Hope to see you again. Борис Павликовский

– Сегодня ко мне или к тебе? – спрашиваю я, пиная носком кеда мелкий камешек, который отскакивает в мокрую траву. Мы с Павликовским неспешно идём по тихим, утопающим в зелени улочкам Ванкувера. Город сегодня какой-то особенно красивый, умытый и свежий. Идёт тёплый летний дождь - не противный ливень, а тот самый ласковый, почти невесомый, моросящий дождик, после которого пахнет озоном и мокрой хвоей. Маленькие, хрустальные капельки падают мне на нос, на ресницы, на растрёпанные волосы. Я не прячусь от них, не раскрываю зонт. Мне нравится это ощущение. Как будто сама природа умывает моё лицо, смывая всю пыль и усталость долгого дня. – К тебе, – равнодушно, почти безэмоционально отвечает Борис, даже не поворачивая головы в мою сторону. Его голос звучит глухо и как-то отстранённо. Я внимательно смотрю на парня, изучая его профиль, его острые скулы, его вечно падающие на глаза чёрные кудри. Уже как четыре дня он странный. Нет, ладно, он не просто странный. Он стал совершенно другой. От него будто отключили тот самый внутренний моторчик, который заставлял его постоянно шутить, кривляться, громогласно смеяться и носиться по округе как угорелый. Он стал тихим, задумчивым, ушедшим в себя. Борис Павликовский никогда не бывает тихим. Это противоестественно. Это как если бы солнце вдруг решило не всходить по утрам. Внутри меня что-то сжимается от тревоги, но я решаю не давить. Не сейчас. Я решаю действовать иначе. Я хочу растормошить его, вытащить из этой странной, мрачной скорлупы, в которую он себя загнал. Я хочу увидеть его улыбку. Я резко, без предупреждения, хватаю его за руку. Его ладонь, всегда такая тёплая и живая, сегодня какая-то прохладная и вялая. Но он не сопротивляется. Я сжимаю его пальцы крепче и срываюсь с места, увлекая его за собой. И вот мы бежим, несёмся по улице, разбрызгивая воду из всех луж, попадающихся нам на пути. Тёплые брызги летят во все стороны, заливая наши ноги. Мой смех разносится эхом по пустынной улице. На мне лёгкая, свободная чёрная футболка, которая была мне почти до колен - я стащила её у отца, и такие же лёгкие серые шорты с высокой посадкой. На Борисе его любимая, большая, чёрная, уже изрядно поношенная футболка с дурацким принтом в виде котиков, которую он обожал, и чёрные джинсовые штаны, промокшие насквозь. На моём лице расцветает самая настоящая, детская, беззаботная радость. Я чувствую себя свободной. Я чувствую ветер в волосах и дождь на коже. Боковым зрением я вижу, что Павликовский толком не подаёт виду, стараясь сохранять свою маску мрачного отчуждения, но я знаю его слишком хорошо. Я вижу, как дёргается уголок его губ, как в его тёмных глазах на секунду вспыхивает и тут же гаснет знакомый огонёк. Он тоже рад. Он просто не хочет этого показывать. Но я знаю.

Мы, запыхавшиеся и насквозь мокрые, забежали в мой дом, оставляя на полу лужицы воды. Родителей не было дома, и я была этому несказанно рада. Они уехали ещё три дня назад отдыхать на остров Принца Эдуарда, оставив весь дом на меня. «Ты уже взрослая, Эмили, справишься», - сказала мама на прощание. И вроде бы я справлялась. Особенно когда рядом был Борис. В доме стояла уютная, сонная тишина, которую нарушало только наше тяжёлое дыхание. Но как только мы зашли, Борис, не сказав мне ни слова, сразу же, по-хозяйски, прошёл в гостиную и тяжело плюхнулся на большой кожаный диван. Я уже собиралась предложить ему горячий чай, как вдруг увидела, как его рука машинально, по давней, застарелой привычке, тянется к карману джинсов и достаёт оттуда смятую пачку сигарет. Он открыл её и уже собирался закурить прямо здесь. Увидев это, я молнией метнулась к нему, перепрыгнув через журнальный столик, и выхватила проклятую пачку прямо у него из пальцев. – Павликовский! – закричала я, срываясь на истерику, и мой голос зазвенел в тишине дома. – Сколько раз тебе говорить, не кури у меня дома!! Тысячу раз? Миллион? Ты же уже давным-давно запомнил это правило! Мы вместе его придумали! Что с тобой случилось, Борис?! Я стояла перед ним, сжимая в кулаке его сигареты, и чувствовала, как от гнева, беспомощности и страха за него подступает комок в горле. – Ничего, – сказал он с тяжёлым, глубоким вздохом, даже не пытаясь забрать сигареты обратно. Он откинул голову на спинку дивана и уставился в потолок. – Абсолютно ничего. Я швырнула пачку на стол и, сменив гнев на милость, медленно подошла к нему и села совсем рядом, так, что наши плечи соприкоснулись. От его футболки пахло дождём, сигаретным дымом и чем-то родным, тем самым запахом, который я ассоциировала с безопасностью и домом. – Борис, – начала я тихо, почти шёпотом, боясь спугнуть момент откровенности. – Мы ведь дружим с тобой уже шесть лет. Ты - единственный человек в этом мире, который знает обо мне абсолютно всё. И я знаю о тебе всё. Пожалуйста, не закрывайся от меня. Кудрявый наконец опустил взгляд с потолка и посмотрел на меня. Его глаза были тёмными и глубокими, как два бездонных колодца, в которых плескалась невысказанная боль. Я видела, что он хочет сказать, что то важное, то что его угнетает целый день. Его губы даже дрогнули, но он снова струсил. – Давай лучше Гарри Поттера посмотрим, – тихо перевёл тему он, кивая на телевизор. – Давай ту часть, где Кубок огня. Мою любимую. Я вздохнула, чувствуя укол разочарования, но выдавила из себя тёплую, понимающую улыбку. – Хорошо, Павликовский. Давай посмотрим Гарри Поттера. Но только если ты не будешь комментировать каждую сцену, как в прошлый раз. – Не буду, – пообещал он, и я ему не поверила ни на грамм. Мы смотрели «Гарри Поттера и Кубок огня» до самой глубокой, бархатной ночи. За окном давно стемнело, дождь закончился, и теперь в тишине было слышно, как капли воды ритмично капают с карниза. Мы сидели в полной темноте, освещаемые лишь мерцанием экрана, и молча наблюдали за тем, как Гарри сражается с драконом. Я чувствовала тепло его плеча, прижатого к моему, и от этого простого, привычного ощущения на душе становилось чуточку спокойнее. – Я уже хочу спать, – тихо, почти шёпотом произнёс Борис, когда по экрану побежали финальные титры. Он говорил медленно и чуть невнятно, как человек, который борется со сном из последних сил. – Да, я тоже уже, – ответила я, сонно потирая глаза и подавляя зевок. Я выключила телевизор, и комната погрузилась в кромешный мрак и тишину. Мы, не сговариваясь, словно по давно заведённому ритуалу, поднялись с дивана и пошли в мою комнату на втором этаже. Так как мы дружили уже шесть лет, мы знали друг про друга абсолютно всё: все привычки, все странности, все секреты и страхи. И да, мы могли спокойно спать вместе в одной кровати. Это никогда не было чем-то странным, неловким или романтическим. Это было просто... уютно. По-родному. Это была наша личная, никому не видимая форма близости. Вот мы легли под одно одеяло. Я повернулась на бок, спиной к нему, и уставилась в тёмный потолок. В комнате было тихо, только слышно было наше дыхание. И в этой тишине, в этой кромешной тьме, в мою голову, словно воры в незапертую дверь, начали прокрадываться кучи неприятных, липких, тревожных мыслей. Они крутились и крутились, не давая покоя. О том, что он мне недоговаривает, что я теряю его, и о том, что наша шестилетняя дружба трещит по швам. Из-за этих мыслей я не могла заснуть, как бы сильно ни старалась. И вдруг, совершенно неожиданно для самой себя, из моего рта вылетает то, что я гнала от себя весь вечер: – Борис... – тихо позвала я в темноту, всё продолжая втыкать взглядом в потолок. – Поклянись мне. Поклянись, что никогда меня не бросишь. Что бы ни случилось. В комнате повисла звенящая пауза. Я уже подумала, что он уснул и не слышал меня. Но затем я почувствовала, как матрас слегка прогнулся, он повернул голову в мою сторону. Я чувствовала его взгляд на своём профиле. Он смотрел на меня в темноте. А затем так же медленно повернул голову обратно. – Клянусь, – внезапно произнёс Павликовский. Его голос был твёрдым, без тени сна или насмешки. И в следующий момент я вздрогнула от неожиданности: он взял меня за руку. Его ладонь была холодной, как лёд, и чуть влажной, но его пальцы крепко, уверенно переплелись с моими. Он сжал мою руку и больше не отпускал. Я не знала тогда, что это была клятва, которую он сдержать не сможет.

***

Через неделю Эта неделя была похожа на затишье перед бурей. Борис становился всё мрачнее, всё отстранённее. Он чаще курил, чаще смотрел в пустоту, чаще срывался. А я не знала, как до него достучаться. Я пробовала по-хорошему, пробовала по-плохому, пробовала шутить и пробовала молчать. Ничего не помогало. И вот сегодня плотину прорвало. Мы сидели на старых, скрипучих качелях на небольшой детской площадке, недалеко от моего дома. Был серый, промозглый вечер, небо затянуло тучами. Я смотрела, как Борис достаёт уже пятую сигарету за последние полчаса, и внутри меня закипала смесь ярости, отчаяния и боли. – Павликовский, ты заебал меня уже! – взорвалась я, вскакивая с качелей. – Ты уже 5 сигарету за пол часа скуриваешь, ты же сдохнешь так. Посмотри на себя! Ты себя гробишь! Он медленно, с каким-то ленивым вызовом, поднял на меня глаза и выпустил струйку дыма в мою сторону. Его взгляд был холодным и чужим. – Иди нахуй, – спокойно, почти равнодушно произнёс он, и от этого тона у меня внутри всё похолодело. – Сдохну так сдохну. Тебе-то какое дело? Тебе похуй должно быть. Иди домой, Эмили. – Борис, че вообще с тобой стало... – начала я, чувствуя, как глаза начинают искрится от подступающих слез. Но он резко встал, подошёл ко мне вплотную и выхватил из моих пальцев пачку сигарет, которую я пыталась у него отобрать. – Хотя да, что это я, ахахаха, – я истерически, горько рассмеялась, отступая на шаг. – Да, точно! Мне должно быть похуй! Это же не я трачу свою жизнь впустую! Это же не я убегаю от своих проблем в наркоту и сигареты! Делай с собой всё что хочешь, еблан. Ты меня услышал? Всё, что хочешь! По моим щекам уже текли горячие, злые, отчаянные слёзы. Я смотрела в глаза Бориса, ожидая, что он сейчас одумается, что он сейчас скажет «прости, я дурак», что он обнимет меня и всё станет как прежде. Но он молчал. Просто смотрел на меня пустым, ничего не выражающим взглядом. И тогда мне стало так больно, будто в моё сердце со всей силы пырнули ножом и медленно проворачивали его внутри. Я больше не могла выносить эту пытку. Я развернулась и быстро, почти слепо, побежала прочь, домой, спотыкаясь о корни деревьев. А вслед мне донёсся лишь тихий, полный тоски и сожаления шёпот: – Эми... Но я не обернулась. Ещё через неделю Эта неделя была самой ужасной, самой длинной и самой пустой в моей жизни. Секунды тянулись как часы, часы - как дни. Всё это время я не видела Павликовского, а Павликовский не видел меня. Мой телефон молчал, в двери никто не звонил, на пороге никто не оставлял дурацких записок. То, из-за чего мы поссорились, было так глупо, так ничтожно и так мелко по сравнению с нашей шестилетней дружбой. Я винила себя. Виновата во всём была только я. Это я накричала, не попыталась понять, бросила его тогда на качелях. Мама, видя моё состояние, каждый день твердила мне, гладя по голове, как в детстве: «Эмили, зайка, ты ни в чём не виновата. Всё наладится, всё будет хорошо. Друзья ссорятся, это жизнь». Но я знала, что это неправда. Я была уверена, что на этот раз всё серьёзно и то, что потеряла его. Сегодня я проснулась от жуткого, леденящего душу кошмара, детали которого растворились в утреннем свете, оставив после себя только липкий осадок ужаса и сожаления. Часы показывали около одиннадцати утра. Я лежала в кровати и смотрела в потолок, и тут меня словно молния пронзила. Осознание. Я поняла, что мне нужно сделать, немедленно, прямо сейчас. Я должна пойти к нему и извиниться. За всё, за каждое грубое слово. Я собралась в рекордные сроки, даже не позавтракав. И пока я шла, нет, бежала, задыхаясь, к дому Павликовского, по моим щекам не переставая текли слёзы. Прохожие оборачивались мне вслед, но мне было плевать. Вот он, его дом. Я взлетела на крыльцо и постучала раз. Тишина. Постучала два, три, четыре. Никто не открывал. Может, он на меня в сильной обиде и просто не хочет видеть? Может, он стоит сейчас по ту сторону двери и смотрит на меня в глазок, не желая впускать? Я в отчаянии огляделась по сторонам и увидела его соседку, миссис Гловер, пожилую женщину в широкополой садовой шляпе, которая как раз обрезала кусты роз на своём идеальном газоне. – Здравствуйте! – я подбежала к ней, тяжело дыша и вытирая слёзы рукавом. – Миссис Гловер, вы не знаете, Павликовские дома? Мне очень нужно увидеть Бориса! Женщина выпрямилась, посмотрела на меня поверх очков, и в её взгляде промелькнуло сочувствие. – Здравствуй, Эмили. А ты разве не знаешь, милая? Нет, их. Павликовские уехали, насовсем. Вот дом продают. Они, вроде, ещё вчера должны были улететь. В Лас-Вегас, если мне не изменяет память. Внезапно у меня будто всё рухнуло. Весь мир, все звуки, все краски исчезли. Земля ушла из-под ног. Я стояла на идеальном газоне миссис Гловер и чувствовала себя так, будто меня только что выкинули в открытый космос. Глаза снова залились слезами, на этот раз безнадёжными, горючими. – С-спасибо, – выдавила я из себя, пятясь назад. Домой я так сильно бежала, как не бегала никогда в жизни. Мне хотелось упасть на пол, забиться в угол и выть. Мне хотелось всё высказать маме, просто выплакаться в её плечо, чтобы она сказала, что это глупая шутка. Вот я забежала в прихожую, захлёбываясь слезами, и уже хотела начать разуваться, как мама вышла мне навстречу. – Эмили, зайка, – начала она, и её голос был необычайно мягок и печален. – Только что, буквально минут пятнадцать назад, приходил твой друг. Борис. Он выглядел очень расстроенным. Хотел с тобой поговорить, но так как тебя не было... Он просил передать, что очень сожалеет. И оставил тебе записку. Мама протянула мне сложенный пополам листок бумаги. По моему телу пробежало миллиард миллиардов мурашек. Сердце замерло, а затем ухнуло куда-то вниз. Я выхватила листок дрожащими руками и принялась читать корявый, спешащий почерк, местами смазанный водой или же слезами. «Дорогая Эмили Браун. Прости меня. Прости за всё. За то, что был мудаком, за то, что не говорил правды. Прости, что бросил, я обещал тебе. Я трус, я знаю. Но я должен был увидеть тебя хотя бы на секунду. Я безумно тебя люблю. Не как друга. Совсем не как друга. Я люблю тебя так, что мне больно дышать. Мой отец... Он всё решил за меня. Мы переезжаем в Лас-Вегас. У него там какой-то бизнес. Я пытался бороться, но ты же знаешь его. Я не мог сказать тебе раньше, не мог смотреть в твои глаза и говорить, что уезжаю. Просто не мог. Я надеюсь, у тебя будет всё прекрасно. Ты заслуживаешь всего самого лучшего. Я надеюсь, что мы ещё встретимся. Когда-нибудь. Где-нибудь. Навсегда твой, Борис Павликовский» – М-мама... – прохрипела я, и мой голос сорвался. – В какую сторону он ушёл?! Ты видела?! – Он пошёл в ту сторону, как идти в «Валмарт», – ответила она, и в её глазах стояли слёзы. Она всё поняла. Я, не помня себя, быстро распахнула входную дверь, ударив ею о стену, и снова побежала. Я летела по улице, расталкивая прохожих, перепрыгивая через лужи и бордюры. Я искала Бориса, чтобы сказать ему, что я тоже люблю его. Что я люблю его с самого первого дня, и что я я жить без него не могу. Я просто утопала в слезах, и весь мир передо мной расплывался в одно мутное, серое пятно. Я увидела. Увидела автомобиль — старый, потрёпанный «Форд» его отца, припаркованный на углу улицы, у автобусной остановки. На заднем сидении, прижавшись лицом к стеклу, сидел он. Мой Борис, ждав отца. Я подбежала к машине, и в этот момент он увидел меня. Его глаза, которые ещё секунду назад были потухшими и пустыми, загорелись, словно два маяка в темноте. Мои же залились ещё больше слезами, которые теперь текли сплошным, неостановимым потоком. Я прислонила раскрытые ладони к холодному стеклу окна машины, оставляя на нём влажные отпечатки. То же самое, по ту сторону стекла, сделал Борис. Мы не могли прикоснуться друг к другу, но наши ладони были так близко, что я почти чувствовала тепло его кожи. На его щеке я увидела бегущую, одинокую, хрустальную слёзку. Он не пытался её вытереть. Его губы беззвучно зашевелились, и я прочитала по ним: «Я люблю тебя. Прости». Вдруг парень посмотрел куда-то сзади меня, и его лицо исказил страх. Я повернулась и увидела его отца, который выходил из дверей магазина. Высокий, мрачный, с тяжёлым, грозным взглядом. Я быстро отскочила подальше от автомобиля, прижавшись спиной к холодной кирпичной стене дома. Его отец подошёл, кинул на меня один-единственный уничтожающий взгляд, который обещал мне все кары небесные, и молча сел за руль. Двигатель взревел, машина тронулась с места, увозя моего лучшего друга, мою любовь, мою половинку души в неизвестность. Я стояла и смотрела, как автомобиль становится всё меньше и меньше, пока совсем не скрылся за горизонтом, оставив после себя лишь облачко выхлопных газов и руины моего мира.