Глава 2

За тридцать восемь лет до происходящего, Датомир Не находись в пещере кроме них несколько совсем старых ведьм, полуслепых, полуглухих, однако ещё чувствующих колебания Силы, ей было бы куда легче дышать. Неважно, сколько лет женщине, которую вызывает на серьёзный разговор строгая мать — будет холодеть внутри как в детстве, так и в зрелости. Особенно когда твоей матери слушается всё твоё племя, а ты готовишься возразить. - Не заставляй меня повторять ещё раз. Тебе пришла пора выбрать мужчину для первых родов. Что бы сейчас Кайсина ни ответила, чувствовалось: Мать не услышит. Но сдаваться сразу тоже не хотелось, как бы ни было безысходно её положение. - Ты сама всегда готовила меня скорее к бою, чем к материнству, - это была чистая правда: сильной, ловкой, достаточно рослой дочери Талзин долго, до старшего отрочества позволяла лазать по горам, охотиться, оставаться в дозоре, чтобы отстреляться от хищников. — Я всего лишь не хочу стать дурной матерью. - Ребёнка растит племя, - Мать едва различимо подняла подбородок. — Никто не спросит с тебя больше, чем ты должна остальным. Голод унёс жизни слишком многих младенцев-мальчиков. Нам нужны воины, единственным долгом которых будет защищать нас. Разменять тобою бой я не имею права, но и отсиживаться в углу, когда племя в опасности, мои дочери не будут. - Но ведь… - К тому же, Дарша, хоть и младшая из вас, успела родить. Конечно, оставшийся жалкий аргумент Мать моментально обернула против неё. Кайсина расправила плечи, хоть больше всего сейчас она жаждала сжаться, исчезнуть. Не брать на себя обязанностей, которых так надеялась избежать — всего лишь миг длилось это желание, его сменил едва сдерживаемый гнев. - Неужели настал час, когда каждой обязательно приводить в мир ребёнка? — она бесстрашно, ведь, право, боязнь сейчас только помешала бы, встретилась с Матерью взглядом. — Я прошу тебя, дай мне любую другую повинность. Прикажи мне не вылезать из дежурств, заготовить мяса и собрать плодов на год, на несколько лет, или взять под опеку, если так хочешь, всех новорожденных, что появятся у Сестёр. Что угодно мне не будет в тягость. - Почему? Ответь мне, чем тебя пугает родить ребёнка? Думаешь, я оставлю тебя в такое время? Или другие не протянут руку? Никогда, никому из Сестёр я не позволю свалить все тяготы на кого-то одну. Когда этого требуют обстоятельства — да, все здоровые взрослые женщины должны стать матерями. И ты подходишь для материнства лучше прочих. Это не самое трудное, на что может понадобиться пойти. Ты, верно, не помнишь… Талзин смежила веки, отвернулась от дочери. Сложила руки за спиной. Спокойно. То, чем она собиралась поделиться, не вызывало у неё никакого трепета. - Встать во главе поселения может лишь мать, принесшая в мир троих детей, - она отошла к середине пещеры. Тронула наверняка очень холодный котёл: зелий не варили больше недели. — Ты моя первая дочь, Дарша — вторая, а задумывалась ли ты хоть раз, почему вас только двое? Ответов она не ждала. Кайсина и не собиралась перебивать. Ей захотелось тоже вложить ладонь в ладонь, но, пожалуй, Мать и это сейчас восприняла бы за неповиновение. К чему сердить главную, если твоя судьба решена? - Тогда наступила одна из страшнейших засух, какие вообще случались на Датомире, - начало истории Талзин намеренно опустила. — Перед всеми, у кого были сыновья младше трёх лет и хотя бы ещё одна дочь старше двенадцати, встал выбор. Необходимый, но непростой. Или отправить на добычу воды дочь — не к равнинным рекам, а глубоко в горы, откуда и взрослые женщины, да не все и мужчины возвращались живыми, или избавить племя от необходимости выделять порцию воды для младенца. Я взяла на себя руководство только-только и не имела права отказаться от жертвы. Тебе было около пятнадцати, а силой и гибкостью ты превосходила многих взрослых Сестёр. Казалось, я первая должна была поднять руку за твоё нахождение в отряде. Верно? Предплечья начали мёрзнуть. Кайсина понимала, к чему идёт разговор. - В ночь, когда настала моя очередь решать, я отнесла вашего брата к ближайшему обрыву. Через несколько часов, на рассвете, я вернулась туда ещё раз, зная, что не поменяю своего выбора — нет, дитя моё. В надежде увидеть пустую тряпицу, в которой я положила его на скалу. Сила не была ко мне милостива: я нашла ещё не голые кости, над которыми кружили хищные птицы. Я заставила себя ждать, пока они догладывали мясо, кожу. Глаза, должно быть, выклевали незадолго до моего появления. Я смотрела до тех пор, пока не взошло солнце, чтобы запомнить навсегда, на что должна готова пойти та, что зовёт себя Матерью. Он не умел даже садиться сам, а ты, Кайсина, и твоя сестра, успели прожить достаточно… Дочь пропустила момент, когда Талзин зашла ей за спину, и вздрогнула. - Однажды я выбрала твою жизнь, а не девять с половиной месяцев потраченной в муках своей, - никакой печали не было в голосе верховной ведьмы, только жёсткость. — Теперь ты не имеешь права от жизни отказываться. От всех её аспектов. Ступай в жилые комнаты и как следует выспись, Отбор начнётся завтра после полудня. Ты должна будешь найти среди мужчин способного передать нужные качества. Обращай внимания на крепких, жилистых. Поджарых. Не обязательно приятных лицом. Ведь ты, моя бесценная дочь, уже сама хороша как лучшее из заклинаний, созданных мудрейшими… Только тогда Кайсина вспомнила о старухах-колдуньях, молчащих по углам. От них, конечно, больше ничего и не требовалось, кроме как ворожить. До последних дней без остатка отдавать себя клану, чтобы потом, умерев, передать своё дело другим. Может, более счастливым, чем старшая дочь главы, перенимающая на себя материнский долг? Дарша не успела глубоко заснуть. Она так и не попросила Сестёр-мастериц сколотить для неё детский лежачок с широкими бортами — укладывала крохотного сына рядом с собою, бережно держа мягкой, пористой полной рукой. Кайсина задержала шаг, первую секунду опасаясь разбудить племянника, но злость перевесила, и она наступила в полную силу, затем и дверью хлопнула без сожаления. Бесконечно сердечная сестра на её выходку не обратила внимания. Дарша вообще никогда не злилась, не проявляла никакой агрессии, не спорила, не возражала. Матери даже не пришлось требовать с неё исполнения долга: женщина могла присматриваться к Отбору с двадцати двух лет, большинство Сестёр ждали двадцати пяти или даже двадцати восьми, а Дарша получила от Матери благословение ровно к двадцати двум и сразу нашла подходящего среди Братьев. Она, кажется, любила всех и сочувствовала всем, и даже сейчас, разгневанная, Кайсина не посмела бы ранить её горькой правдой об утерянном младшем брате. Хоть от желания рассказать сводило горло. Дарша села на её кровать. Наклонила голову, спрашивая, можно ли уложить Велиса. Кайсина коротко кивнула, позволила обнять себя за плечо. Тёплые и влажные от полусна предплечье, локоть, ладонь сестры сразу после сухости материнских заставили Кайсину чувствовать себя ещё чужероднее всей обстановке, но, право, Дарша собиралась лишь утешить. - Ты сама увидишь, - что за манера начинать с середины, проклятье! — Зачатие и беременность волнительны, но не страшны. Ты, скорее всего, почувствуешь и удовольствие. А если сама нет, то я всегда буду рядом, чтобы тебя не тревожила твоя тяжесть. Мы вместе подучимся варить облегчающие эликсиры. Я обещаю держать обе твои руки, пока ты будешь рожать. Я упрошу Мать, чтобы другие не подходили, знаю же, что ты не хотела бы. Я буду оберегать его, чтобы ты высыпалась и не мучилась головой. Так же, как ты присматриваешь за Велисом, со всею любовью. Так ты сама, если даже сразу не полюбишь ребёнка, сможешь со временем… Нет, на этот раз от её увещеваний Кайсине стало приторно. Старшая сестра решительно сбросила мягкую руку, поднимаясь с постели. Ей перестало хватать воздуха, внезапно ставшего сухим и бедным. Дарша никогда, кроме зимних месяцев, не прикрывала окна, вечно боясь перегреться… - Я его не полюблю, - ведьма помотала головой, словно отгоняя от себя надоедливую мошкару. — Невозможно любить того, кого тебе навязали. Я не хочу становиться матерью. Не хочу полнеть, не хочу переживать головокружений, не хочу терпеть боль, если это не боль от ран в поединке, а главное — не хочу повода хоть за кого-нибудь беспокоиться по собственной вине. Я не создана для этого, слышишь? Ты это сама знаешь. Не может быть у одной матери одинаковых детей. Вот и мы с тобою совершенно разные. И что по душе тебе, от того меня тошнит ещё загодя. Я буду покорна, но никогда не стану любить своих сыновей. Тем для них и лучше, впрочем. Смогу отпустить, когда придёт время. Это ты будешь рыдать, как ему исполнится шесть, хотя, наверное, оттянешь до восьми лет, только бы не отдавать. И это я буду держать тебя, когда побежишь за наставником. - А если у тебя девочка родится? — Дарша, кажется, опять не обиделась на её едкую речь. — Благословение для любой из нас. - Не родится, - Кайсина тихо, без лишних чувств усмехнулась. — Сама посуди. У нас две тётки, у каждой из них рождались лишь дочери и от матери выж… получились мы с тобой. Ты принесла сына. Так уж повелось: не будет ни у меня, ни у тебя ни дочерей, ни внучек. Должно пройти два поколения, чтобы рождались девочки, и ещё два, чтобы появлялись сыновья. Это наша судьба, Дарша. Значит, я к ней и вправду готова лучше тебя. Только от этого не легче. Она потянулась к окну и без сожаления дёрнула крючок, приваренный к металлическому низу поднятой вверх заслонки. Дарша прокашлялась. - Я не смогу ничего материнского испытать к этому ребёнку, - не с неприязнью, а почти с гордостью Кайсина чувствовала в себе тот же крепкий стержень, что и в Матери. — Но если его у меня вытребовали, пусть никто и никогда его не любит. Раз нужен для служения, пусть всю жизнь и служит тем, кому будет суждено! Любовь тому лишь помеха. - Что ты! — сестра обеспокоенно поднялась с кровати. Жёсткая циновка подвинулась под босою ногой, от скрипа маленький Велис залепетал во сне. — Это страшное проклятие, опомнись! Ты себя считаешь не самой сильной ворожеёй, но сломать судьбу можно и без всякого зелья! - А мне плевать, - буря в душе начала понемногу успокаиваться. Ради этого покоя старшая сестра сейчас, кажется, была готова проклясть хоть целое поселение. — Мне нет и не будет ни до него, ни до каких плотских удовольствий дела. Сделать как Мать велит — пожалуй, это я выдержу. Но пусть при мне никогда не будет сына, к которому моё нутро потеплеет. Матери нужна сильная дочь, хотя бы одна. Она вскоре это поймёт. Дарша ничего ей не отвечала: она поскорее подняла Велиса с постели сестры и уселась с ним к себе, баюкая. Мальчонка вот-вот и заскулил бы, так остро ощущалось напряжение в крохотном помещении. - Слабость уничтожит меня, моё естество, - Кайсина не была уверена, что сказала это вслух. — Никто из вас не слышит меня — останусь хоть сама себе верна. И если найдётся такой, кто пошатнёт мою веру в свою целостность такой, какая я есть, без притворства, так я убью его раньше, чем подойдёт достаточно близко. И да будет так всё, чего я пожелала. Далеко в горах раскатился гром. Не первый в этом году, но, подумалось обеим ведьмам, особо звучный, долгий и глубокий.

***

Сейчас, Мандалор Дэйлари всё откладывала свою идею посетить казармы, где располагался вверенный ей отряд. Может, потому что в соседнем помещении жили отцовские коммандос. Как ни заверяли Бирш, да и давно понявший характер всех членов отряда Ферал, что солдаты в её сторону мысли дурной не допустят, свежа была память о Занбаре и смертельном бое с несколькими простыми воинами. Думать о чести ей, не привыкшей никому доверять большую часть прожитых лет, оставалось тяжело. Катер, который вёл дроид, — Дэйлари настояла, не готовая ни сама вести, ни положиться сегодня на всё-таки ещё приходившего в себя после травм адъютанта, — остановился невдалеке от здания с редкими окнами, зато мощёной стеклом крышей. Промелькнуло в голове: света достаточно, чтобы не пришлось напрягать электроузлы, да и к чему он почти не бывающим в своей ставке бойцам. Надолго в казармах оставались раненые или отдыхающие после внеочередных дежурств и распоряжений. Однако здание казалось очень просторным для нескольких десятков солдат. Дэйлари получила ответ, не успев задать вопроса. Пока они выгружались (Бирш придержал для неё тугую дверцу катера), спустился широкий лифт с пятого, последнего этажа здания. Первым на солнце вышел высокий, прямой, заметно старше большинства дозоровцев мужчина в полном обмундировании, но без джетпака и шлема. За ним из лифта посыпались, словно горошины из стручка, ребята десяти-двенадцати лет в облегчённой форме, все аккуратно стриженные, с воодушевлением в глазах. Однако стоило их провожатому поднять руку ладонью вверх, как пареньки выстроились в линию без лишних движений. Последним, на миг задерживаясь, выпрямился пацанёнок невысокого роста с глубоким тёмным взглядом — Дэйлари сразу отметила, печальным и задумчивым, не столь беззаботным, как у товарищей. Старший боец не сделал ему замечания, не посмотрел строго, не выделил вообще, а обернулся к прибывшим и скомандовал: - Поприветствовать командира! - Здравия и процветания командиру отряда особого назначения! — отчеканили ребята, вскидывая руки к вискам. Дэйлари с удовольствием поняла, что формальности больше не дёргают ничего внутри, обменялась рукопожатием со старшим бойцом и поинтересовалась: - Кто такие? Раньше не видела, чтобы при Дозоре находились дети. - Находились. Хорошее слово, командир, - дозоровец наметил улыбку. — Они буквально найдёныши, Дозор каждого из них встретил в разных уголках Галактики в одинаково отчаянном положении. Бросить в беде ребёнка непозволительно. Мы принимаем таких в свои ряды и даём шанс не только на жизнь под защитой сейчас, но и на надёжное будущее. Найдёныши не живут здесь постоянно, их дом — Боевой корпус на Конкордии. По распоряжению самого Мандалора детей погруппно разрешили привозить в Сандари на экскурсии и специальные тренировки. Сегодня очередь этой дюжины. Дозор стремится вложить в своих наследников всё, чтобы они росли настоящими воинами. - Благородно, - Дэйлари заметила, умный солдат не упомянул участие предыдущего лидера, хотя, возможно, забирать сирот под крыло он придумал или активно поддерживал, кто знает? — Куда направляетесь с отрядом, боец? - Согласно распорядку, на тренировку меткости и после того на скоростное плавание, - сопровождающий обернулся к мальчишкам на секунду, убеждаясь, что никто не пошевелился до разрешения. — Вольно. Отправляйтесь в машину, занимайте места и ждите. Не болтать! Я буду сразу за вами. "Ага, - Дэйлари скосила взгляд, - намекает, что и мне не надо его забалтывать и сбивать с графика. Ловко придумано, конечно. Бирша ведь в своё время тоже так отыскали, обогрели. Обучили всему. Дали смысл. Подумать так, может, и не худший исход? Они ведь не форсы, ни в одном не чувствую присутствия Силы. В Галактике ни года не было спокойно по-настоящему, долго ли ребёнку погибнуть?" Ребята поспешили к откатившемуся трапу новенького корабля на пятнадцать сидений. Парень с печальными глазами шёл последним. Он понурился, смотрел в землю. Ожидал выговора? Сердца кольнуло по очереди, и вот уже Дэйлари перегородила ему дорогу, сложила руки на груди. Мальчик остановился, выпрямился ещё твёрже, чем только что на приветствии. Попытался скрыть страх в глазах. Не вышло. - Как твоё имя, курсант? — Дэйлари сама удивилась, насколько спокойно, глубоко прозвучал её голос. Мальчик пожевал губу. Совсем мелкий, ещё не сошла мягкость ни со щёк, ни с пальцев — и всё же тревога, растерянность, исходящие от него, заметно улеглись. Полукровка запоздало подумала: не от гордости ли, что к нему обратилось какое-никакое командование? Тем более, соотрядцы мальчика облепили вход на корабль и вовсю наблюдали. - Дин Джарин, командир, - неожиданно низким тоном отозвался паренёк. - Откуда ты родом? Близкие есть? - Ак-Ветина. Родителей в живых нет, - надо же, не стал отвечать, что ближе всех ему новые товарищи или кто-то из воспитателей. Но Дэйлари мысленно ругнула себя за вопрос: губа у мальчика дрогнула. - Твою потерю я понимаю и сочувствую ей, - нужные слова нашлись почти сразу. — И мне есть чем помочь тебе её преодолеть. Со временем, если ты будешь достаточно стоек, поймёшь: у тебя всегда будет надёжный союзник и друг — ты сам. Постарайся не предавать себя, не ставить себя выше других без основания, слушать наставников и понимать их. Рана не пропадёт, врать не буду. Просто старайся расти быстрее, чем растёт боль в грудине. Так будет шанс победить. Она положила обе ладони Дину на плечи. Сжала, но не слишком крепко. - Ты равно наследник мандалорской чести и сам по себе ценный разумный. Не забывай ни о том, ни о другом. - Есть, командир! — мальчик куда смелее отдал честь. Глаза его заблестели, но там не было слёз. Ни радости, ни больше волнения: так дети смотрят, когда слышат что-нибудь, во что могут верить. Дэйлари запоздало отступила на шаг. - Вольно. Беги к соотрядцам. Дин, совершенно не по-военному быстро мотая головой, умчался в сторону корабля. Непроизвольно скрестил руки на груди, касаясь плеч. Дэйлари переглянулась с до сих пор ждущим у катера Биршем и попятилась ещё: к ней подошёл сопровождающий юного отряда. Коротко кивнул. - Спасибо, командир. Хоть он не сказал вам большего, чем положено по уставу, уверяю, я впервые слышу в голосе Дина жизнь. Не знаю, что с ним именно произошло, я не нахожусь при этой группе постоянно, а сам он ни с кем не делится. Очень замкнутый. - Таким и должен быть хороший солдат? — печально спросила Дэйлари. Дозоровец чуть наклонил голову, опять пряча улыбку: - Вы правильно дали наставление мальчонке. Он человек, не только воин. Возможно, особо тонко чувствующий человек, пусть и пытается это скрыть. Одной Силе ведомо, как это проявится в его будущем. Станем наблюдать. Разрешаете отбыть? Дэйлари подняла голову для кивка, но прежде него опять пожала солдату руку. Крепче прошлого раза. В том числе чтобы согнать скользкую мысль: найди её в своё время подобная боевая организация, была бы она благодарна за кров, пищу и защиту? Осталась бы среди кого-то вроде дозоровцев. Нет, наверное. В отличие от обездоленных найдёнышей, ей всегда было за что держаться. - Пойдём внутрь? — как нельзя кстати подошёл Бирш. — Наш отряд, конечно, будет рад передохнуть пару лишних минут, но через два часа вступать на дежурство, лучше успеть вернуться на пост немного заранее. - Так и поступим, - Дэйлари провожала взглядом отлетающий корабль. Будущие мандалорцы собрались у иллюминатора, находящегося в хвосте, и во все глаза любовались столицей с высоты. — Как ты думаешь, командование разрешит сводить двенадцать проглотов в нашу закусочную? С дядюшкой я бы обговорила. - Их гораздо больше, - напомнил Бирш. Дэйлари обеспокоенно обняла себя за локти, но адъютант тут же позволил себе хитрую улыбку. — И всех, кто в первый или второй раз прибывает в Сандари, туда обязательно возят на обед. Ваш дядя сам об этом распорядился.

***

Сатин отвернулась к стене. Укрылась по подбородок новым одеялом, помягче предыдущего, потёрла шею сзади, под загривком: там замочек колье успел ей натереть. Вчера днём Ферал прошёл мимо её камеры, лишь коротко взглянул — не на саму герцогиню, на обстановку. К вечеру дежурные вместе с ужином принесли ей свежее одеяло взамен уже пропотевшего, на этот раз ещё большее в ширину, под ним поместились бы трое комплекции Сатин. Под одеялом было так уютно, что ещё несколько секунд герцогиня пряталась под ним от другого подарка, наверняка кое на что намекающего, и ей невыносимо было бы думать об этом. Солдат не понёс сам крохотную вазочку с замершей в ней лиловой речной лилией. Редкое растение, даже до трагедии, превратившей планету в безжизненную пустыню, лилии не разрешалось собирать без специального распоряжения; теперь же их растили в специальных оранжереях, без серьёзных успехов пытаясь спасти от вымирания. Впрочем, Сатин не столь вольное обращения с нежным, почти ушедшим в историю цветком взволновало до глубины души. На ветке было два бутона: один распустился, лепестки, влажные ещё, пушистые изнутри, выглядели живыми, прищурься и разглядишь, как дышат. Второй бутон, зелёный снизу, но набравший цвета к краям, прятался под первым, почти прижимаясь чашелистиками к распустившемуся цветку. Словно искал убежища, защиты. Проклятый забрак, право, проявил бы милосердие, положа к цветку какую-нибудь записку, хоть в пару слов. Но нет, он оставил герцогиню в неведении, вынудил прокручивать в сознании варианты, лишь бы не думать о том, что упорно просился вперёд, казался правильнее остальных. Как пытались выжить, снова цвести речные лилии, так она сама из последних сил держалась здесь, ни в чём уже не уверенная. Внизу живота неприятно потянуло. Сатин, пользуясь тем, что под одеялом можно спрятаться, будто в пещере, поджала колени к груди, коротко вздохнула. Значит, прошло ещё несколько недель. И если она хоть попытается сорваться со своего стебелька — немедленно погибнет. Впервые за много дней герцогиня почувствовала настоящую злость. На себя саму.

***

- Тебе точно не нужно завтра никуда рано? Маленькая круглая платформа портативной кафомашины отделилась от основы, поехала по пологой крыше, подрагивая на швах, и оставила у ног Ра'он круглый бокал чёрного кафа со свежей густой сливочной пеной. Саваж запоздало покачал головой. Ра'он увидела, но всё равно нахмурила брови: - А тебе каф? Где твоя порция? - Я не пью никакой. Горько. Унге взяла бокал обеими руками. Ночь выдалась не холодная, оделись они оба предусмотрительно и не сговариваясь в свободные, плотные, очень мягкие вещи схожих светлых тонов, и если Ра'он под туникой и брюками скрылась вся, даже капюшон с отверстиями для рогов сняла лишь недавно, расслабившись, как в шатре, то Саваж, казалось, напряжён до сих пор в совершенно не колючей, не обтягивающей рубашке и таких же бесконечных (но, видит Сила, ему ещё чуть-чуть и коротковатых бы) штанах с кожаными подшивками снизу. С рукавами, поджимающими предплечье и протез, даже не попытался смириться, сразу расщёлкнул все кнопки, и лёгкие лоскуты, налетая, то и дело трепал ветер. Он словно до сих пор отвыкал хотя бы иногда переодеваться из брони. Должно быть, дискомфорт тоже передавался по воздуху. Иначе почему Ра'он не торопилась начинать свой каф? - Что же ты любишь пить? Мы об этом… никогда не говорили. - Я не разбираюсь, что есть, то пусть и будет, - забрак не раздумывал долго. — Там, откуда я, пьют или воду, или чистую воду. Больным дают отвары из ягод, но они чаще всего почти безвкусные. - А здесь… - Ничего не поменялось. Всё, кроме воды, или горькое, или приторное. Переживу. Ра'он поёжилась, отвернулась. Ветер сдул часть пенной шапочки на крышу, но она не обратила внимания. Прошептала чуть слышно: - Обладать таким тонким вкусом, чтобы не найти ничего по вкусу себе. Нет, так не годится. Она не предложила свой бокал, вместо этого в пару глотков выпила и решительно направилась к кафомашине. Перебрала пальцами по сенсорам, меняя программу. Подставила два бокала, свой и свежий. Саваж внимательно наблюдал. Не из интереса, а от внезапного волнения. Крыша неровная, этаж очень высокий, как бы не потеряла равновесие. Зачем он вообще пригласил её сюда… Ра'он уселась назад, заминая под себя тунику. Себе взяла прежний бокал, с чистым кафом, а забраку протянула высокий свежий. Нежной радужной плёнкой в нём переливалось… обыкновенное молоко. - Пополам, - улыбнулась унге очень добро, бесхитростно. — Я могу пить и такой. Конечно, Саваж сразу перехватил её ношу. Заставил себя не цепляться за бокал когтями, чтобы не расколоть. Проговорил, словно не понимая: - Я взрослый мужчина, разве мне можно пить… - На этой земле и со мною — да, можно, - перебила Ра'он строже. — Ты ни у кого его не отнял, пробуй спокойно. Если я правильно поняла, вряд ли ты помнишь его вкус. Узнавай заново. Откуда бы было ей знать, что так и есть? Что, более того, чужой волей Саваж навсегда лишился воспоминаний и о том, почему уже к шести годам мать почти перестала приносить домой порцию молока для него? Забрак тронул губами самый край, всё ещё не уверенный. - Всё тебе, - оказалось, Ра'он всё это время буравила его взглядом, и заставлять её ждать было бы совсем глупо и гадко. На несколько секунд потеплел даже ветер вокруг них, запахло свежей травой, едва уловимо чем-то сладким и, кто бы мог подумать, разгорячённой кожей. Секунду спустя его собственной кожи, живой руки повыше запястья, коснулись влажные пальцы. Унге ничего не спросила, только голову задрала, высоко, но не неудобно, он чувствовал. - Странно, непривычно, - резюмировал Опресс, всё ещё держа стакан у рта: казалось, поставь, и чудесное ощущение исчезнет навсегда. — Когда готовишь и пробуешь, другое на вкус. Внутренний импульс толкнул его куда-то в грудину. Больно, но дымка в сознании рассеялась на миг. - Хочется ещё. - Сейчас будет, - Ра'он, поднимаясь, упёрлась ему в плечи. Словно собралась не дать встать. Край туники мазнул Саважу по запястью, там же, где секунду назад тронула мягкая рука. Этот жест ни за что бы не удержал кого-то вдвое менее сильного, но, внимая ему, забрак замер на месте. — Я принесу, а потом, если хочешь, можем вместе помолчать. Вижу, тебе тяжко говорить. До сих пор. Не укор, не обида: возвратившись с молоком, к запаху которого теперь примешался какой-то ореховый, унге села поближе, под живую руку. Опёрлась о крышу свободной ладонью, давая шанс передумать, но Саваж не двигался, и через секунду его боку стало тепло и почти не тяжело, совсем другое ощущение. То, как Ра'он прижалась, не было похоже ни на чьи прикосновения в его жизни. Приходилось сталкиваться в бою или в братском приветствии, укрывать от холода в объятиях Ферала и кузенов. Держать Мола на отцепившейся капсуле "Одиночки", оберегая его жизнь, пока собственной в теле осталось не так уж много. Сейчас от кого-то под боком было… приятно. Ра'он наклонила было голову — не задеть рогами ему подбородок. Саваж кивнул так, чтобы она почувствовала, на миг прижавшись к острию рога горлом. Под рукой, под туникой её на миг пробила какая-то необъяснимая дрожь, но Сила, окутавшая их обоих вместо плаща, подсказывала: Ра'он сейчас тоже хорошо. Лучше, чем когда сидели поодиночке. Закат уступил место звёздам полностью, погасли многие огни, когда она всё-таки первой спросила: - Почему ты так часто настороже? Чем я тебя пугаю? - Я никого не боюсь, - Саваж бездумно тряхнул стакан. Молока осталось на самом дне. — Кроме себя самого. Только себя мне и надо держать на прицеле. - Ты самый сдержанный разумный из всех, кого я встречала, - унге хотела усмехнуться и не позволила себе этого. — С тобою сравнится разве что моя тётушка, но её обязывает, как бы сказать, должность. Большие возможности, большая ответственность. - Всё так, - кивнуть значило бы заставить её менять позу, а Ра'он очень уж уютно устроилась в объятиях. Даже рука почти не затекла, чего шевелиться? — У меня больше нет права не быть сдержанным. Если я не справлюсь, я опять кому-нибудь наврежу. Тем, кто не даёт никакого повода. Магии… кхм, моим возможностям всё равно, они мною управляют, не наоборот. Уже случилось. С братом, с племянницей. Чем следующей будешь ты, лучше мне сразу пробить себе оба сердца собственными рогами. - Не выйдет, - Ра'он бережно дождалась конца фразы. Закусила губу и больше не шевелилась. Однако ей не было и страшно, страх бы Сила ему тоже передала. - Если однажды тебе станет страшно со мной, у тебя хороши и свои рога, - забрак был абсолютно серьёзен. — Не теряйся, бей без сожаления. - Я не собираюсь… - Красивая получится смерть, - очень расслабленно вдруг перебил её Саваж. — Правильная. На Датомире для мужчины честь погибнуть от рук… рогов там нет… женщины, которая выбрала его. - Давай оба постараемся этого избежать, - Ра'он нервно хохотнула. Высвободилась из-под руки. Саваж задержал дыхание, но она всего лишь захотела всласть потянуться и глотнуть ещё кафа, остывшего и густого на дне. — Выбрала для чего? - Для зачатия. Он ещё на середине слова пожалел, что не подобрал более расплывчатого ответа. Ра'он закашлялась, брызги кафа полетели во все стороны, особо крупный повис и потёк по полочке рубашки. Не желая встречаться с нею взглядом сразу, Саваж принялся остервенело оттирать каф, будто то были яд или кислота. - Перепачкала тебя? — Ра'он прокашлялась без тени смущения. — Прости, но ты меня тоже вывел из равновесия. Знаешь ли, на большинстве планет женщину сначала спрашивают, хочет ли она детей! Так, к сведению! - Нет, ты не поняла, - бурая полоса, наверное, осталась навсегда. Напоминанием, как он был неосторожен. — Так и у нас. Ни один мужчина не посмеет коснуться женщины без спроса, иначе погибнет мучительной смертью. - А если ему разрешили и всё случилось, всё равно погибнет? — унге казалась сбитой с толку. - Это совсем другое. Умереть из-за собственной подлости или с честью выполнив долг — разные вещи. Ра'он замолчала тоже. Куда более удачно, чем Саваж, стёрла брызги с подбородка, с воротника. Салфетка прошлась по хорникуле ключичного рога, скользнула под ворот, и забраку вдруг стало душно: на миг из-под туники показалась чашечка безремневого белья. Он даже не успел рассмотреть, какого цвета, из какого материала — стиснул веки до боли. - Тогда на Датомире я ни за что бы тебя не выбрала, - решительно заявила Ра'он, откладывая салфетку прочь. Перебить волнение Саважу сейчас могла бы достаточно острая боль: от клинка, ножа, от молнии, наконец. Но и такая немного помогла. Забрак горько ухмыльнулся. - Ты была бы права. Там осталось много мужчин моложе, спокойнее. Ни перед кем не имеющих никаких долгов. Достойнее… того, чтобы стать твоими. - Да нет же! — похоже, она тоже запереживала: поднялась, пошатываясь, на ноги, обняла себя за предплечья. — Не из-за этого. Как можно убить того, кого ты выбрала? Я предпочла бы остаться в одиночестве. Расправляться с мужчиной, который дорог, мне не по силам. Любовалась бы издалека. За это ведь не наказывают? "Дорог"… Честное слово, он поднялся сам и придержал Ра'он за предплечья только опасаясь высоты. Унге задрала голову, пытаясь поймать взгляд Саважа. Рога натянули, грозя порвать, рубашку на груди. - Поэтому я говорил тебе, что сам едва не стал убийцей своих родных, - забрак трижды прочистил горло. Голос не слушался. — Ты должна знать обо мне такое, Ра'он, прежде чем делать выбор. Любой. Какого ты хатта ведёшь себя так, будто не услышала? И добавил, удивляясь собственной догадке: - Хочешь сказать, ты не боишься смерти? Ра'он положила на его ладони свои, и Саваж ослабил хват, не зная, поддержки она ищет или хочет отстраниться. Ра'он лишь повернулась, чтобы не упираться рогами, и спокойно ответила: - Не боюсь. Я представляю себе, кто ты такой, это раз. Бывают разумные похуже, будь уверен. В каждой семье случаются неприятности, иногда такие, что проще было бы кому-то одному и умереть, это два. Не лучше, именно легче. Уже потому смерть — не самое ужасное на свете. Ветер налетел с новой силой, заставив затрепетать полы одежды их обоих. Вокруг них, вспомнилось Саважу, нет огней, зато он сам в светлом, Ра'он в светлом — случайный путник, может, решит, будто кто-то навесил два развевающихся флага. В честь чего? Задумается ли? - Ужаснее, чем умереть, не жить, пока ты ходишь по земле, - тон Ра'он показался ему мрачнее чем когда-либо. — Неважно, по какой земле. Мне отчего-то кажется, что ты понимаешь. Значит, мне нельзя тебя судить. Ты ведь тоже не знаешь, кто я. Что успела натворить, пока живу, я. Можно быть уверенной только в одном… сядем? Молоко в кафомашине кончилось. Унге заметила это и не сделала новую порцию себе самой. Даже тёмного, а ведь ей, видит Сила, горячее сейчас бы не помешало. - Хорошо, что мы встретились здесь. Поверь, на Унгассе тоже с созданием семьи, союзами, зачатием и выборами партнёра не всё так просто. Хочешь послушать? Единственное, чего Саважу на самом деле сейчас хотелось, так чтобы Ра'он не лгала. Она ведь совершенно не глупа, умнее и внимательнее слишком многих, кого он встречал. Может, этим разговором она предлагала своё доверие? Без которого не имеет смысла дальше отнимать её время, верно? К тому же, слушать Опресс явно научился за всю жизнь лучше, чем говорить. Предстояло этим в очередной раз воспользоваться. - Во-первых, достойного мужчину там искать никто не стремится — среди унге мужчин вовсе нет. Бывают расы, которые эволюционируют в партеногенетические, а мы такими были всегда, сколько помнит история. Унге может найти себе любимую женщину или стать матерью самостоятельно, если докажет, что намерения совпадают с возможностями. Да, над нами тоже есть контроль. Среда, в которой мы живём, не слишком дружелюбна, перенаселение может погубить всю расу. Однако есть те, кто заинтересовывается мужчинами — мы не находимся в вакууме, представляем себе мир снаружи, многим хочется его исследовать. Для унге любопытство или влечение к мужчине считается неопасным отклонением. Обычно полукровки выживают, но уже не дают потомства. Так Сила оберегает унге от ассимиляции другими расами. - Вы верите в Силу? - Первое, что тебя удивило? Надо же, - Ра'он непонятно как-то заулыбалась. Щёки её тронул лиловый румянец. — Разумеется, верим. Возможно, среди нас есть её адептисс, но унге редко колдуют, слишком многим приходится жертвовать, чтобы сработала магия серьёзнее простых иллюзий. Предпочитаем не заигрывать с высшими материями. А ты хорошо образован, раз так спокойно реагируешь на, буду честной, необычные факты обо… мне. Она села прямее и лицом к лицу с Саважем. Взяла его руку обеими — на этот раз протезированную. - Такая же ласковая, как живая, - невпопад прошептала унге. — Кстати, я тоже думала кое над чем. Можешь не отвечать, если это не моё дело. Почему ты, как я поняла, старший, но… не лидер? На несколько секунд повисла тишина. Забрак уставился в лист кровли на краю крыши, собираясь с мыслями. О форс, месяц своей жизни назад он не задумываясь кому угодно бы так и сказал: не твоё дело! - Потому что так, как есть, единственный правильный вариант. - И тебе никогда не хотелось встать во главе семьи? Не представлял себе такой расклад? Она подняла ладонь, не давая ответить сразу. - Сразу добавлю, для меня это не имеет никакого значения. Я просто, как ты уже понял, из любопытных унге. - Можно занять место другого, - пожал плечами забрак. — Но нет смысла занимать то, что никогда не станет твоим. Поэтому не представлял, нет смысла. - Мудро, - Ра'он прикусила щёку. — Больше не стану поднимать тему, обещаю. Значит, раз Дэйлари никак не может быть дочерью младшего из вас, а тебя она называла дядюшкой… Она вдруг улыбнулась шире каким-то своим мыслям. - Если вдруг мы с тобой однажды точно выберем друг друга, - белые, очень яркие в темноте брови изогнулись как при самой что ни на есть коварной гримасе, — ты тоже обречён стать отцом дочерей. Гены унге всегда побеждают, мы не рожаем мальчиков. Забавно, среди вас нет сестёр, а среди ваших детей не будет братьев. Подумай, готов ли ты на такие жертвы. Ра'он, конечно, шутила, но усмешка её быстро погасла. Одновременно с тем, как Саваж помрачнел сильнее прежнего. Он точно знал, что вот это не сможет ей объяснить, не сейчас. На сегодня хватило откровений. - Для датомирца помочь женщине подарить миру дочь — наоборот, гордость, - всё же возразил забрак, поднимая голову. К счастью, Ра'он, кажется, поняла: не стоит ждать от него неискренних улыбок даже ради чужого спокойствия, и её это полностью устраивало. — Всё равно прости, я забыл, что ты с другой земли и живёшь не по нашим порядкам. Ошибся. - Знаешь, - унге вновь повернулась к нему спиной, но не приблизилась: потёрла почему-то веки и рвано вздохнула, - я тоже несколько раз в жизни крупно ошибалась. Очень крупно. А твоя несдержанность мне почти льстит. Выходит, ты рядом со мной себя отпускаешь? Какая женщина не хочет подобного от настолько стойкого мужчины… Веки Ра'он заблестели. Впрочем, поблёскивали весь вечер, просто он сам лишь сейчас заметил россыпь блёсток от уголков глаз к скулам. Ра'он ни в один свой наряд не забывала добавить хоть немного сияющего блеска. Не резкого. Всегда уместного. Если бы можно было хоть на одну ночь сделать свою жизнь её нарядом? Нет, нет. У него даже с нею не было никакого права на это. Особенно с нею. - И раз уж гордость, - Ра'он снова не позволила Саважу уйти в себя надолго, - есть риск, что тебе всё равно нужна для этого кто-то другая. Потому что моя мать — тоже очень любопытная унге, а отец, кажется, из людей. Но если мы решили некоторые темы отодвинуть, не будем пока об этом переживать?

***

Алмек вышел на площадку перед ангаром, поправил капюшон плаща, прислушиваясь к звукам за спиной. Он привык не оглядываться, делая что-либо втайне от всех: вдруг всё же следят? Не стоит вызывать дополнительных подозрений. Риск пока не оправдал себя. К нему не подлетел какой-нибудь, как премьер ожидал, одноместный катер. За край площадки уцепились жилистые серокожие руки, напряглись, подтягивая высокого, стройного, гибкого неизвестного. Алмек догадливо отошёл ещё глубже в тень: посетитель явно его рассмотрел, не будет искать. Он не прогадал. К нему подошёл и остановился в паре метров, не снимая своего капюшона… забрак. Не слишком похожий на Мандалора и семью: мужчина завязал в узел выбритые до середины головы разноцветные волосы, проморгался, смахнул что-то с крупного татуированного носа, яростно почесал так же плотно забитые веки. Так себя часто ведут только что спавшие. Но этот ведь не мог спать минуту назад?! - Здравствуйте, - очень тихо, тоже будто заспанно, прошелестел забрак из-под своего плаща. — Чтобы развеять ваши сомнения, позвольте сразу вручить часть гонорара. Он передал Алмеку небольшой кейс с кредитками. Облизнул сухие губы. - Отец велел мне выслушать любое ваше решение лично и получить то, о чём шла речь, если решение будет в пользу его предложения. Каков ваш ответ, милорд? Алмек поколебался всего пару секунд. Пожал большую, жёсткую ладонь незнакомца, оставляя в ней микропередатчик. Забрак сунул руку под плащ. Через ткань замигали синие огоньки: он просматривал голограммы одну за одной. Удовлетворённо кивнул. - Я знал, что вы будете благоразумны. Как я вижу, здесь план всех помещений, в том числе и подсобных? - Кроме комнат юной госпожи, - чуть слышно отозвался Алмек. — Ваш отец джентльлорд, он поймёт, почему я так поступил. - Я и сам понимаю. В этих покоях нужды отцу всё равно нет, - забрак спрятал передатчик в нагрудный карман, вместо этого достал свой, побольше, защёлкал кнопками. — Проверьте свой теневой счёт, милорд, остаток появится там через пару минут. И ни о чём не беспокойтесь. Вы никого не предаёте. - Я делаю лучше для Мандалора, так он сказал, - премьер недобро усмехнулся. — Хочу, чтобы вы передали: я уверился в крепком правлении лорда Мола, у меня нет ни к нему, ни к господам, ни к госпоже никаких претензий. Помощь я оказываю не просто другому лидеру, нет. Настоящему аристократу. Буду ждать от него соответственного отношения к моему родовому статусу. - Каждый получит заслуженное, - согласился незнакомец. Широко зевнул, хлопая по рту ладонью. — Мандалору и впрямь стоит чтить своих дворян. Особенно самых достойных. Не упустите день, когда сумеете перевернуть историю, милорд. Мы будем за вами очень внимательно наблюдать. Видит Сила, отец был бесконечно добр, когда выбрал именно его, не другого из сыновей, на остаточные переговоры с Алмеком. Что бы ни чувствовал молодой Шикаройя к Молу, вероотступничество, как и прочие члены клана, он презирал. К слову, скоро у них с нынешним Мандалором, тешил себя надеждой забрак, состоится долгожданный разговор с глазу на глаз. На этот раз его очередь сбивать с ног неожиданными преимуществами. Или воспользоваться ими тоньше, изящнее. Он ещё поразмыслит.

***

За тридцать семь лет до происходящего, Датомир Красное марево перед глазами не помогали рассеять ни аромат зелья, должного успокоить, ни тёплые руки сестры, лежавшие на плечах, пока было невыносимо больно. Лихорадка била всё тело, отзывалось, кажется, даже в волосах, и Кайсина не могла понять: закончилось? Почему тогда никаких звуков, или она оглохла и не слышит ни вдоха, ни плача ребёнка, ни собственного дыхания? Дарша отобрала, хоть и бережно, у лекарши так и молчащего младенца. Так, чтобы Кайсина видела, подошла к ней справа — показать, но сестра уронила голову на другую сторону. Боль сменилась тупой, пульсирующей в голове: проклятье, что он всё молчит? Ведьма чувствовала, живой, движется, дышит, где, наконец, пронзительный вопль? Дать ей понять, что всё закончилось, иначе, кажется, она вот-вот потеряет рассудок. Ей показалось, мальчик открыл рот, но так и не крикнул. Приподнялась занавеска. Помощница лекарши поспешила её отдёрнуть, пропуская Мать. Кайсина лишь на периферии зрения отмечала, как смутилась сестра, как, видя, что родильнице не достаёт ни сил, ни интереса, протянула ребёнка… нет, не бабке. Главной ведьме, уже готовой, похоже, решить его судьбу. "Не завоешь, - со злостью подумала Кайсина, - значит, молчи вечно, чудовище…" Отчего-то вспомнился его отец, но мельком, тенью, силуэтом. Ведьма не назвала бы правильно его имени, не вспомнила бы цвета глаз, самой приметной татуировки, влажным был его рот или сухим. Ребёнок родился тонкогубым. Не по ней. В ребёнке всё сейчас казалось чужеродным, все собственные муки напрасными, собственное отчаяние — убийственным, но только и возможным. Ни любви, ни жалости. Мать настаивала зря. - Нет, - послышалось в такт мыслям Кайсины. — Не тот. - Матушка, - Дарша так и не научилась обращаться, как всем следовало, по статусу, и ей это, конечно же, прощалось, - не может быть, я всё время была здесь, следила. Младенца не могли подменить. - Глупая, беспокойная душа, - Мать снисходительно усмехнулась. — Разумеется, это сын твоей сестры. Но он не тот, кого обещала мне Сила. В нём я не вижу нужного. - Сила в лице того странного незнакомца? — голос Дарши стал вдруг как никогда твёрдым. — Матушка, не смею судить, что у тебя с ним за дела, но пред тобою сын твоей дочери. Благословение Силы. Не отвергай его, прошу, это ведь лишь ребёнок. - О, я и не намерена, - Мать, тоже потеряв к младенцу всякий интерес, поманила лекаршу, уже держащую белёные полоски ткани. — И всё же предсказание пока не сбылось. Он, конечно, неплох и однажды обязательно займёт своё место среди остальных. Три женщины словно оцепенели, когда главная ведьма подошла к совершенно безучастной дочери и оставила на бледном лбу бесстрастный поцелуй. - Благодарю тебя, - кивнула Мать. — Видит богиня, мы с тобою ещё не закончили. Приходи в себя, дитя. Ты лишь начала выполнять свой долг. Оставьте мальчика с ней, ступайте за мной. Помощь вот-вот понадобится ещё двум Сёстрам. Лекарша с помощницей выскользнули за занавеску. Дарша открыла было рот, но Кайсина помахала рукой, едва приподняв её в воздух. - Иди, иди и ты. Ты вместе со мной не спала почти сутки, передохни. Кормить… лучше в одиночестве, а он скоро захочет. Отвращением в голосе старшей сестры можно было пробить стену, пустить в пещеру ледяной ветер, рвущий и кружащий снаружи прошлогоднюю прелую траву. Дарша сделала над собой усилие, чтобы сглотнуть гадкое во рту. Занавеска больно попала ей по ногтям, когда ведьма вышла. Внутри у неё было пусто и глухо. Может, правда от бессонного дня. Оказавшись с матерью наедине, маленький забрак вдруг тяжело задышал, тужась грудкой. Скосил глаза к переносице, сжал оба кулачка и не закричал — рявкнул, переходя в кашляющий рык. Свободной рукой Кайсина поскорее закрыла ухо, стиснула веки, высчитала до пяти и прошипела: - Замолчи! И сын послушался, расслабляя лицо до безучастного…