Глава 4: Дождь

Дождь. Самая ненавистная душой и телом для него стихия. Шумный, холодный и сам по себе такой раздражающий до мозга костей. Сколько Бакуго себя помнит, он всегда презирал дарующий жизнь и процветание дар природы. Он приносил с собой одни лишь беды.     Небо было таким же свинцовым или... Нет, оно было однозначно темнее, когда Бакуго сказали, что мать заболела, и болезнь та неизлечима. Сердце сжимало от боли при ее бледном виде, а пальцы от злости за собственную беспомощность, оставляя на ладонях кровавые полумесяцы. День шел за днем, и становилось только хуже, словно духи высасывали из нее силы, и от горящих жизнью глаз, остались угли в золе. Но даже так он все равно, как упрямый осел, часто с ней спорил, огрызался и показывал характер, который полностью достался от нее. Бакуго, наверное, единственный, кто ее не жалел. Он хотел, чтобы рядом с ним мать не думала о болезни.     Через год, может чуть больше, она умерла. Уснула в кровати, но так и не очнулась. Бакуго, проснувшись из-за ливня, который хлестал за окном, первый нашел ее: все такая же бледная, как постель, на которой она спала, и до страшного худощавая со впалыми скулами, но на лице растекалась блаженная полуулыбка. Одного короткого взгляда на нее хватило понять: сердце единственного человека, что он любил и который любил его, не бьётся. Кацуки любил... Любил всем сердцем, бьющимся в груди семьдесят ударов в минуту, хоть никогда этого не говорил вслух.     Спустя пару дней вновь дождь. Казалось, небо плакало вместе с пацаном, стоявшим на погосте над могилой собственной матери, где капли прибивали землю над новым домом усопшей и царапали щеки, на которых скоро появится первая щетина. Слезы смешивались с водой и все утекало в недры к матери, оставляя на кончике языка солоноватый вкус. Губы безмолвно двигались, начитывая шепетом незримое никому ранее заклинание с надеждой на то, что даже если мама не встанет, то хотя бы услышит последние слова единственного сына. Видела бы она это, то назвала его слабаком, прописав подзатыльник, а Кацуки был бы и рад. Был бы рад закуситься с ней в очередной раз до криков и драки, в которой победила, конечно же, она, а не... не смотреть на ее могилу.     Бакуго и не вспомнит, что точно тогда хотел ей сказать. О том, как безумно любит или о том, что он никому теперь не нужен. Отчим выгнал мальчишку сразу, как тело оказалось в могиле. На кой черт ему нужен отброс с красными проклятыми глазами? Его мать то он взял в жены только из-за приданного, которое ее родители наскребли за свою жалкую жизнь, чтобы дочь не пропала.     И сейчас... Тоже дождь...    Мышцы груди сводит рваными порывами в судорогах; еще немного — и зубы начнут стучать друг о друга от холода, пробравшего до самых недр. А сон — что-то из разряда заморского деликатеса, в который ненасытный котенок вцепится зубами, что ни один рыбак не отцепит. Бакуго не спал нормально несколько ночей и сейчас не получается. Ощущение, что сегодня под злосчастный ливень он должен умереть, как собака, даже обязан. И где-то в глубине души именно этого он жаждет. Желает прекратить все муки и страдания, что ходят за ним по пятам, будто забытые кандалы, тянущиеся за освободившимся пленником как вечное напоминание о его никчемности.     Как-бы Кацуки не хотелось, но ему надоело жить, а если говорит точнее — выживать. Надоело воровать, убегать, защищаться и драться. Надоело искать место, где заночевать или укрыться от непогоды. Надоело цепляться за любую ниточку возможности, которая даст прожить еще день. Надоело все. Совсем немного — и ледяная цитадель, созданная, чтобы оберегать сломанного мальчика внутри, начнет трескаться, и когда это случится, то...     Хлюпающее чавканье, вырывает из раздумий, заставляет поднять голову на его источник в ожидании какого-нибудь взрослого, что собрался прогнать Бакуго, а то и вовсе захочет придушить. Но нет. Перед ним стояла ты, промокшая до нитки. — Чего тебе? — небрежно фыркает блондин в твою сторону, лишь завидев рядом. Трудно забыть девчонку в шикарных одеждах, которую спасал средь белого дня в трущобах от изнасилования.     А ты стоишь молчком, и слова вымолвить не можешь от непонятного страха, продолжая глупо на него смотреть. — Язык проглотила?     Огненные глаза находят пухленькие губы, замечая на них ссадину с застывшей кровью и, вероятно, на милом личике останется уродский шрам, который красит мужчин, но не женщин. Похоже, о камень ты тогда приложилась не только подбородком. — Как тебя зовут? — мягкий голосок едва ли не сливался с шумом дождя.     Рот было приоткрылся в порыве сказать гадость или колкость, которая так и болталась на краешке языка, но что-то его остановило. Странное чувство внутри кричало о том, что ей можно довериться. Сказать собственное имя ей казалось таким правильным. Может он решился на подобную глупость от усталости или отчаяния. Кацуки еще сам не понял. В любом случае терять ему уже нечего. — Бакуго Кацуки, — едкая ухмылка появляется на его устах.     Уголок рта сам потянулся вверх, когда Бакуго понял, с какой легкостью назвал тебе свое имя. А еще было забавно наблюдать, как бледные девичьи щечки покрываются розовой пылью. — Пойдешь со мной, Кацу? — хрипло и со скрипом, наконец-то, выговариваешь слова, что вертелись во рту, как сладкая конфетка.     Кацу...     Сердце пропустило один мощный удар о ребра, похожий на пинок в грудь, от которого начинаешь задыхаться. Никто и никогда его так не называл, даже мать, когда та была жива. Хотелось попросить тебя еще раз произнести имя, что покидало твои уста с теплотой, которой, увы, он давно не чувствовал. А чувствовал ли вообще? Кацуки банально не помнит, что такое тепло, тем более уж доброта и как она примерно выглядит.     Гранатовые глаза смотрели то на твои голубые, то на твою протянутую руку. Он ищет подвох. Всегда его ищет, как голодная собака ищет зарытую когда-то давно кость во дворе. Не искал бы он его везде, где только можно, то подавно лежал в земле, разговаривая с червями. Возможно, его тело напросто отдали бы на корм свиньям, но в этом Бакуго очень сильно сомневался. Его мертвую тушку скинули куда-нибудь подальше в обрыв, как тех, что болели черной смертью. Мало ли дитя несчастья и после своей гибели принесет в дом горе.     Но ты... Ты казалась другой. Светлым лучиком в кромешной тьме, указывающий верный путь. Падающей звездой на темном полотне, благодаря которой можно загадать желание и оно обязательно сбудется. Ты казалась тем единственным солнцем, что будет сиять для него. Тем единственным огнем, что будет согревать по ночам.     Бакуго протянул руку, поднимаясь с земли и сразу почувствовал, как дрожат твои пальчики, когда ты сжала его ладонь. Замерзла — вполне очевидно. На улице дождь, а ты в одном каком-то жалком мокром рваном платье. Да и ночи нынче стали куда холоднее — ему ли об этом не знать.     Ты тянула его за собой по дороге, а он, на удивление, покорно шел, разглядывая хрупкий силуэт. Кацуки рефлекторно сжимал руку в своей ладони, когда ты скользила по грязи, норовя упасть. Благодаря его крепкой опоре ты до сих пор не распласталась в грязи под дождем, глядя на хмурое небо.     Таким же хмурым было его лицо, когда после очередной неудачной попытки упасть — которая безусловно его раздражала — ты посмотрела на него. Но стоило кроткой улыбке коснуться уголков твоих губ, как выражение Бакуго сменилось на нечто тебе пока неизвестное и непостижимое. Угрюмые черты немного смягчились, а карминовые глаза зажглись тусклым, но теплым огоньком. Мир на мгновение стал ярче, словно все потерянные цвета вернулись в палитру. Все вокруг стало живым, а не мертвенно холодным. А точно ли несет дождь беды?