17

***

POV/СЬЮЗИ Окна нашего лондонского обиталища были наглухо заколочены досками, сквозь щели которых едва пробивался серый дневной свет. Алфи не солгал — он действительно запер меня под замок. У дверей дежурили трое широкоплечих евреев с револьверами в карманах. Мой муж ушел на улицу собирать людей, но в моей голове, несмотря на всю решимость вернуть Алфи его силу, продолжал циркулировать страшный яд Луки. «Он старый и больной. Макаронник сильнее мужа». Этот подсознательный страх, посеянный Чангреттой, не уходил. Я понимала: Алфи ослеплен яростью стареющего вожака. Он пойдет напролом и погибнет. И тогда Чангретта вернется за моим сыном. Мне нужен был тот, кто видит эту войну без эмоций. Тот, кто дергает за ниточки. Томас Шелби. Через одного из напуганных мальчишек-посыльных на кухне я тайно передала ему записку, умоляя приехать ко мне на короткий разговор, пока Алфи занят на складах. Когда в прихожей раздался тихий стук, охрана зашевелилась. Дверь открылась, и в полумрак гостиной вошел мужчина. Я взглянула на него — и всё внутри меня мгновенно оборвалось. С самой первой секунды, прямо с порога, я поняла: этот вариант провальный. Спасения не будет. Томас Шелби был жестоко покалечен. Его безупречное темное пальто было испачкано уличной грязью и пороховой гарью. Правый глаз заплыл огромной багрово-черной гематомой, губа была разорвана, а из разбитого носа медленно, густой струйкой текла свежая, темная кровь, пачкая его воротник. Он даже не вытирал её — у него просто не было на это сил. Великий и ужасный Томас Шелби, перед которым трепетал весь Лондон, сейчас выглядел измотанным, загнанным в угол зверем, которого только что ломали железными кастетами в каком-то грязном переулке. Он вошел абсолютно спокойно, покачиваясь от усталости, снял кепку и тяжело опустился в кресло напротив. Его ледяные прозрачные глаза были мутными от боли и вечной бессонницы. На ходу доставая из портсигара сигарету, он молча ждал, зачем я его позвала. Я быстро подошла к столу, схватила блокнот и карандаш. Мои пальцы лихорадочно выводили строчки, пока Томми наблюдал за мной сквозь дым. Я протянула ему лист. «Лука Чангретта. Он нашел меня у больницы. Он пообещал вырезать моего ребенка из-за вендетты. Скажи мне правду, Шелби. Вы сможете его остановить? Вы убьете его до того, как он ворвется в этот дом? Поклянись мне». Томми медленно прочитал записку. Он не стал взрываться, как Алфи, не стал утешать меня или сыпать громкими угрозами. Он вообще ничего не сказал. Шелби просто затянулся, выпустив густую струю дыма в полумрак комнаты. Кровь из его носа дошла до верхней губы, и он лениво слизнул её, даже не поморщившись. Его плечи были опущены. В этой тяжелой паузе без единого слова я прочитала всё, что мне было нужно. Его молчание было громче любого крика. Человек, который управлял половиной этой чертовой страны, сидел передо мной разбитый и окровавленный. В его пустом взгляде читалось то самое бессилие, о котором мне грязно твердил Лука на улице. Я посмотрела на него и всё поняла. Мне не нужны были его объяснения. Шелби полностью потерял контроль над этой войной. Нью-йоркская Черная Рука оказалась колоссальной, непреодолимой силой, которая ломала их хваленые лондонские банды, как сухие щепки. Если Чангретта смог так отделать самого Томаса Шелби прямо в Бирмингеме, значит, они с Алфи были обречены. Защиты больше не существовало. Я понимала его. Поняла эту страшную, оголенную правду безмолвного, избитого мужчины, сидящего напротив. Ему было нечего мне дать. У него не было гарантий. Томми медленно поднялся, поправил испачканное пальто и надел кепку, возвращая на лицо свою привычную, непроницаемую маску. — Мы сделаем всё, что сможем, Сьюзан, — сухо и глухо бросил он напоследок, направляясь к выходу. Это была не клятва победителя, а лишь усталая дань долгу смертника. Дверь закрылась, щелкнул тяжелый замок. Я осталась стоять посреди темной комнаты, судорожно сжимая руками свой живот, где снова слабо, испуганно шевельнулся мой мальчик. Ужас перед Лукой Чангреттой, который все эти дни безумно бредил мной и искал встречи, теперь накрыл меня с головой. Мы были полностью предоставлены сами себе, а сицилийский хищник уже шел по нашему следу.

***

Прошло два дня. Два бесконечных дня в заколоченной лондонской квартире, где из ушей никак не выходил разорванный, надрывный всхлип, который я впервые исторгла из себя в кабинете Алфи. Муж так и не приехал. Он воевал в тумане Камден-тауна, вырезая макаронников и доказывая мне, что он все еще вожак. Моя щека от его удара давно зажила, но слова о том, что этот ребенок на таком сроке убьет меня, если я пойду под нож, намертво врезались в память. Я сидела в спальне, обняв живот, и чувствовала, как мальчик мечется внутри от моего собственного страха. Внезапно тишину квартиры разорвал резкий, дребезжащий звонок телефона в прихожей. Трое громил Алфи, карауливших у дверей, мгновенно зашевелились, передернув затворы. Старший из них, широкоплечий еврей, грубо схватил трубку: — Контора Соломонса. Кто, блядь, говорит? В трубке послышался короткий, леденящий душу смешок, а затем хриплый голос с американским акцентом произнес то, от чего охранник мгновенно побледнел и обернулся на меня. — Алфи нет, макаронник! — рякнул боевик. — Пошел на… — Дай трубку девке, шваль, или через пять минут от вашей богадельни останутся одни щепки, — долетел до меня приглушенный стальной голос Луки Чангретты. Я решительно шагнула вперед и вырвала трубку из рук опешившего парня. Прижала её к уху. Моё сердце забилось в самом горле. Я беззвучно, одними губами выдохнула в мембрану воздух. — Ну привет, крошка, — тихо, с ленивым и сытым торжеством произнес Лука. — Ну и как тебе? Как тебе переспать два дня с правдой, а? Застряла костью в горле, куколка? Каково это — просыпаться в постели старого жида и знать, что ты для него просто мешок с грязным позором? Я затаила дыхание. Его слова резали по живому, уничтожая остатки моей воли. Его грязная, мафиозная одержимость вибрировала в проводах, заставляя меня дрожать. — Ты ведь теперь знаешь всё, наивная, — продолжал он, методично уничтожая меня морально, втаптывая в грязь всё, во что я верила. — Твой Алфи Соломонс — обычная трусливая крыса. Земля уходила у меня из-под ног. Лука хладнокровно, расчетливо добивал мой разум, лишая малейшей надежды на спасение. — Короче, по делу, — его тон мгновенно стал ледяным и сухим. — Твой Алфи и окровавленный Шелби прямо сейчас пытаются зажать моих парней на дальних складах. Но они старые дураки. Пока они стягивают туда силы, мои американцы уже оцепили твой квартал. Слышишь этот звук, дрянь? В ту же секунду за заколоченными окнами гостиной раздался оглушительный, захлебывающийся треск автомата Томпсона. Раздались дикие крики уличных торговцев, грохот переворачивающихся повозок и звон разбитого стекла на первом этаже. Началась настоящая заваруха. Люди Чангретты пошли на штурм дома, отрезая нас от Камден-тауна. Охрана в прихожей с матом бросилась к окнам, открывая ответный огонь из маузеров. Комнату мгновенно заволокло едким пороховым дымом. — Мои ребята сейчас вырежут твоих жидов, Сьюзан, — хладнокровно продолжал Лука в трубку, пока на улице гремели выстрелы. — У тебя есть один шанс спасти своего нерожденного и себя от моих парней. Выход для тебя свободен. Внизу ждет мой черный автомобиль. Либо ты садишься в него и едешь ко мне, становясь моим самым сладким трофеем в этой вендетте, либо закон крови накроет этот дом прямо сейчас. Они выжгут это убогое жилище дотла, Сьюзан. Они прострелят твои колени, привяжут тебя к кушетке в огне, и я лично приеду, чтобы вырезать этого щенка щипцами из твоего вспоротого чрева, пока ты будешь задыхаться от дыма! Я пришлю Алфи твои окровавленные шмотки в жестяной коробке! Выбирай, дура! Либо ты едешь со мной живой и чистой, либо вы оба сдохнете в этой параше в страшных муках! Быстро! В трубке на миг повисла тяжелая, зловещая пауза. Было слышно лишь его хриплое дыхание. Затем его тон изменился — стал сухим, деловым и пугающе спокойным: — Тебя встретит мой кузен Маттео. Не бойся, он не гребаный ублюдок. Он не похож на Олли. Он сделает всё как надо. В трубке раздались короткие гудки. Я швырнула трубку на рычаг. Вокруг свистели пули, пробивая доски на окнах и кроша штукатурку. Один из громил Алфи уже лежал на ковре, зажимая брызжущую кровью шею. Я поняла: Алфи не успеет. Шелби разбит. Если я останусь здесь — люди Чангретты превратят этот дом в братскую могилу, а страшные угрозы Луки станут реальностью. Внутри меня в этот момент умер последний страх. Его слова отравили мою душу, но его одержимость мной была единственным способом выторговать жизнь сына. Я должна была переиграть американского дьявола на его собственном поле. Пока двое оставшихся охранников отчаянно отстреливались у парадной двери, я рванулась вглубь спальни. Сдернула с крючка шаль, инстинктивно прикрывая живот, и решительно распахнула створку окна, собираясь выйти на пожарную лестницу. В этот момент на улице, прямо под окнами, хриплый, громоподобный голос Луки, прорезал грохот пальбы: — Прекратить огонь! Брать девку живой! Выстрелы резко смолкли. Наступила пугающая, звенящая тишина, нарушаемая лишь редкими стонами раненых на мостовой. Дым лениво уползал вверх. Я шагнула на железные ступени пожарной лестницы. Руки дрожали, но я упрямо спускалась вниз, в глухой задний переулок. Сырой, пахнущий гарью туман Камден-тауна принял мою хрупкую фигуру в платье. Там, у самого подножия лестницы, стоял роскошный черный автомобиль. Сам Лука Чангретта уже вышел из салона. Он стоял на грязной мостовой, вальяжно засунув руку в карман своего дорогого расстегнутого пальто, и хищно смотрел вверх, прямо на меня. На его губах играла сытая, зловещая усмешка. Рядом с ним у железных перил застыл высокий, широкоплечий итальянец в сером пальто и фетровой шляпе — его кузен Маттео. От страха и высоты у меня закружилась голова, ноги на скользком железе подогнулись, и на последних ступенях я едва не сорвалась вниз. Но Маттео среагировал мгновенно. Его огромные, сильные руки жестко поймали меня в воздухе, не дав упасть на грязный асфальт. Он крепко зафиксировал моё хрупкое тело, лишая его возможности дернуться, а затем одним уверенным, бесцеремонным движением передал меня прямо в руки Луки Чангретты. Ладони Луки в кожаных перчатках властно сжались на моей талии, прижимая меня к своей широкой груди. Его животная, пугающая мощь мгновенно парализовала меня. Он наклонился так близко, что его горячее дыхание обдало мою щеку. И тут прямо там, на темной лондонской улице, Лука сделал жест. Он лениво, с наслаждением опустил руку ниже моей талии, с силой, по-хозяйски сжал мои бедра сквозь ткань черного платья, прижимая меня к себе, и грязно, плотоядно усмехнулся мне прямо в лицо. Из-под полей его шляпы блеснули безумные, торжествующие глаза хищника. — Вот ты и у папочки, крошка! — хрипло и цинично выдохнул он, обдавая меня запахом дорогого табака. Его взгляд нагло скользнул по линиям моего тела. — А ты взбитая под этой мешковиной… Твой старый хрен Соломонс неплохо тебя откормил на своих жидовских хлебах, куколка. Теперь ты моя вещь. Я беззвучно вскрикнула от этой наглой близости, а он лишь сильнее сжал пальцы на моих бедрах, упиваясь моим страхом. Словно клеймил свою законную добычу. Одним жестким движением он грубо толкнул меня на заднее сиденье своего автомобиля. — Садись в машину. Маттео захлопнул тяжелую дверцу, сел на переднее сиденье, и машина тут же сорвалась с места, унося меня прочь от разрушенного дома прямо в логово человека, который сделал меня орудием своей самой изощренной, жестокой мести. POV/АЛФИ Мотор грузовика заглох у парадного входа. Стоило мне выйти на асфальт, как у меня внутри всё стихло. Мое бешенство ушло куда-то глубоко, превратившись в ледяной, мертвый психоз вожака. Вокруг дома стояла удушливая тишина. На мостовой валялись гильзы от американских Томпсонов. Окна первого этажа были выбиты в хлам, из дверного проема лениво выползал сизый пороховой дым. Я поднялся по лестнице, опираясь на трость. За мной тенью следовал Томас Шелби. В прихожей воняло гарью. Двое моих громил лежали прямо на ковре, заливая паркет багровыми лужами. Телефонный аппарат сорван. Я прошел в спальню Сьюзан. Пусто. Створки окна распахнуны настежь, пронизывающий ветер Камден-тауна гулял по комнате. На грязном асфальте переулка, прямо под железными ступенями пожарной лестницы, валялся оторванный лоскут черной ткани. От её платья. Она не сбежала. И её не тащили силой. Она уехала с ним сама. Я замер у окна, медленно разминая пальцами табак. Рак кожи, который жрал мое тело, сейчас казался ерундой. Лука Чангретта забрал мою жену. Моего нерожденного пацана. Тварь залезла в мое логово и выкрала моё единственное сокровище, пока я, как старый дурак, бегал по складам. Но я был спокоен. Слишком спокоен для человека, у которого вырезали стаю. Я перевел взгляд с лоскутка ткани на пустую кровать Сьюзан. И тут, в этой проклятой мертвой тишине, меня насквозь прошило глухое, удушливое сожаление. Старый, упрямый, гордый еврей. Какая же я сука. Два дня я принципиально не общался с ней, запер ее под замок, оставил совсем одну в этой темноте переваривать весь тот грязный яд, что макаронник вылил ей в уши. Я ведь видел, как её колотило. Слышал её хриплый, надрывный крик, который она впервые в жизни из себя выдавила. А я просто взял и убрал свою руку с её живота. Лишил ее тепла. Я ведь испугался, блядь. Моя паранойя сожрала мне мозг. Я безумно боялся, что Сьюзан от всего этого дикого ужаса, от моих криков и пощечины начнет рожать прямо там, на кушетке в конторе, раньше срока. Боялся, что мелкий родится мертвым от её дикого испуга. И вместо того, чтобы обнять свою даму, спрятать её на груди и перегрызть глотку любому, кто к ней сунется, я спрятался за своей гордостью и ушел. Оставил одну перед лицом Чангретты. А макаронник пришел и просто забрал то, что я бросил. Я медленно повернулся к Шелби. Тот стоял у косяка, тяжело дыша через рот. — Забрал, — тихо, почти шепотом произнес я, глядя на лоскут ткани в своих огрубевших пальцах. — Макаронник забрал мою немую девочку. Он думает, что я ослепну от ярости и побегу в его ловушку. Томми молча слизнул кровь с губы. Его прозрачные глаза были мутными от боли, но разум работал как часы. — Он не убьет их сразу, Алфи, — глухо отозвался Шелби, поправляя кепку с лезвием. — Я слышал, жильем они разживаются у Дарби Сабини. Итальяшка обосновался в Маленькой Италии. Лука одержим ею, она для него — высший трофей вендетты. Он ждет тебя там. Я хладнокровно проверил затвор маузера, и на моих губах появилась зловещая, безумная ухмылка старого льва. — Раз Сабини пустил к себе этих бруклинских гостей, значит, мы сожжем их всех вместе. Томми сделал глубокую затяжку, не сводя с меня своего тяжелого, ледяного взгляда. Он медленно покачал головой, и в его голосе проступила сухая, бескомпромиссная трезвость человека, который уже проиграл один раунд на этих улицах. — Нет, Алфи. Никуда мы сейчас не поедем, — отчеканил Шелби, делая шаг вперед и преграждая мне путь своим телом. — То, что ты собираешься сделать — это чистое, блядь, самоубийство. Чангретта именно этого и ждет. Он выманил тебя отсюда, зачистил твою охрану и забрал Сьюзан только для того, чтобы ты приполз на фабрику Сабини на одних инстинктах. Я оскалился, крепче сжав рукоять оружия, но Томми жестко перебил меня, не дав вставить ни слова. Из его носа снова поползла тонкая струйка крови, и он утер её тыльной стороной ладони, продолжая давить на меня своим мертвым, расчетливым безмолвием. — Моих парней потрепали, твое жилище разгромлено. Если мы сунемся в доки прямо сейчас, без подготовки, его американцы с Томпсонами просто расстреляют нас на подходе, как бешеных собак. Мы не спасем ни твою жену, ни твоего наследника. Мы просто ляжем рядом с ними в портовую грязь. Нам нужно время, Алфи. Нужен план. Чангретта одержим ею, он не тронет её плод, пока ты жив и пока ты мучаешься. Он упивается своей властью. Поэтому запри свою ярость в сундук и включи мозги, старый лев. Нам нужно дождаться ночи и перегруппировать силы, иначе эта вендетта закончится сегодня на твоих похоронах. Я смотрел на Шелби, тяжело дыша, и чувствовал, как его леденящая логика медленно, со скрипом, но ломает мой безумный порыв. Он был чертовски прав. Макаронник расставил капканы по всем докам. И если я хочу вернуть Сьюзан чистой и живой, если хочу, чтобы мой ребенок дышал, мне придется стерпеть эту адскую, изнуряющую боль еще несколько часов. — Ладно, Томас… Ладно, блядь, — хрипло процедил я, опуская маузер. — До полуночи. Но если до рассвета шкура этого Чангретты не будет висеть на моих воротах — я лично сожгу этот город вместе с твоей гребаной компанией.