Драко Малфой. Para bellum и Великая Тишина.

      Всё было рассчитано практически идеально, почти без сучка, без задоринки и обиженного лукотруса. Практически — потому что эти ублюдки все-таки успели поднять свои пушки, а кто-то даже палец на спусковой крючок поставить успел.       Но сейчас у меня не было времени размениваться на такие мелочи. Тем более, что Тео, Грег, Винсент и остальные сработали превосходно. Все заложники были эвакуированы в мгновение ока, из трех десятков нападавших на ногах осталось не больше половины, а черно-белый луч Аркте Сектуры, заклинания моего собственного изобретения, угодил Буту прямо в середину широкого лба, напрочь снеся ему больше половины черепа и разорвав его башку, как гнилой арбуз. Изумрудная молния Авады же врезала бегущему ко мне вооружённому уроду в камуфляже прямо в грудь. "Солдатик" крутанул в воздухе доселе неизвестную, безымянную фигуру высшего пилотажа и тяжело грохнулся на усеянный осколками стекла и камня плиточный пол.       Жаль, что это был не кто-то из этой разноцветной четвёрки. Серый, Чёрный, Жёлтый, блять. Им только Розового и Голубого не хватает для создания самой ущербной на свете радуги.       Отбиваясь от пуль с помощью магического щита и контратакуя со всей безжалостностью и жестокостью, какой только заслуживали наконец приобретшие форму и имена "враги нашего режима", я попутно складывал в своём многоступенчатом калькуляторе мозга все имеющиеся элементы. Значит, против меня выступает не просто банда, а самая настоящая радикально настроенная военная группировка озлобленных маглов. Как же хорошо, что нам уже не придется лезть в бездонное, бумажное чрево магловских архивов времен Третьей Мировой. Как же тебе повезло со мной, родной до боли сердечной режим Пожирателей Смерти.       Чествуйте меня, уроды! Я Драко Люциус Малфой, убийца в законе, который ненавидит вас всех, и который вынужден сторожить ваш покой. И всё лишь потому, что он очень хочет жить. Хочет, чтобы жили близкие и родные ему люди. И потому вынужден поддерживать ваш бесчеловечный и кровавый режим, попутно пользуясь его немногочисленными, но все же приятными благами.       А что вы хотели? С паршивой овцы хотя бы шерсти клок.       

***

      За десять минут до произошедшего.       Когда передо мной возникло бледное, трепещущее и насмерть перепуганное лицо Сабрины, я... Нет, хрен там, не дождётесь. Я не стал вздрагивать, трепетать и бросаться грудью на баррикады. Я не Поттер и не Уизли, к своему огромному счастью. В отличие от этих убогих, которые ради своих близких устроили бы себе марафон по минному полю или полезли бы дракону в пасть, я не настолько глуп.       Я не испугался, а только лучше понял их мотивы. Они хотят войну. Они ее получат. Para bellum.       — Значит так! — заблажил под моим ухом надоедливым и мерзким насекомым из семейства двукрылых Эгмонт. — Мешкать нельзя. Разбиваемся на две группы. Одна штурмует двери и выманивает этих сук наружу, благо, это всего лишь вонючие, жалкие маглы со своим простецким и допотопным оружием. А другая...       — А другая идёт внутрь и соскабливает ошмётки гражданских со стен магазина, — прорычал я. — Лестрейндж, там по меньшей мере двадцать заложников, причем некоторые из них чистокровные. Если ты трусишь, то признайся сразу, а не строй из себя героя полководца, смотреть и слушать противно.       Эгмонт посмотрел на меня с такой лютой ненавистью, что я даже удивился, как его кукольные, неживые, словно сделанные из пластика глаза не зашипели и не начали плавиться.       Давай, скотина проклятая. Только раскрой свой рот, только попробуй мне возразить в такой форме, которая мне не понравится (то есть, в любой форме). Дай мне повод отстранить тебя от дела и послать в далёкое пешее эротическое путешествие. Умоляю.       — Есть предложения получше, гений? — ладно, хвалю, не стал возражать. Спросил, конечно, тоном, которым обычно желают смерти в страшных муках и луже собственной мочи, но даже я не настолько заскорузлый человек, чтобы придираться к тону. — Как будто бы от того, что мы валяем дурака и разглагольствуем, поможет делу лучше!       — Валять дурака и разглагольствовать, особенно на общих собраниях перед сиятельным милордом это прерогатива твоей семейки, — отрезал я. — А теперь напряги свою башку и вспомни, какие нам выставили требования.       — Они готовы обменять всех заложников на нас двоих, — не без скрытого удовлетворения я заметил, как холеная рожа Эгмонта дрогнула на этих словах. — И что? Ты реально думаешь, они сдержат своё слово? Малфой, ты идиот? Мы переговоров с врагами режима не ведём!       — Эгмонт, им не нужны лишние жертвы. Они все это провернули лишь для того, чтобы привлечь наше внимание. Им нужны мы с тобой.       — Может быть, ты даже знаешь, на кой хрен мы с тобой им нужны?!       — Прекрасно знаю, но тебе не скажу. Не поймешь.       — А, ну как всегда. Я под конем, а наш великий гений Малфой на коне.       — Хвала Салазару, ты наконец-то начал вникать в реальное положение вещей. А теперь прямо скажи, придурок — ты идёшь со мной внутрь?       Вопрос был задан чисто ради приличия. С таким же успехом я мог спрашивать у тролля формулировку третьего закона Голпалотта.       — Тебе повторить еще раз?! — заорал Эгмонт, разбрызгивая с тонких, дряблых губ капельки прозрачной слюны и трепеща мелкой, суетливой дрожью. — Я переговоров с врагами режима не веду!       Как же мне было хорошо и сладко на душе в этот момент, Мерлиновы кости. Всегда приятно посмотреть на жалкого и ничтожного человека, с которого сползает маска его собственной двуличной нахрапистости. А Эгги как раз и был ярким представителем подобного рода ничтожеств. Он очень хотел переплюнуть меня, превзойти хоть в чем-то, выслужиться перед семьёй и Лысым Людобоем, показать, что он самый-самый... Вот только этот паршивец не учёл, что хождение на цирлах перед кем-то негативно влияет на опорно-двигательный аппарат.       Я чувствовал липкий, скользкий и холодный страх Эгмонта, я наслаждался и питался им. Сейчас он боялся всего — провала операции, гнева Тёмного Лорда, боялся подвести семью, остаться на вторых ролях и в то же время страшился, что его пристрелят, как бешеное животное или, как минимум, сильно помнут, если он пойдет со мной. Эгги ни капли не стыдился этого страха, потому что его звериное, жадное до крови и человеческого мяса нутро безошибочно подсказывало ему, что я-то выкручусь, если внутри начнется мясорубка, а вот он...       Что с тобой, Эгмонт? Тебе не нравится? Тебе страшно? Но ты же сам так любишь подвергать своих подозреваемых подобной процедуре — страхотерапии.       Я несколько раз бывал на допросах у этого идиота и смог узреть всю эту картину воочию. Если подозреваемый не кололся сразу, Эгги сажал его в так называемый "стальной мешок" — закупоренный наглухо стальной ящик, метр на метр. Летом — обжигающе душный, зимой — замогильно ледяной. Садиться нельзя, ложиться — тем более. Только стоять на дрожащих ватных ногах, тонуть в напряжении, страхе и мучительной усталости. И превращаться под воздействием этого деструктивного триумвирата чувств в потерянного, бессловесного овоща, который подпишет любые показания и любой протокол, в очередной раз добавив к почти       Еще твой мерзопакостный братишка Оззи называл страх "лучшим лекарством". Так что лечись, Эгги, и помни, что государственный режим никого не нагибает сильнее тех, кто ему беззаветно предан. Никого он не ломает и не превращает в чёртовое ничто так, как самых своих верных последователей.       — Тогда закрой свою не в меру брехливую пасть и свали, — выплюнул я в его лицо. — Я сам со всем разберусь. Как обычно.       В ту же секунду я вонзил в кукольные окуляры Эгмонта свой фирменный взгляд. На этот раз он сработал даже слишком хорошо. Лестрейндж выждал три минуты, злобно промурчал что-то маловразумительное и отошел. Прекрасно. Одна проблема решена.       — Эй, господа руководители! — подскочил к нам Тео. — Так какой у нас план? Влетаем с двух ног и устраиваем аналог Верденской резни? Наши готовы, если что. Или...       Твою мать, Тео, ну тебя-то куда понесло? Нормально же общались вроде.       — Отставить! — рявкнул я. — Нотт, ещё раз попробуешь проявлять инициативу таким образом, я тебе башку сверну! Никакой резни! Никаких влетов с двух ног!       — Внимание, господа! — издевательски завыл Эгмонт, в очередной раз зайдя своим примитивным умишком не в ту степь. — Прошу вас лицезреть собственными глазами! Старший перквизитор Малфой струсил! Вместо того, чтобы раздавить проклятых террористов могучей рукой режима, он принял решение вступить с ними в переговоры! Будьте свидетелями, господа!       Я еле сдержался, чтобы не расхохотаться от этого зрелища. Чмошник обосранный. Ну и хорошо, что он туда со мной не пойдёт. Пусть прячется за чужие спины и жалуется на меня хоть маме, хоть Безносому Богу. Мне до одного места. Я все равно выкручусь. Выкручусь, снова буду молодец и всласть похохочу над тем, как эта мразь пытается убедить всех вокруг, что это он не дурак, а особо одарённый.       — Мистер Лестрейндж, вам кажется, было сказано нормальным человеческим языком, что если вы отказываетесь пойти со мной внутрь и заговорить террористам зубы, тем самым выиграв нашим людям время для маневра — заткнитесь и не мешайте людям работать. Считайте это приказом старшего по званию, — холодно бросил я и подозвал к себе Тео, Крэбба и Гойла.       — Крэбб, Гойл, вы сейчас берете каждый по пять-шесть человек и окружаете магазин по периметру. Держитесь не слишком далеко от здания, чтобы не проморгать сигнал, который подаст Тео. Тео, ты берешь с собой еще десяток наших и лезешь на крышу. Трансгрессировать просто так не получится, но они ведь не знают, что у нас есть свои козыри...       Я вложил в руку своего ближайшего друга серебряный приборчик, напоминающий делюминатор или зажигалку. Нотт так и оживился.       — Карманный трансгрессор? Ты всё-таки их доделал?       — Еще бы, такая полезная штука. Правда, работает на небольшом расстоянии и заряда хватает лишь на две трансгрессии. Но твоим ребятам хватит, я как раз сделал пятнадцать штук. Так вот, вы оккупируете крышу и попробуете снять поле, блокирующее трансгрессию. Не получится — действуйте по ситуации. На все про все у вас будет минут пять, пока я их забалтываю. И да, Тео, — я вложил Нотту в руку свою палочку, — храни, как зеницу ока.       — Ты собрался идти туда без оружия? — ахнул Гойл.       — Может, не стоит так рисковать, шеф? — зарокотал Крэбб.       — Я не понял, вы где уже как пять минут быть должны, барбосы? Марш по местам! — взъярился я не только от того, что эти двое пропустили приказ мимо ушей и совершенно зря решили за меня вдруг поволноваться. На моменте передачи палочки Теодору у меня вдруг одновременно малоприятно и будоражаще начали пошаливать нервы. Такое состояние обычно начинаешь чувствовать, когда обливаешься зимой на улице ледяной водой.       Крэбб и Гойл метнулись выполнять приказанное. Тео посмотрел на меня своими огромными, болотно-зелеными глазами.       — Уверен, брат? — проговорил он.       — Если я приду туда с палочкой, они и меня, и заложников в гуляш раскрошат, — мрачно обозначил я положение вещей. — Там с ними несколько бывших членов Ордена и Отряда Дамблдора. А уж они меня в деле видели.       Я хлопнул Тео по плечу и поднялся на крыльцо магазина. Мандраж гулял по всему моему телу декабрьской изморозью, сердцебиение участилось минимум раза в полтора.       Спокойно. Трусость не порок. Ты боишься не за себя. Спокойно.       Дверная ручка скрипуче чмокнула под моей перчаткой. Изнутри душно и тяжело пахло штукатурной пылью, кровью и опасностью. Обожаю эти запахи по утрам. Для современного мира они наиболее естественные и правдивые.

***

             — Остановитесь. Я здесь. Выпустите по крайней мере половину заложников, что причитаются мне, — провозгласил я, окидывая взглядом сборище вооружённых уродов. Ба, да здесь одни знакомые мне лица!       Долговязый Томас с унылой рожей и поредевшими волосами, настоящая цирковая обезьяна, чудом пережившая кучу побоев, голодовку и замкнутое пространство. Финн-Флетчли, чернявый, худой и рослый, напоминает своей фигурой и большой головой штангенциркуль. Криви-младший, безмозглый мальчишка, заигравшийся в войнушку до такой степени, что стал похож на старую, нестриженую чихуахуа. Пикс, еще один такой же недоношенный ребёнок войны, из которого ничего полноценного уже не вырастет. И Бут, этот самодовольный пискля, который вообще хрен пойми что тут забыл.       А вот, похоже, и те, кому я так нужен и кому нужен я. Наверняка все четверо очень собой довольны. Радуйтесь, идиоты. Благодаря тому, что я и мои коллеги такие молодцы, я уже всех вас знаю, как родных. Как родных, которых хочется завалить к чертовой матери.       — Не надо так испуганно таращиться на меня, — рассмеялся я, ощутив на себе кучу пристальных взглядов. — Я безоружен. Палочка моя осталась за пределами магазина.       — Обыщите его, — по указке Серого Бут и Деннис метнулись ко мне, шаря руками по моим карманам. Неприятное ощущение.       Ищите, дурачье, ищите. Всё равно ничего не найдёте. Нахрен мне палочки да гранаты, я и есть моё самое лучшее и верное оружие.       — Чисто, — доложился через минуту Бут, убрав от меня свои узловатые ручонки. — Можем отпустить половину.       — И отпустите мою сестру, — потребовал я. — Она за мою работу не отвечает.       Моя бедная, глупая сестрёнка таращилась на меня так, как, наверное, магловские христиане будут таращиться на Третье Пришествие своего Сына Божьего. Даже когда ее выводили из этого каменно-стеклянно-продовольственного мешка, она не спускала с меня своих огромных, теплых, светло-серых глаз.       И этот взгляд стоил всех моих невзгод и передряг на этом свете. В тысячный раз я убедился, что никого так не люблю из своей семьи, как Сабрину. Любовь к матери — это первая привычка, которая прививается человеку с рождения. Отца я не то, чтобы люблю, скорее очень сильно уважаю. Любить мою шлюху-супругу меня вы не заставите даже под Империусом и Круциатусом сразу. А Сабрину, хоть она и дурочка, я всё-таки очень люблю. Не меньше, чем люблю Её.       Итак, половина проблемы решена. Переходим ко второй части плана.       — Значит, Фронт Человеческого Сопротивления. Интересно... Чему же вы сопротивляетесь?       Теперь от меня требовалось лишь одно — спокойно, методично давить всему этому сброду на психику своими разглагольствованиями. Больше всего таких агрессивных шизоидов бесят те, кто разговаривают с ними спокойно, ясно демонстрируя своё психологическое превосходство. Только бы парни не подвели.       — Не надо заговаривать нам зубы, Малфой, — по спертому, глухому тону Серого сразу стало понятно, что он изо всех сил борется с желанием растащить меня по кускам прямо тут. — Ты знаешь, чему мы сопротивляемся. Не хуже нашего знаешь. Что ж, отдаю тебе должное. Ты гораздо смелее, чем мы думали.       — Приму за комплимент, — короткий, беглый взгляд на потолок. Отлично, часть людей Тео уже там. Я даже больше чувствую их, чем вижу. — А что же вы решили меня на встречу выцепить таким неудобным способом? Направили бы мне письмо, я бы встретился с вами лично в любом удобном для вас месте. А то нагрянули в мой город, перепугали народ, кого-то даже убили...       На этих словах у Бута сдали нервы. Просто превосходно.       Эту тактику мы между собой, в Серпентарии, окрестили "дергать мантикору за усы". Она заключается в том, чтобы вот такими вот шпильками, подколами и прочими словесными конструкциями заставить "мантикору" взбеситься и напасть первой, что в девяти случаях из десяти будет страшной ошибкой. Ведь тогда у охотника, в данном случае, у меня, будут все шансы, чтобы надеть эту тварь на копьё через раскрытый в гневе рот.       — Это не твой город, сволочь! Не твой! Ничего вашего ни в магическом, ни в остальном мире нет и быть не может! — зашелся воплями Бут. Вот что с людьми делает слепая приверженность общему делу. А ведь когда-то был не самый паршивый когтерванец. Пардон — когтевранец.       — Слушай, Бут... — прошипел я, напрягая мышцы лица. — Ну ладно Финн-Флетчли, Криви и Томас на меня зубы точат из-за семей. Ну пускай эти грязнокровые воины на весь наш волшебный род обиделись из-за двух войн. А ты-то чего на меня взъелся? Семья твоя цела и невредима, сам ты то ли полукровка, то ли вообще чистокровный. Чем я навредил конкретно тебе?       — Родился, — шлёпая своими дурацкими подушками вместо губ, разоткровенничался Бут. — Родился, предал всех, кого было можно, погубил профессора Дамблдора, убил многих моих друзей и их семьи... Продолжать?       Не продолжай, Бут, я уже понял, что у тебя острый воинствующий альтруизм головного мозга и воспаление чувства всеобщей справедливости в прогрессии. С такими, как ты, даже скучно о чем-то разговаривать.       — То есть, ты у нас за общее дело ратуешь? Да на примере вашего Отряда Дамблдора можно трактат о пагубном влиянии альтруизма на организм человека написать.       — Как же ты любишь трепать языком, скотина белобрысая, — Полкисс передернул затвор. Три его дружка обступили меня с боков и сзади. Наверняка вы сейчас собой довольны, твари.       — Хороший же у вас Фронт, — рассмеялся я, уже четко ощущая присутствие всех моих людей на крыше и на изготовке вокруг здания. — Четыре вооружённых лба на одного безоружного волшебника. Может, хотя бы шансы уравняем?       — Кончай болтать, Малфой, — прокаркал Полкисс. — Я бы на твоем месте лучше помолился.       Обязательно, Пирс. Помолюсь за всех вас и покаюсь, что всех вас жестоко перебил, похоронил в братской могиле без цветов и оркестра, а сверху еще заасфальтировал, чтобы вы не вылезли. Потому что обратный отсчет начинается прямо сейчас.       Десять... Девять...       — О чем, интересно? Об успокоении своей неприкаянной души? Или о том, чтобы ни одна несчастная грязнокровка не узнала, что ее спасители вчетвером убили одного меня и не разочаровалась в вас, а Пожиратели не спустили на вас всех собак? Вдумайся, Полкисс, — последней фразой я наконец выбросил на стол свой козырь. — Я всего лишь винтик системы, пускай очень редкий и полезный.       Всех присутствующих в магазине и меня в том числе словно накрыло взрывом бомбы. В моей голове снова вставали сухие и лаконичные выдержки из архивных дел, ради которых я убил за бумажной работой целую неделю, и при необходимости убил бы ее ещё раз. Восемь... Семь... Шесть...             Жёлтый. Ли Деннис. Двадцать пять лет. Тупая гора мускулов, которой поручают самую грязную и скучную работу. Пехотинец. Четвертый полк. Без вести пропал при высадке в Кале в начале войны...       Коричневый. Крис Гордон. Двадцать шесть лет. Каратель и убийца. Служил в авиации. Физически силён, ловок. Из-за контузии не переносит долгих и громких звуков. Исчез в середине войны после крушения своего самолета над Ирландией...       Чёрный. Дариус Малкольм. Двадцать пять лет. Сапер, подрывник, радист. Главный технический специалист всего этого сборища. Вынослив, отлично стреляет и владеет техниками ножевого боя. Числится погибшим после бомбёжки Ипсвича...       Серый. Пирс Полкисс. Двадцать пять лет. Фронтовая разведка. Умен, хладнокровен, сдержан. Прекрасный аналитик и тактик. Наверняка занимает в группировке одну из руководящих ролей. Был взят в плен русскими, числится погибшим...       Это было не просто молчание. Это был шок. Давай, Тео, давай...       Пять... Четыре... Три... Два...       — Откуда ты... — лицо Бута раскололось в дрожащую, жалкую гримасу ужаса и осознания — я слишком долго держал свою руку на их пульсе, чтобы его не прощупать.       Один...       И тут из-за дальнего прилавка прямиков в голову Полкисса с громогласным стуком прилетел увесистый осколок кирпича. Серый сдавленно вскрикнул, выпустил из руки оружие и пал на колено. Три его дружка отвлеклись, а я успел заметить, как за дальний прилавок еле заметным пятнышком метнулся водопад каштановых волос.       Грейнджер? Она что, тоже была здесь?!       На чистом автоматизме я всадил свой кулак стоящему позади меня Деннису ниже пояса. Здоровяк взвыл от боли и повалился прямо на стоявшего рядом Коричневого. Чёрного я вырубил ударом ладони в горло, под шлем. И тут сверху, справа, слева, сзади — словом, отовсюду и сразу — грянул звон разбирающегося вдребезги стекла.       — Брат, лови! — прокричал Тео, одной рукой бросая мне палочку, а второй выписывая в воздухе пируэт для огненных чар.       Моя рука ощутила приятную прохладу от серебряной рукояти. Ну что, суки, поехали?       — Авада Кедавра! Аркте Сектура! — выпустил я наконец вместе со смертоносными заклятиями из себя все это время копившийся под диафрагмой крик. Застрекотали автоматы, залаяли пистолетные выстрелы...       Как же долго я всего этого ждал. Мало кто понимает в силу своей мнимой высокоморальности, какой же это кайф — прикончить пару-тройку человек после лютейшего, костедробительного, всепожирающего нервного напряжения, особенно если оно фактом существования этих людей и вызвано. Причём прикончить с особой жестокостью, наложив на них одновременно Империус и Круциатус, а потом заставить в буквальном смысле этого слова рвать себя от боли на куски, либо просто заставить этого человека блевать своими же внутренностями с помощью особой темной магии.       Этого не поймёшь даже ты. И слава Мерлину. Ты слишком хорошая для этого мира, Грейнджер...

***

      Продолжительные перестрелки между преступниками и карательными органами, кто не знал —лишь закон жанра полицейского боевика. На деле всё происходит быстро. Вариантов финала в этом случае всего три: или преступники сбегают, или карательные органы их арестовывают, или одна сторона уничтожает другую.       Поначалу нам пришлось туговато из-за того, что первоочередной задачей группы Крэбба и Гойла было вытащить остальных заложников, с чем они успешно справились. Но вытаскивая гражданских, обе группы понесли потери.       Хорошо, что в какой-то момент мой мерзопакостный кузен Эгги наконец бросил придуриваться и пришел на выручку. Разумеется, я бы предпочел использовать в качестве пушечного мяса на развес его людей, а не моих серпентариев, но выбирать было не из чего. Да и потом, людей Эгмонта ведь тоже наверняка кто-то ждет дома.       Тео, Крэбб и Гойл дрались блестяще. Отбившись от пары вооружённых маглов, Тео присоединился ко мне в бою против банды ныне покойного Бута в составе Финн-Флетчли, Томаса и Криви с Пиксом. Крэбб разбрасывался шарами Адского пламени — своего коронного приёма — во все стороны, не давая боевикам места для маневра, загоняя их в угол и зажаривая. При этом Винс очень грамотно контролировал свои атаки, не давая пламени распространиться по залу. Гойл, в первую же минуту оказавшийся сразу против троих автоматчиков, сориентировался моментально. Троих из них он свалил молниеносной Авадой, а четвертый выбил у него палочку прикладом так, что она треснула, но не успел нажать на курок, как Гойл подмял его под себя и швырнул головой об каменный пол.       — Сука ты дырявая, мне эту палочку еще мать покойная покупала! — взревел Грегори, подхватил валяющийся рядом кирпич и успокоился только тогда, когда от головы, лица и шлема обидчика остался мясной тартар вперемешку с осколками пластика.       А я... Я просто делал свою любимую и сверхважную работу — убивал ради нашего государства. Авада, Аркте Сектура (сверхмощный вариант Сектумсемпры, который режет даже камень и железо), Круциатус, Чары Манипуляции (те самые, благодаря которым можно заставить человека самому себе вытащить через задницу кишечник до последнего метра) и прочее. Ни один урод с пушкой, подвернувшийся мне под руку в этом замесе не ушёл живым. Правда, эти уроды для меня никакой ценности не представляли.       Обезумевший от страха и ненависти Пикс понесся на меня, тупо размахивая своей палочкой. Ох и идиот. Наверняка думал, что когда ты машешь палочкой и орешь во всю глотку, тебя все боятся. Даже убивать его было скучно — я перерезал ему горло до шейных позвонков одним заклятием.       Тут же против меня выступили Томас и Финн-Флетчли. Что же, это уже что-то, их хотя бы двое. Всё-таки государственная лицензия на убийство в какой-то момент обесценивает всю ужасность и противоправность этого деяния, превращая его в такой же повседневный ритуал, как поход в туалет. Ну, в моем субъективном случае.       Точкой входа и невозврата одновременно в жизни государственного душегуба служит его первое убийство. Только оно. Первое убийство в нашем деле как первый, неудачный секс — эти минуты необходимо просто пережить. Дальше пойдет проще.       Крэбб и Гойл своё первое убийство уже и вовсе не помнят, и правильно делают. Склонность к ностальгии не для государственных убийц. В своё время я сетовал на их короткую память, теперь я ей завидую. Вот Тео, возможно, помнит, но не ясно. И ему я тоже завидую. Потому что я своё первое убийство помню в мельчайших подробностях и деталях.       Конечно же я его пережил, в противном случае меня бы долго в роли правительственного киллера бы не продержали. Но то тёмное, глухое, терпкое послевкусие тех отвратительных и непереборимых чувств и ощущений, которые идут, наверное, из надпочечников человека, засело во мне навсегда, будто неоперабельная раковая клетка. А всё потому, что убийство и секс имеют гораздо больше общего, чем кажется.       Это не просто два акта человеческой деятельности. Это два тождественных наложения животной, бестиальной, биологической стороны человеческой личности на сторону рациональную, разумную и социальную. И именно в ядре этого наложения зарождается то максимально объективное, панорамное ощущение того, что ты —человек...

***

      Это случилось лет шесть назад. Я в то время занимался расследованием очередного заговора против Лорда, который готовили бывшие ученики Хогвартса. Возглавляли их Дункан Инглби с Когтеврана и одна из близняшек Патил. Парвати или Падма — хер их разберет, мне было некогда их различать.       Инглби мы накрыли при облаве. После трех допросов он раскололся и сдал Патил с потрохами. А потом, видимо, решил умереть в камере от стыда и разрыва внутренних органов. Ну не суть.       Патил действительно оказалась железной девчонкой. Не знаю, с чего вдруг она так вызверилась на нашу Магическую Британию, что в итоге поубивала дюжину чистокровных волшебников, в том числе — отца Гойла. Грешу на то, что в ней заговорила индийская кровь, кровь ее потомков, которые стонали под колониальным гнетом Британии почти два века.       Идиот на Оззи как обычно сел в калошу и упустил ее. Тогда в работу вновь включился я. Поручение было следующим: не арестовать и не обезвредить. Только устранить. Слишком сильно эта индийская шлюха насолила пожирательскому режиму.       Насолила — а потом переборщила с собственной самооценкой. Решила перед тем, как уйти, устроить взрыв в элитном магазине, куда пускали только чистокровных. Уйти, так сказать, красиво. Но не ушла. Ни красиво, ни от меня. Не ожидала эта дура набитая, что я буду ждать ее прямо там, и из маскировки у меня будут лишь черные очки авиаторы и высокий воротник чёрного плаща.       Патил была в темно-алой косынке, светло-коричневом пальто, обтягивавшем ее соблазнительную фигуру так, что мне были видны все ее прелести, на глазах у нее тоже были тёмные очки, а в руках она несла черную сумочку — футляр для ее взрывного артефакта. Она узнала меня с первого взгляда и запаниковала. А я лишь радушно улыбнулся и молча шагнул к ней.       Это не было нарушением конспирации. Мне было важно, чтобы она меня срисовала. Необходимо. Когда моя жертва находится на панике, мне почему-то проще ее просчитать.       Сумочка Патил отлетела в сторону, под прилавок, за которым уже тайно дежурил мой человек. А сама она попятилась к выходу, с едва скрываемым очками ужасом во взгляде пытаясь разглядеть то, что в глазах у меня. И, судя по всему, разглядела, так как в ту же секунду бросилась к двери и выскочила на улицу.       Я не преследовал ее, потому что на Патил уже висело заклинание Надзора, позволяющее мне отследить любое ее перемещение. Патил бежала в метро. Именно там все и закончилось...       Метро жило своей жизнью — одышливо хрипело и свистяще взвизгивало поездами, пульсировало плотной мешаниной тел, которым очень срочно нужно куда-то уехать. Тотальная погружённость в свои маленькие, личные проблемы вселенского масштаба, застилающая глаза даже самым дотошным и внимательным. Идеальное место для совершения убийства.       Патил очень торопилась. Вот она уже на платформе, почти у самого края, окруженная незрячими пассажирами. Она так боялась, так дрожала и так надеялась, что я упустил её, что обернулась на хлопок моей трансгрессии лишь спустя несколько секунд. А мой невербальный Империус уже проник ей в голову, накрепко засел в мозгах, зарылся в череп до уровня турецкого седла, и как бы невзначай подсказал ей всего два слова:       – По вагонам...       Правда, до самого поезда оставалось еще метров семь, и летел этот стальной василиск на очень приличной скорости, скрипя, лязгая и завывая.       Патил мягко и грациозно шагнула через край платформы и соскользнула на рельсы лицом. Задралось ее кофейное пальто, раскинулись в разные стороны стройные ноги, обнажилась под короткой юбкой и над черными чулками смуглость ее пленительных бедер, которые легко заставили бы любого маньяка-насльника пойти и перевыполнить свой годовой план за неделю. А когда Патил подняла свою прелестную голову с выбившимися из-под косынки смоляными волосами и посмотрела на меня своими огромными глазами молодого оленя, я увидел, что она разбила себе лицо в кровь об рельсы. И выглядела эта кровь на ее испуганном, обреченном и в то же время абсолютно смирившемся и гордом лице почти торжественно, как кровь на лице великомученика, пронесшего свой крест до самого конца.       От подкатившего откуда-то снизу к моему горлу небывалого, пьянящего оргазма вкупе с приливом адреналина я едва не задохнулся. Область пониже живота налилась свинцовой тяжестью, дыхание участилось. Мне вдруг показалось, что я вот-вот сам прыгну вслед за Патил, задеру на ней юбку, спущу с неё белье, вставлю ей поглубже и буду жестоко, по-звериному драть ее на этих рельсах, вламываться сзади в ее теплую и мягкую промежность с хрустом и чмоканьем, зажимая ей рот и не давая кричать. Я готов был трахать эту сексапильную предательницу на путях, пока несущийся из черной кишки метрополитена поезд не подоспеет и не перемелет наши тела в один паштет, навсегда соединив нас. Потому что Патил была сексапильна и была предательницей. Романтика, блять.       Но этого не случилось. Спонтанный взрыв моих темных, низменных эмоций, давно перепрофилировавших секс из инструмента репродукции в способ доступного удовольствия, стёрли остервенелый визг навсегда опоздавших тормозов и хруст измельчаемого под тяжёлыми колесами тела. По окончанию этой сцены от Патил на рельсах осталось лишь окровавленное месиво, представлявшее для меня куда меньше сексуального интереса. Скрутивший меня изнутри оргазм отхлынул, адреналин в секунду растворился в крови, и на меня пала оглушительная Великая Тишина без края и конца...       Убить такую красотку, просто заставив её прыгнуть под сраный поезд. Неромантичный я всё-таки человек. Но ведь всё-таки человек, правда?..

***

      — Уходим! — захрипел раненный Ноттом в плечо Полкисс, отстреливаясь из "глока". Гордон, поддерживая его, попятился к стене. Малкольм, держась рукой за горло, бросил мощную светошумовую, нас ослепило. Криви-младший выхватил из-за пояса какой-то уродливый, короткий нож и чиркнул им по воздуху, образовав просторный, темный портал.       — Телепортационный нож?! — вырвалось у меня от удивления. — Сука! Сектумсемпра!       Пронзительно-белый луч попал в спину здоровяка Гордона. Тот охнул и тяжело рухнул всей тушей на остальных, заваливая всех в портал. Последним туда юркнул Криви.       — Ты проклянёшь тот день, когда тронул мою семью! — орал в исступлении охрипший Финн-Флетчли, метая заклятия с безумной скоростью. С одной стороны опасно, с другой было понятно, что он скоро устанет. — Тот день, когда убил моего братика!       — Флетчли, кретин ты пуффендуйский, не я убил твоего брата! — гаркнул я.       — Ты был там, Малфой! Ты стоял и смотрел!       — А потом лично казнил убийцу твоего младшего!       — И тем самым не дал мне расквитаться с ним самому!       О чем и зачем я спорил с этим олухом? Для чего оправдывался перед ним? Как будто не понимал, что он сумасшедший.       — Джастин, надо уходить! — звонко крикнул Томас, получивший хороший заряд магии в грудь от Нотта и отступивший на шаг.       — Убью Малфоя — и тогда уйдём! — завопил Финн-Флетчли.       — Долорэм Мортис! — обозленно рявкнул я, чувствуя, что вся эта муть начала меня утомлять и бесить.       Черно-лиловые, ломаные молнии опутали тело Флетчли. Гордый и храбрый мститель жутко завизжал от боли и повалился на разбитый прилавок, с хрустом доламывая стекло на нем. Я поднял палочку вновь...       — Ну уж нет, Малфой! — крикнул Томас, срывая с пояса и бросая в меня склянку с каким-то голубым зельем. Резко повернувшись я разбил ее Остолбенеем. Зал окутал мерзкий, сине-зеленый дым, застилающий глаза. Тео отшатнулся прочь, кашляя до рвоты — дали о себе знать старые проблемы с легкими.       — За мою семью! — прокричал откуда-то из этого тумана Финн-Флетчли.       — Сдохни, сучий колдун! — каким-то глубинным уровнем подсознания я вдруг ощутил опасность и еле успел выставить щит от выстрелов. Жёлтый гигант Деннис вдруг выскочил прямо передо мной, вращая в руке большой нож.       — Акцио, нож!       — Левикорпус!       Нож выскочил из руки Денниса, Флетчли вскрикнул и повис вверх тормашками. А я увидел, как со стороны мясного отдела ко мне бегут Грейнджер и Корнер.       — Гермиона, что ты делаешь? — оскорбленно ужаснулся Томас, как ребенок, которого отправили спать вместо вечерних мультфильмов. — Мы же на одной стороне!       — Нет больше никаких нас, Дин! — Грейнджер тряхнула своими шикарными волосами, и я поразился тому, какая же она красивая. — Вы бросили меня! Орден бросил меня! А Драко...       — Я взорву вас! — заревел Деннис, пытаясь сорвать с бронежилета гранату.       — Корнер, нож! — резко крикнул я. Этот вечно доставучий гад, что сегодня, впрочем, оказался рядом очень кстати, бросил нож Денниса мне. В ту же секунду, как я перехватил оружие, оно полетело в Денниса и пригвоздило его руку к бронежилету, не давая оторвать гранату. Деннис завопил от боли. Флетчли, вернувшийся на ноги, попытался помочь, но Грейнджер сбила его Экспеллиармусом. В дверях показалось подкрепление.       — Бежим! — крикнул Томас, схватил Флетчли за плечо и рванул его к раненому Деннису.       — Вы хотите войны, уроды?! — внезапно для самого себя заорал я вслед их хлопку трансгрессии. — Я устрою ее вам!       Это был финал. После моего крика на разоренный "Гелиос" вязкой и глухой лавиной обрушилась точно такая же тишина, какая навалилась на меня после убийства Патил. Отличие было одно — нынешнюю тишину изредка прерывал кашель бедного Нотта.       — Малфой! Малфой! — подбежал ко мне Эгмонт, взмыленный и лохматый, словно породистый конь после скачек. — Всё в порядке! Все заложники целы, лишь трое или четверо ранено! Убито десять налетчиков, еще восемь арестованы! Слушай, поделишься ими, а? Мне хотя бы одного из этих ублюдков, больше не надо!       — Бери сколько хочешь, но протоколы допросов мне на стол, — отрезал я. У меня не было никакого желания препираться с этим недоразвитым. Я хотел стоять и слушать возникшую Великую Тишину, которая обволакивала меня, будто мягкое и тяжёлое одеяло.       Слепонемоглухота. Тифлосурдия. Ломающее, болезненное ощущение свободы и одиночества во всем огромном мире. Страх вкупе с отдохновением.       — М... Малфой? — опасливо и бережно ввинтился в мою тишину Корнер. Мне очень не хотелось ему отвечать, но я ответил.       — Спасибо, Корнер. Слушай, если не трудно, осмотри Нотта. У него лёгкие не в порядке.       — Посмотрю, — кивнул Корнер. — Но можно мне тогда тоже просьбу? Мне нужен пропуск в Главную библиотеку, по работе.       — Приходи в понедельник, обсудим, — отмахнулся я. Мне сейчас было безразлично всё вокруг меня. Слушать тишину, растворяться в ней, становиться ее утопленником по своему желанию. Раздави меня, тишина, сожри с костями.       Я убил в очередной раз. Я убийца и душегуб, тишина. Накажи и одновременно вознагради меня своим безмолвием.       — Спасибо, Драко... — вдруг сказала мне тишина и мягко обвила меня сзади. По телу словно пробежал электрический ток, но очень мягкий и расслабляющий.       — Грейнджер, ты сдурела? — прошептал я, мысленно думая лишь о том, чтобы она меня не отпускала. — А если...       — Никто не увидит, — ласково шепнула Гермиона и поцеловала меня в шею. — Трупы уже вынесли. Я буквально на пять секунд, просто отблагодарить тебя, мой герой...       Да уж, хорош герой, блять. Прожженный жизнью насквозь государственный каратель с вдребезги разбитыми надеждами, затяжной депрессией и ненавистью ко всему на земле, в первую очередь - к себе. Жидкие аплодисменты и орден сутулого с закруткой на спине такому герою. Ура, ура, ура.       — Драко, — нежные, грациозные пальцы Гермионы зарылись в мою отросшую шевелюру. Очередной поцелуй в шею, очередная мягкая дрожь по телу. Грейнджер, прекращай (на самом деле не смей прекращать), — я видела человека... Он...       — Не сейчас, Гермиона, — наконец смог я преодолеть свое молчаливое, приятное в своей естественности смущение и назвать ее по имени, —Давай я приду к тебе сегодня вечером или завтра утром, и там мы все обсудим. Я боюсь, что...       — Я наложила на магазин мощную иллюзию, — призналась Гермиона. — Если кто-то зайдёт, он увидит, что ты меня просто допрашиваешь.       Умничка ты моя, чародейка ты моя гениальная. На что только не идёшь, чтобы поймать падающего в бездну собственных грехов меня...       Si vis pacem, para bellum. Хочешь мира — готовься к войне.       Но готовиться к войне и в принципе воевать лично я готов только ради моих близких и в частности ради Неё. А остальное пусть огнём горит. Так будет ярче дорога впереди.       — Тогда постой так еще немного, Гермиона, — попросил я. — Раздели со мной эту гребаную тишину. Ее чересчур много для меня одного.       В осколках стекла плясало холодное солнце осени. Надо мной висела Великая Тишина, пугающая и расслабляющая одновременно, а рядом была моя Грейнджер. Для ощущения разливающегося по сердцу тепла нынче дефицитного простого счастья, когда можно ненадолго перестать готовиться к войне ради какого-то мира и передохнуть, мне, Драко Малфою, этих двух переменных вполне достаточно.       Прости меня, Парвати. Или в том метро всё-таки была Падма?