшись.       Куда девалась пижонская лощеность Эгмонта? Маслянистые глаза вытаращены, нижняя губа дрожит, темно-алые волосы всклокочены, дыхание шумное и сопящее. Он выглядел, как породистый кот, которого затолкали в работающую стиральную машину.       — Ну вот, я повернулся, — скучающим тоном дал понять я. — Что дальше?       — Извиняйся, — потребовал Эгмонт.       Тут я не выдержал и расхохотался так, что с подоконника приоткрытого окна вспорхнула стая голубей.       — Прости, что?       — Извиняйся!       — Пошел ты нахер, Эгги. Для твоей проклятущей семейки все вышесказанное комплимент. Хочешь применить палочку? Дерзай.       Наши взгляды схлестнулись. Незаметно для Лестрейнджа я нащупал в рукаве свою палочку — четырнадцать дюймов, черное дерево, инкрустированное серебром и черным ониксом, и сердечная жила дракона. Шикарная палочка. Послушная и мощная. И Эгги прямо сейчас имеет все шансы в этом убедиться.       — Только вот что скажет Лорд Волан-де-Морт о твоих проделках, когда узнает, что ты напал на меня просто из-за того, что обиделся на мои праздные разговоры? — пробормотал я, все также улыбаясь.       Это был еще один меткий удар прямо в цель. Эгмонт даже как-то потух, услышав имя Лысого Людобоя.       Среди Малфоев этого лысого изверга опасался только мой отец, да и то лишь по той причине, что у него уже были мы с мамой. Опасался и ненавидел. А ненависть — прекрасный стимулятор для силы духа. Наверное, потому что самый проверенный.       Сейчас отец уже почти не опасается Безносого Бога. Во многом потому, что я спас эту злобную тварь в битве за Хогвартс и тем самым показал ей, что Малфои, оказывается, славные и верные ребята. Но в первую очередь потому, что отец сам устал бояться. И я его понимаю.       А вот твоя семейка, Эгмонт, Реддла до сих пор боится Реддла и одновременно боготворит. И тебя к этому же приучила. Вы, Лестрейнджи, просто эмоциональные паралитики. Разъедающий душу страх и тупая, бестолковая любовь, граничащая с вожделением, вас такими сделали.       И задницу свою ты так рвешь не ради нашего расследования, а чтобы милорда умаслить. Ведь если милорд будет вами доволен, вы снова сможете слизывать грязь и соленый пот с подошвы его ступней, и от этого вам будет хорошо. Сладостно. Прекрасно. Одна задача останется — случайно не начать оргазмировать в процессе демонстрации собственного раболепия.       Вонючая, смердящая, холуйская нежить. Выползки проклятые. Самая дрянная отрыжка волшебного мира. Компиляция всего того, что я ненавижу в чистокровных чародеях.       — Ты ведь знаешь, Эгги, — продолжал я, на всякий случай держа палочку в рукаве наготове, — милорд не прощает тех, кто идет поперек его приказов. Хочешь разделаться со мной — твоё право. Но прежде подумай тем куском жира, что заменяет тебе мозги, стоит ли оно того? Без меня Серпентарий откажется тебе помогать. Придется тебе вывозить дело банды из Восьмого вагона на своем горбу, и ты понимаешь лучше меня, что один ты это дело не вывезешь. У тебя для этого нет ни ресурсов… — я сделал длинную, мучительную паузу, с удовольствием созерцая, в какую дрожащую тряпку превращается Эгмонт, — Ни тем более способностей. Ну так что, будешь меня проклинать?       Ответом было тягостное, глухое молчание. Масляные глаза Эгги были готовы прожечь меня насквозь, но всё остальное тело отказалось ему подчиняться. Вязовая палочка медленно опустилась.       Я упивался сладким воздухом победы. Плевать, что этот засранец никогда не рискнул бы выступать против меня один на один, тем более в моих родных стенах. Его максимум — попытаться прикончить меня в спину из-за угла. Причем именно попытаться, не более.       — Успокоился, идиот? — бросил я на Эгмонта последний уничтожительный взгляд. — А теперь слушай внимательно. С этого дня все арестованные твоей службой подозреваемые подлежат немедленной транспортировке в Корпус Серпентария. Все допросы и процедуры дознавания берет на себя моя служба. Связь держим через Бэддока. Вашего сегодняшнего задержанного я у тебя забираю. Ты — лично ты — сюда больше приходить не смей…       — Это еще с какого хрена? — попытался протестовать Эгги.       — Потому что я не желаю лишний раз видеть перед глазами твою отвратительную морду злобной жертвы кровосмесительной связи. Такой ответ устраивает?       Эгмонт засипел, как сдутый воздушный шарик и попытался взмахнуть палочкой, но у меня в одну реку дважды войти точно никому не позволено. Легким и ловким движением я выхватил из рукава свою палочку, второй рукой сцапал ненавистного кузена за шиворот его шикарного светло-серого костюма, впечатал его спиной в стойку перед столом Чанг, заставив свою секретаршу-когтерванку взвизгнуть и подскочить, надавил Эгмонту на кадык предплечьем и ткнул концом палочки прямо в лицо.       Отдаю должное Эгги — он лишь слегка сморщил лицо от боли.       — И напоследок, двоюродный братец, — четко и членораздельно постановил я, выжигая своими ртутными глазами дыру в башке Эгмонта, — еще раз попробуешь угрожать мне магией — и найдешь свою палочку глубоко у себя в заднице. Вместе с рукой, в которой ее держал. Усёк?       — Ус… сёк, — зло и устало выдохнул Эгмонт.       — Вот и умница.       — Разрешите ознакомиться с новоприобретёнными материалами по расследованию, сэр перквизитор? — Эгги сказал это с такой миной, словно попутно с этими словами он проглотил здоровенную жабу.       — Под моим присмотром и в моем кабинете, — поставил условие я.       — Согласен.       — Чанг! — рявкнул я на насмерть перепуганную Чжоу. — Сооруди нам бутылку ледяной водки и лимона на закуску, нам пора охладить пыл. Не откажешься, Эгги?       — Еще чего.       Конечно же, это был не жест примирения, а тактический ход. Сегодня я одержал победу с явным преимуществом и теперь вполне мог позволить себе объявить временное перемирие. Каким бы жалким ублюдком не был Эгмонт, он приносил пользу расследованию. И если он бы не справился без меня точно, то я без него… справился, но это заняло бы гораздо больше времени, сил и нервов.       Побратались мишень с прицелом да плаха с топором. Да и насрать. Сделаем общее дело — и разбежимся каждый по своим ведомствам, продолжая друг друга ненавидеть, но уже без сопутствующего ущерба.

***

      Вот только выпить нам с Эгмонтом в тот день не посчастливилось. Под аккомпанемент грохочущих, торопливых шагов и прерывистого, шумного дыхания в приемную влетел Тео. Без подозреваемого.       В иной ситуации я бы укокошил его на месте как минимум вербально. Но мне хватило одного беглого взгляда на перепуганное, бледное и вытянувшееся лицо Нотта чтобы понять — произошло что-то из ряда вон выходящее.       — Что с тобой, Тео? — сразу же перешел к делу я.       — Только что сообщили — захват заложников в магазине «Гелиос», в Южном Тоттенхэме. Около двух дюжин человек, — прохрипел Тео. — Похоже, это наши клиенты. Я уже поднял наших.       Мы с Эгмонтом быстро переглянулись.       — «Гелиос» — элитный магазин. Там, наверняка, куча чистокровных, — заметил Лестрейндж. — Это точно наши клиенты.       — Поднимай своих людей, Эгмонт, — распорядился я. — Отправляемся туда. Каковы требования захватчиков, Тео? Деньги, вертолет, или что-то серьёзнее?       — Серьёзнее раз в сто, — признался Тео. — Но обсуждать условия они готовы только с вами двумя, брат.       — Вот суки! — в сердцах выкрикнул Эгмонт. — Ну, попадитесь мне только в руки, сволочи…       — Утихомирься, горячая голова, — рявкнул я на него. — Сейчас важнее не допустить лишних жертв.       — Конкретные предложения? — спросил Эгги.       — Есть. Но сначала нужно переговорить с этими уродами.       И хоть говорил я это размеренно и хладнокровно, внутри меня происходила настоящая буря. Причиной тому была непосредственная близость Тоттенхэма к последнему островку покоя и гармонии в этом бескрайнем и загаженном страхом, предрассудками и ненавистью океане моего бытия.       Не приведи Мерлин ты окажешься там, Грейнджер...