Глава 7: Домой

      Солнце еще не встало, но Бакуго уже проснулся и пересчитывал на небе исчезающие одна за одной звезды. Привычка просыпаться до зари, пока первые лучи не прорезали небо, прилипла к нему очень давно и въелась в каждую частичку тела. Чем быстрее покинешь место ночевки, тем вероятнее избежишь встречи с недоброжелателями, готовых кинуть в голову топор из-за одних кровавых глаз.       Ты же мирно посапывала, свернувшись в комочек, укутавшись в одеяло, как в кокон. Вскоре, через несколько лет, из этого кокона появится прекрасная взрослая девушка. Повзрослеет, вытянется, как тонкий прекрасный стебель тростника, но об этом пока рано говорить. Тебя не тревожит бедность, голод, холод или страх умереть. Единственное, наверное, что пугает — кошмарные сны среди ночи подвязанные за ниточки на воспоминаниях из той злосчастной подворотни, где могли воплотиться все ужасы, о которых ты даже не догадывалась.       Как солнце, наконец-то, начало появляться розовым пятном на горизонте, так и слуги начали просыпаться и выполнять свою каждодневную рутину. Бакуго слышал шорохи, шаги и тихие перешептывания, которых не смог разобрать через толщу стен. Но прекрасно слышал, как встали твои родители и даже как твоя мать успела наорать спозаранку на мужа, докучавшего ей. Разобрать это было куда легче, ведь находились вы с ними на одном этаже.       Все проснулись, кроме тебя. И солнце высоко поднялось, прогоняя сумрак с улиц, и птицы щебетали во всю, гоняясь друг за другом в чистейшем голубом небе, а ты все спала. Никто не думал приходить и будить тебя, что значит: Бакуго сделает это сам. Почему? Да потому, что ему надоело сидеть молча в комнате и пялиться в окно, на котором, между прочим, просматривались очертания нарисованных тобой кривых рожиц.       Кацуки встал с кровати, но сперва подошел к самому окну, чтобы открыть. В комнате душно от сырости вчерашнего ливня. Хотелось вдохнуть свежести с характерным запахом озона и мокрой травы, а не задыхаться от спертого воздуха забитого тухлостью особняка. Не спеша подошел к твоей кровати. По пути половица скрипнула, но ты и ухом не повела, лишь зажмурилась от лучика солнца, что упал на глаза. Он присел на корточки рядом, упираясь локтями в колени. — Эй, Госпожа, — голос Бакуго в начале глухо скрипнул, словно ломался, заставляя прокашляться, — ты долго еще дрыхнуть будешь?       Ресницы дрогнули. Сладкая нега стала растворяться, заставляя открыть отяжелевшие под гнетом сна веки, но перед взором все еще пелена, и солнце бьет прямо в глаза. Спросонья ты не сразу поняла, кто так близко находится к лицу да так, что ощущаешь его дыхание на коже, которое колышет тонкие прядки волос спадающие на щеки. Испуг пробрался в сердце и сжал легкие намного раньше, чем мозг успел отключить сигнал тревоги. С рваным вздохом, заглушающим вскрик, путаясь руками в одеяле, ты отпрянула от темного силуэта, как черт от ладана, и впечаталась затылком в стену. Казалось, вибрация от удара прошлась по всему дому. Бакуго, сидя около тебя, однозначно ее почувствовал, иначе по его лицу не разлилась бы такая едкая ухмылка. — Что, Госпожа, я настолько страшный по утру? Еще вчера ты сама в дождь за мной поперлась.       Шипя от боли в черепушке, ты потерла пульсирующий затылок, готовая поставить все, что у тебя есть, на то, что там будет болючий синяк. — Иди ты знаешь куда... — ворчишь себе под нос.       Бакуго довольно усмехается с ярким наглым оскалом во все зубы. — Куда скажешь, Госпожа, туда и пойду. Я же теперь твой слуга.       Со стоном ты упала лицом в подушку, желая поспать еще хоть чуть-чуть. Как же ты ненавидишь эти утренние подъемы. Кто их вообще придумал? — Вставай, Госпожа! — издевательски громко говорит Бакуго, и идет раскрывать шторы до конца, чтобы впустить еще больше света. — Солнце встало, и я тоже. Осточертело сидеть и смотреть на тебя. — Господи боже... Заткнись... — накрываешь голову подушкой. — Ты теперь каждое предложение будешь говорить “Госпожа”?       Бакуго усмехнулся, игнорируя вопрос, прижался плечом к стене и сложил руки на груди, наблюдая, как ты все же с ворчанием поднимаешься с кровати, вся сонная и растрепанная, волочишь ноги по полу до шкафа. Платье ты долго не выбирала, схватила буквально первое попавшееся под руку, кинула его на кровать и плюхнулась рядом, посмотрев на Кацуки. — Может, ты выйдешь?       Не сказав ни слова, он вышел, закрыв за собой дверь.       Ты спускалась по лесенкам при всем параде, прикрывая рот ладонью во время очередного зевка, а Бакуго с недовольной физиономией плелся за тобой, словно весь мир успел ему осточертеть, — неважно, что день только начался.       Отец в гостиной читал газету, сидя в кресле подле открытого окна, чтобы сигаретный дым вылетал именно в него, но, как и в прошлый раз, что-то это не особо помогало. Он кинул на вас мимолетный взгляд, уделяя большее внимание, конечно же, Бакуго. Все ждал, что тот свалит куда подальше. Мама хлопотала по дому, командуя служанками, чтобы те точно не забыли все положить перед вашим отъездом. — Милая, как-то ты рано сегодня встала, — проговорила мама, отвлекаясь от служанок.       Ты раздраженно фыркнула, покосившись на Бакуго. — Это он меня разбудил, — невнятно проворчала себе под нос.       Она только хитро улыбнулась и, кажется, вовсе не против красноглазого слуги для своей дочери в доме. Неважно, что еще вчера упала без чувств, завидев дитя несчастья на пороге усадьбы. — Отлично. Может, хотя бы он научит вставать тебя, как полагает настоящей леди раз у меня не вышло. — Ну мам...       Бакуго подавил смешок в кулак и больше начал давиться смехом, встречаясь с твоим злобным взглядом.. — Не мамкай мне. Завтрак уже остыл, — сказала она, потянувшись за книгой на полке, висящей рядом с дверью, пока ее силуэт в платье подсвечивался из окна.       Не говоря ни слова больше, ты развернулась на пятках и поплелась в сторону кухни, где вчера добывала для Бакуго еду.       Кухня, в отличие от всего остального дома, — самое светлое место из всех возможных комнат. Кремовые шкафы с потрескавшейся местами краской, белые обои с рисунком абстрактных веточек коричневого цвета. Темного стол посреди, а на нем действительно остывала еда: обыкновенная яичница из двух яиц с жидким желтком и несколькими кусочками бекона, рядом корзинка порезанного хлеба.       От всего великолепия у Бакуго начала накапливаться слюна во рту, что он не сразу заметил наличие еще одной тарелки. — Ты стоя есть будешь?       Забралась на стул и сразу же взяла несколько кусков хлеба. Макнула один из них в желток, что начал растекаться по всей тарелке. — Это мне? — Бакуго недоверчиво приподнял бровь       Ты покрутила головой направо, налево и даже обернулась назад, — Ты здесь еще кого-то видишь? — некоторые буквы потерялись за за прожевыванием хлеба и бекона.       Он уселся за стол и приступил к еде. Впервые за долгое время Бакуго удастся полноценно поесть утолить голод. Последний раз он питался только, когда Когда мама была жива.       Молчание, поглотившее кухню, давит на мозг и заставляет чувствовать себя неуютно в собственных угодьях. Стук вилок и ножа о тарелки вроде как разбавляет вязкую тишину, но на самом деле делает только хуже, дергая за последние нервные клетки противным звяканьем. — И что потом? — Бакуго первым заговорил.       Съев половину, ты ковырялась в тарелке без особого аппетита. Прекрасно знаешь, что мать загонит обратно за стол, стоит ей увидеть недоеденную порцию. — Поедем домой, — хитрая улыбка растянулась по губам, рукой пододвинула к нему фаянс. — Слушай, Кацу, а не хочешь за меня доесть?       Предлагать дважды не надо. Без лишних вопросов Бакуго подтянул тарелку, скинул остатки в свою и вернул обратно.       Ты продолжала сидеть, сложив локти на столе, похлебывала чай, глядя на собственное подрагивающее отражение в нем, ожидая Бакуго. Он ел на автомате: накалывал еду на вилку и запихивал в рот, пока мысли гуляли где-то далеко за пределами стен богатого особняка. До сих пор трудно поверить в то, что кто-то его ждет абсолютно просто так, пока он доест, и в то, что скоро вы поедете домой.