Часть 5

      Когда все приготовления были завершены, настало время воплощать в жизнь самую долгую и утомляющую часть плана. Пришла пора убедить мир в том, что они существуют. Звучало слишком самонадеянно и нереалистично, но Марион на пару с отцом думал над этим несколько долгих дней, и они пришли к выводу, что убеждать всех вовсе не нужно. О них должны знать кто-то, и с помощью этих кого-то они и убедят всех остальных. План был неидеальный. Откровенно говоря, план был дырявый. Морхонн и вовсе сильно сомневался в его необходимости, но заданной в день его создания цели всё равно следовал, пока Марион не говорил обратного. Раз мир должен узнать о них — мир узнает.       Всё строилось на одном огромном допущении: никто не знает всех волшебников на территории Магической Англии. Из книги, купленной в Косой аллее, легко было сделать вывод, что более менее у всех на слуху лишь самые древние и самые чистокровные семьи, так называемые «священные двадцать восемь». Но кто будет считать все прочие семьи? Есть такие, о которых за всю жизнь ни одна душа не услышит и их подавляющее большинство, особенно если за свою жизнь семья не выделилась ни впечатляющим богатством, ни чистотой своей родословной, ни громким изобретением. Марион не стремился вписать их в члены «священных двадцати восьми», но и не хотел, чтобы они были совсем уж безызвестны. Морхонн назвал это его блажью и махнул рукой, и был он, в общем-то, прав. Но эта идея, единожды возникнув в голове, не хотела её покидать.       Марион не хотел быть никем в этом мире. Он не хотел быть никем — только не снова. Иметь своё место, пусть даже искусственно созданное, казалось для него невероятно важным. А ещё Марион хотел, чтобы его брат, появившись в этом мире, не был здесь непризнанным и безымянным. Отчего-то сама идея дать ему нормальное детство горела в мыслях, точно выжженная клеймом в самой душе. Он подготовит для брата мир, он создаст для него всё, чего не было в прежнем мире, и когда брат явится сюда, Марион сделает всё, чтобы он был счастлив. Только когда брат счастлив, Марион может сказать, что и сам счастлив. Так было всегда. И так будет.       Так с чего им следовало начать? Переосмыслив некоторые детали, Марион и Морхонн решили разделиться: отец будет заниматься документами, так или иначе подтверждающими их существование в прошлом и настоящем, а сын — человеческой памятью.       Работа с воспоминаниями и вообще с разумом — одна из сложнейших магических практик, если приходится работать с ними традиционным методом. Марион же работал с материей куда более эфемерной — с самой душой, с одним из её первых слоёв, отвечающим за накопление прижизненного опыта. Ещё во время служения Смерти он изучил все тонкости работы с духовной материей, ведь без этого не смог бы делать того, что делал: без счёту лет Марион исцелял души. Избавлял их от прижизненной боли и повреждений, дарил истинный покой в посмертии. Это было своего рода извинение — он не мог спасти их от мучений при жизни, не мог спасти от гибели, клятвы не позволяли, и потому последние мгновения жизни умирающих Марион лишь наблюдал со стороны, ожидая. Избавить от мучительных воспоминаний после смерти было единственным, что Марион мог для них сделать. Сейчас же его работа заключалась в другом — не забрать воспоминания, а вживить новые. Подобное вмешательство невозможно обнаружить, человек и не заметит, что что-то изменилось, а в дальнейшем ему это никак не навредит. Избавиться от столь щепетильного отношения к душам Марион не мог да и не хотел, а в работе это ему лишь поможет.       Они разделились. Морхонн, сокрытый тенью, отправился в Министерство магии. Обнаружения он не боялся — ни одно известное Мариону заклинание обнаружение невидимого не смогло пробиться сквозь созданный теневой саван. Марион же вновь отправился на Косую аллею. Кто точно должен знать об их существовании? Те, с кем многие волшебники, хотят они того или нет, вынуждены контактировать. Владельцы лавок знают многих клиентов в лицо, и новые клиенты всегда бросаются в глаза. Также — хозяева общественных заведений. Тот же бармен Том в «Дырявом котле» — в первое посещение Косой аллеи он с ходу определил, что Марион не местный. Если подобные, незначительные на первый взгляд, личности будут узнавать их — все прочие просто не будут обращать на них внимания. Незнакомцы куда сильнее привлекают взгляд и вызывают вопросы.       И началась рутина. Марион ходил от одного торговца до другого, долго и ненавязчиво вплетая в их души незначительные изменения. Воспоминания почти никогда не отличаются особой детальностью, по большей части они — лишь набор ощущений от происходящего, отпечатавшийся в памяти. Было важно соблюсти баланс во вносимых изменениях — не должны воспоминания о встрече с едва знакомым волшебником, пришедшим в лавку за какой-то книгой или зельем, быть ярче и чётче в памяти, чем самые значимые моменты из жизни. Их должны узнавать, не более того.       Помимо лавочников Марион касался и обычных прохожих. Там изменения были ещё слабее — лишь мимолётные образы, вплетённые в будничные воспоминания о посещении Косой аллеи или Министерства магии. Что-то подобное силуэту, увиденному краем глаза.       То, насколько немногочисленно местное общество, было и большой удачей, и главной сложностью. Некоторые тонкости взаимодействия местных друг с другом вызывали трудности при создании воспоминаний. Большинство чистокровных старых семей так или иначе были кровно связаны, а многие из них крайне щепетильно следили за своей родословной. Марион не мог решить, что делать. Чистокровная семья без связи хотя бы с одним из родов как ничто другое способна вызвать вопросы. Вопросы лишь вызывают головную боль. Это Марион решил оставить напоследок.       Несколько раз он встречал представителей местной аристократии: степенно прогуливающихся по аллее лордов и леди. В их воспоминания Марион вплетал встречи на многочисленных светских раутах, куда допускалось приглашение кого-то не из высшего слоя общества — тесного круга священных двадцати восьми. Они же и были первыми, кому Марион привил знание об их семейной деятельности — если кому-то из высшего света понадобится мастер артефактор, не связанный с гильдией, они будут знать, к кому обратиться. Помимо прочего, именно аристократам Марион прививал какие-то знания и о самом их роде. Их политические взгляды и гражданскую позицию, взгляды на магию саму по себе и отношение к традициям чистоты крови, а из воспоминаний самих аристократов вычленял для себя информацию о других семьях, которые предстоит найти и поработать уже с ними.       Из всего выходило, что род Моранен в глазах общества должен выглядеть как достаточно старый чистокровный род, придерживающийся политического нейтралитета, увлекающийся изучением тайн магии до такой степени, что их можно назвать родом затворников экспериментаторов, редко выходящим в свет, но всё же достаточно уважаемым самим по себе. Далеко не самым известным, но узнаваемым.       К слову о местных гильдиях — Марион не хотел с ними связываться. Слишком много лишних обязательств. Это не было нужно ему, не было нужно Морхонну. Получить звание мастера артефактора можно было и без членства в гильдии — вопрос лишь в самом мастерстве и деньгах. Однако посетить ту же гильдию артефакторов стоило хотя бы для того, чтобы подправить память местных мастеров — уж им то должно быть известно о своих конкурентах, не желающих официально вступать в их ряды.       Так, мотаясь от человека к человеку, Марион не следил за временем. Сколько прошло дней? Он не знал. Морхонн не пытался связаться с ним, но краем сознания Марион следил за его состоянием, и время от времени до него долетали отголоски чужого раздражения. Если бы Марион был способен испытывать что-то подобное сам, наверняка сказал бы, что чувствует лишь усталость. Монотонная работа утомляла даже его. За всё время через него прошли десятки волшебников из самых разных слоёв общества, самой разной личной силы и характера. Невозможно для всех подобрать одно и то же при работе с душой, приходилось импровизировать.       Почти всегда ложные воспоминания касались лишь Морхонна. Именно ему придётся на первых порах взаимодействовать с обществом, именно его личность должна приковывать к себе все взгляды. Морхонн — лицо их рода, как и прежде. Для себя Марион отвёл совсем другую роль, и личные влияние и значимость он заработает со временем самостоятельно — как и прежде. Нужно лишь проявить терпение.

***

      Терпение. Сколько же всего в этом слове. Морган не мог сказать, что терпение хоть когда-то было его сильной стороной, но проявлял его вопреки обстоятельствам. Сейчас же с его отнюдь не железным терпением боролось его же жгучее раздражение, подтачивая самообладание. Морган не выносил людей. Он не мог даже перед самим собой ответить, откуда в нём взялась эта кипящая внутри неприязнь, но она изъедала его как кислота. Он вообще не мог сказать, откуда в нём брались те или иные реакции, желания и, самое странное, его знания. Они просто порой возникали в голове как что-то само собой разумеющееся, как то внезапное желание при походе на Косую аллею зайти в кафе «Фортескью», или чёткое знание как возвести пространственный барьер вокруг дома. Сейчас же это было внезапным и оттого едва выносимым раздражением на людей вокруг. Он даже никак с ними не пересекался лично, ведь был невидим, но будто само их существование заставляло скрежетать зубами.       Возможно, стоило обсудить это с Марионом, но… сын вызывал куда больше странных смешанных чувств, чем простое раздражение. И сожаление, и вина, и злость, и замешательство и всё это — при одной мысли о нём. Словно его восприятие разделилось на две противоположных параллельных линии, но ни одна из этих линий не сомневалась в том, что Марион тот, за кого себя выдаёт. Сын. Пока что этого хватало.       Пока мысли были заняты, тело действовало само, листая пыльные пергаментные страницы. Вообще, найти какое-то подобие архива в Министерстве магии уже было достижением, но найти что-то конкретное в этом бюрократическом хаосе было сродни пытке. Складывалось чёткое ощущение, что сюда сносили вообще все документы, даже самые бессмысленные, и тут же забывали об их существовании, что уж говорить про какую-то упорядоченность — бумаги лежали на бесконечных стеллажах, лишь худо-бедно рассортированные по годам, но никаких указаний, какого рода документы лежат на полке, не было. Рядом вполне могли лежать бумаги о денежных соглашениях с гоблинами и документы, утверждающие стандарты толщины стенок для котлов. В процессе какое-то не то смутное воспоминание, не то просто знание всплывало в голове с образом совсем другого архива, даже скорее колоссальной библиотеки, за порядком в которой тщательно следил Морган когда-то. Подобное наплевательское отношение к порядку раздражало неимоверно. Единственным плюсом этого так называемого архива было то, что людей здесь с огнём не сыщешь, и никто не мешал его работе.       Работа же была просто до зубовного скрежета скучной. Долгой, монотонной, однообразной, и конца ей всё не виделось, как и какого-то большого смысла в ней. Морган, по крайней мере, этого самого смысла не видел. Одного взгляда на этот архив хватало, чтобы понять, что никому в здравом уме не придёт в голову что-то здесь про кого-то искать. А если и придёт, то никто не удивится, если в итоге так ничего и не найдёт. Но тем не менее, Морган продолжал это неблагодарное дело — он правил старые документы и создавал новые, искусственно их состаривая. Самые старые — документы на право владения имуществом и землёй, немного новее — какие-то старые результаты сданных экзаменов СОВ и ЖАБА, что бы ни значили их аббревиатуры. Морган чётко знал — род Моранен затворники и в местных школах не учились, обучаясь на дому, но экзамены сдавать были обязаны в любом случае, а все их результаты хранились именно здесь. Здесь же он создал и свои экзаменационные документы, смешав их с документами сдававших экзамены в сороковые годы этого столетия.       Сильно облегчило работу осознание, что каких-то документов учёта населения волшебников не было как вида. Выходило, что буквально никто не мог сказать, сколько волшебников проживало в Магической Англии, так же как и сказать, кто проживал в ней прежде.       Отдельной головной болью шли патенты на магические разработки. Многие старые семьи волшебников за время своего существования так или иначе создавали что-то, на чём впоследствии зарабатывали с продажи патента. У их же семьи не было такого, но с этим необходимо было что-то сделать. Или нет? Не достаточно ли будет зарекомендовать себя в настоящем? Марион в любом случае может изменить память всем интересующимся их жизнью, а соваться в финансовые дела другой семьи мало кто станет. Морган решил остановиться на этом. По крайней мере, в этом архиве, всё равно ничего важного в нём не нашёл. Следующим пунктом для него значилась библиотека. Собственная библиотека. По какой-то причине что-то внутри него тоскливо ныло от мысли, что у его семьи её нет. Будет.

***

      Когда Морхонн всё же решил выйти на связь с Марионом, по смутным ощущениям прошло чуть больше недели. Марион в это время был… где-то. Уже давно не на Косой аллее, он ушёл с неё вслед за какими-то волшебниками, долгое время крутившимися перед магазином со спортивными мётлами. Из их разговора он вычленил лишь то, что у сына одного из них скоро день рождения, и отец решил порадовать отпрыска метлой последней модели, которую вручит после званого вечера по случаю праздника. Самым главным в этом был именно званый вечер — подобное мероприятие было прекрасным шансом для распространения нужных воспоминаний среди новых волшебников.       И оно случилось. Марион в тот вечер обошёл с три десятка взрослых волшебников и не меньшее число их отпрысков, а потом отправился дальше за одним из гостей, а потом ещё за кем-то, встреченным на пути. Так он и оказался где-то. Марион был честен перед собой — он потерялся. С одной стороны было чужое поместье, с другой чуть вдали какой-то мелкий магловский городок, и ничто из этого не давало понимания, где, собственно, находился Марион.       Это, ясное дело, не было чем-то невероятным, Марион просто слишком увлёкся в своей работе. Как вернуться домой он знал — чувствовал направление. Как от дома вернуться туда, откуда он начал путь — на Косую аллею — тоже знал. И также он ощущал по связи с отцом его примерное местоположение — если ничего не изменилось, Морхонн был в Министерстве магии. Так что… потерялся Марион не безнадёжно.       Он решил воспользоваться шансом, раз уж основное дело увело его так далеко, и всё-таки поискать местную Грань. Марион полетел к тому самому магловскому городку, ведь в каждом городе обязано быть кладбище. Если местные мертвецы не уходят за Грань как в его мире, они должны быть привязаны к собственным телам духовной связью, и если это в самом деле так, это сильно упростит ему жизнь. Одна загадка будет решена.       Однако… Кладбище пустовало. Ни души — буквально. Лишь безликие надгробия и кресты над давно истлевшими телами. Ни следа потустороннего присутствия — если не считать Мариона. Это было странно. Это было неправильно. Возможно, если он увидит, как кто-то умирает, это поможет ему понять, что не так с этим миром. До тех пор ему остаётся лишь гадать. Или, быть может, стоит спросить у самого мира? Раз уж узнать больше не у кого…       Однако на прямой вопрос о Грани мир ответил молчанием и тянущим чувством старой тоски. Чувством одиночества, длившегося слишком долго. И… ещё чем-то, что Марион не мог разобрать, но это было похоже на… голод? Сказать точнее было сложно, но единственное схожее с этим чувство у него было лишь в первое время после раскола души, когда любое живое создание с цельной душой вызывало у него одно желание — поглотить его, чтобы восстановить собственную целостность. Но… Восстановить целостность? Голод?       Марион внезапно осознал. Не было ни Грани, ни душ, привязанным к телам, и не могло быть. Мир, лишившийся подпитки покинувших его создателей, нашёл другой путь для поддержания собственной жизни. Сам мир поглощал умерших и сам же порождал жизнь в дальнейшем, отпуская очищенные от накопившейся при жизни силы души в новый круг жизни и смерти. Грубое, но простое решение для поддержания баланса. Это означало лишь то, что от Мариона как от Жнеца здесь не было никакого проку, но был ли от него смысл как от бога? На этот вопрос мир не ответил. Ответил, однако, Морхонн, по их связи призвав сына к себе. Не отозваться Марион не мог.