Часть 22

***

***

Поздно-поздно ночью, когда реанимация погрузилась в почти загробную тишину, лампы мерцали лишь слабым белым светом, Лиля первой пошевелилась. Сначала едва — как будто пальцы вспомнили, что они существуют. Потом медленно приоткрылись глаза. Никакой боли. Только тяжёлое, тянущее головокружение, будто весь мир мягко качался вправо-влево. Она попыталась вдохнуть глубже — и тут же ощутила, как горло сухо, мучительно сжалось. Будто она не пила несколько дней. Воздух резал. Через несколько секунд рядом зашевелилась Азуми. Она моргнула — один раз, другой — и попыталась повернуть голову к Лиле, но даже это движение заставило потолок слегка «поплыть». — Ли… — её голос сорвался. Вместо слова вышел лишь хриплый, тихий звук. Лиля тоже попыталась ответить: — Аз… — но её собственное горло будто было сделано из песка. Каждое движение языка было болью, не такой, как раньше, но… пустой, звонкой. Они обе понимали, что говорить почти невозможно. Азуми мысленно выругалась, прикрыв глаза. Голова плыла. Но она всё равно, сквозь слабость, протянула руку к соседней койке — найти Лилю. И Лиля, хоть и медленно, тоже вытянула руку. Их пальцы коснулись — еле-еле. Но этого хватило, чтобы почувствовать: они живы. Они вместе. Лиля попыталась глотнуть — безуспешно. Горло не слушалось. Тогда она чуть сильнее сжала пальцы Азуми, тихо выдохнув что-то вроде: — Вода… Азуми, поняв без слов, посмотрела на тумбочку. Там стоял стакан, но он был слишком далеко. Они обе сейчас были слишком слабы. В этот момент монитор возле кровати тихо пискнул, улавливая изменения в дыхании. Спустя несколько секунд дверь мягко открылась — медсестра, пришедшая проверить показания, остановилась, ошарашенная: — Вы… очнулись?! Девочки, тихо, не пытайтесь говорить! Она подбежала, первой подала Лиле воду — сначала смочила губы, чтобы горло не обожгло резкой влагой, потом дала сделать маленький глоток. Затем — Азуми. Холодная вода была райским ощущением. Казалось, что по горлу прошёл мягкий поток, возвращая голос и жизнь. Лиля закрыла глаза, чувствуя, как тяжесть в голове медленно отступает. Азуми посмотрела на неё, наконец смогла прошептать почти слышно: — Ты здесь… — Всегда… — ответила Лиля так же тихо, едва шевеля губами. Медсестра улыбнулась, облегчённо выдохнув и уже побежала за врачом. А обе девушки, ещё слабые, но живые, держались за руки — и впервые за всё это время им было не страшно. Врач вбежал почти сразу — быстрые шаги, строгий взгляд, но в нём читалось искреннее облегчение. Он успокоил аппаратуру, проверил показатели и только после этого подошёл к Азуми. — Не шевелись, — мягко попросил он, надевая перчатки. Он тщательно осмотрел её: зрачки, реакцию, измерил давление, прослушал дыхание. Азуми ощущала каждое прикосновение — аккуратное, осторожное — и чувствовала, как всё внутри слегка вибрирует от слабости. Потом он перешёл к Лиле. Её он тоже проверил полностью, внимательно, будто боялся упустить малейшее отклонение. — Скажи «а», — попросил он. Голос Лили сорвался, но она попыталась. Врач кивнул — горло ещё раздражено, но серьёзных угроз нет. Осмотр закончив, он сделал пару пометок в планшете, глубоко вдохнул и произнёс строго, без возможности возражать: — Девочки, вы молодцы. Вы справились. Но… — он поднял взгляд на обеих. — Посетителей к вам пока пускать нельзя. Организм слабый, иммунитет просел. Любой стресс — и ваше состояние снова ухудшится. Слово «нельзя» ударило сильнее любого лекарства. Азуми первой опустила взгляд, её грудь дрогнула, и по щекам тихо покатились слёзы. Она даже не пыталась их скрыть. Лиля сжала пальцы Азуми, будто пытаясь разделить удар. Но и у неё глаза быстро наполнились. Она слабо покачала головой, выдохнув еле слышно: — Но… они… ждут… Врач вздохнул — ему было тяжело говорить это. Он видел, как сильно к ним стремились те, кто стоял за дверью все эти дни. — Я понимаю, — устало сказал он. — Но сейчас важнее ваше здоровье. Леви, Жан, ваши друзья… они сами попросили максимально вас беречь. Они переживают не меньше вас. Слова о Леви и Жане лишь усилили плач. Азуми закрыла лицо рукой, тихо всхлипнув. Лиля отвернулась к подушке — голова кружилась, сердце гулко билось, хотелось только одного: чтобы те, кого они ждут, вошли в дверь прямо сейчас. Но дверь осталась закрытой. Врач аккуратно поправил им одеяла, помягчел и сказал уже совсем тихо: — Плачьте, если нужно. Это тоже лечение. Но помните — они узнают, что вы проснулись. И они будут счастливы. А когда вы окрепнете… я сам первым разрешу им зайти. Он оставил им воду, приглушил свет и вышел, оставив девушек вдвоём — со слезами, с облегчением, с болью от невозможности увидеть тех, кого они так ждали. Но, держась за руки, они обе знали: это — не конец. Это только начало возвращения. *** Парни в этот день тренировались до изнеможения. Леви — мрачный, сосредоточенный, с каждым движением будто рубил не манекены, а собственное беспокойство. Жан — злой, напряжённый, сжав зубы так сильно, что челюсть побелела. Остальные тоже были на пределе, потому что две недели неопределённости давили на всех. Воздух в тренировочном дворе был тяжёлый, наполненный ударами, криками и скрипом земли под ногами. И вдруг — хлопнула дверь казармы. Врач буквально ворвался внутрь, запыхавшийся, сжимая папку так, будто боялся потерять её по дороге. — Командир Леви! Жан Кирштайн! — голос громкий, раскатистый. Оба обернулись мгновенно. Леви остановился первым. Жан — почти врезался в стенд, настолько резко повернулся. — Что случилось? — спросил Леви коротко, но в его голосе впервые за долгое время появилась надежда. Врач выдохнул, улыбнулся — настоящей, искренней улыбкой, которая сразу же напряжение вокруг смягчила: — Девочки очнулись. Состояние стабилизировалось. Боль ушла. Жан замер, глаза расширились. — Они… правда?.. Леви чуть приподнял подбородок — это была его версия потрясения. Ребята вокруг замерли, словно время остановилось. Никто не дышал. — Они попросили воды, смогли говорить, реагируют нормально, — продолжал врач. — Это огромный шаг вперёд. У Жана перехватило горло. Он тихо, почти по-детски, прошептал: — Спасибо… Леви выдохнул, медленно, будто с него сняли сотни килограммов. Он уже хотел сделать шаг к выходу, когда врач вскинул руку: — Но! — голос стал твёрдым, резким. — Никого к ним пока не пускают. Слова были как удар. Жан нахмурился: — Что значит «не пускают»?! Они очнулись! Мы должны— — Нельзя, — перебил врач. — Организм ослаблен до предела. Им нельзя лишних эмоций, нельзя шума, нельзя стресса. Даже радость сейчас может навредить. Леви замер. Посмотрел на врача так холодно, что тот буквально проглотил воздух. — Я не причащу им вред, — тихо сказал Леви, но в этом тихом было больше угрозы, чем в крике. — Я знаю, — мягче ответил врач. — Но девочкам нужно хотя бы сутки после пробуждения. Если всё будет хорошо — я сам приведу вас к ним. Жан сжал кулаки так сильно, что побелели пальцы. Он отвернулся, чтобы никто не видел, как у него дрогнули глаза. Леви долго смотрел на врача. Долго молчал. Потом коротко кивнул. — Хорошо. Но ты держи меня в курсе каждую минуту. Если что-то изменится — ты придёшь первым. — Конечно, командир. Врач вышел так же быстро, как и пришёл. Тишина повисла над тренировочным двором. Жан провёл ладонью по лицу, глухо выдохнув: — Они живы… живы… Леви отвернулся, будто ничего не произошло. Но плечи его чуть дрогнули. И впервые за две недели он выглядел… живым тоже. — Тренировка окончена, — бросил Леви, но голос был не жёстким, а мягким. Парни понимали: теперь они будут ждать. Не в отчаянии — а в надежде. После тренировки парни впервые за много дней почувствовали, будто груз с плеч стал чуть-чуть легче. Не исчез — но стал терпимее. Они шли в столовую без привычного давящего молчания. Даже лица перестали быть такими каменными. Жан толкнул Марко локтем: — Представляешь? Она очнулась… Она реально очнулась, брат. У него голос дрожал, но уже не от страха — от облегчения. Марко улыбнулся тихо: — Я рад за вас обоих. Она сильная. Обе сильные. Леви шёл чуть впереди. Движения всё ещё строгие, шаги чёткие, но его лицо было мягче. Не так заметно, как у остальных, но те, кто знал его, видели разницу. В столовой стояла тихая вечерняя суета — ложки звенели, кто-то говорил о патрулях. Парни заняли стол в углу. Они ели молча, но не от мрачности — просто каждый думал о своём. Впервые за две недели они могли думать о хорошем. Жан поймал себя на том, что впервые нормально ест. Леви не выдвинул ни одной претензии за столом. И даже Марко шуткой пробил тишину: — Ещё пару хороших новостей — и Леви начнёт улыбаться. — Хватит, — буркнул Леви, но в голосе не было злости. ⸻ А в это время в реанимации… Дверь тихонько открылась, и в палату вошли врач и медсестра в мягких халатах, чтобы не создавать лишнего шума. — Девочки, — сказал врач спокойным, тёплым голосом. — Пора покушать. Потихоньку, понемногу. Медсестра поставила поднос: лёгкий бульон, тёплая каша и вода. Она подошла первой к Азуми. — Сможешь сама? — спросила она мягко. Азуми попыталась поднять руку, но мышцы дрожали от слабости. Медсестра улыбнулась так, что это не выглядело жалостью — только заботой. — Ничего, я помогу, — сказала она и аккуратно поддержала ложку. Азуми сделала маленький глоток бульона — тёплого, мягкого. Глаза сами закрылись от облегчения. — Вкусно… — выдохнула она едва слышно. Врач в это время помогал Лиле. Он приподнял изголовье кровати, чтобы ей было легче сидеть. — Не спеши, — предупредил он. — Твоё тело долго лежало. Ему нужно время. Лиля попыталась улыбнуться, но вышло очень мягко, едва заметно. Она взяла маленький глоток воды, потом ещё один — и ощущение сухости наконец отступило. Обе девушки ели медленно, с перерывами, часто устало закрывали глаза между глотками. Но врач был доволен: — Отлично. Восстановление идёт правильно. Когда они закончили, медсестра поправила им подушки и одеяла, словно для своих. Азуми шепнула: — Парни… они… знают? Врач кивнул: — Да. Я сообщил им. Они счастливы, очень. Но — пока не могут зайти. У Лили дрогнули ресницы, но она не заплакала. Теперь слёзы были не от страха, а от тепла — понимания, что где-то там, за стенами реанимации, её ждут. Медсестра тихо добавила: — И если вы так же хорошо будете держаться… возможно, уже завтра они увидят вас. Лиля и Азуми переглянулись — слабая, но настоящая улыбка появилась у обеих. Впервые за долгое время ночь казалась не пугающей… а спокойной. ****************** Ночью в палате стояла тишина — только ровное дыхание и редкий шорох простыней. Лиля и Азуми уже почти уснули, когда внезапно почувствовали знакомый тяжёлый привкус тошноты, ту самую слабость, что оставила после себя военная полиция своим препаратом. Лиля тихо втянула воздух, пытаясь не разбудить медиков за дверью, и повернула голову к соседней койке. — Азуми… ты тоже чувствуешь? — едва слышно прошептала она. Азуми кивнула, слабо прижимая ладонь к животу. — Немного… но терпимо. Завтра станет лучше… Наверно. Несколько мгновений они лежали молча, слушая, как ночь обнимает весь корпус больницы. Но тишина давила, как будто мысли сами просились наружу. — Слушай… — сказала Лиля всё тем же тихим голосом. — Я рада, что мы не одни. Что у нас есть они… Ребята, Ханджи, Эрвин… Азуми закрыла глаза, позволяя себе слабую улыбку. — И Жан… И Леви… — добавила она почти шёпотом. — Как бы ни было тяжело… я правда их люблю. Лиля почувствовала тепло в груди, несмотря на неприятное покалывание под рёбрами. — И я… Не знаю, что бы мы делали без них. Они всегда рядом. Даже когда нам нельзя видеть их… они всё равно переживают. — Жан бы точно ворвался сюда, если бы мог, — хрипло рассмеялась Азуми. — А Леви… он бы и без разрешения остался возле моей койки, — улыбнулась Лиля, вспоминая, как он смотрел на неё, когда думал, что никто не замечает. Обе на секунду прикрыли глаза. Все тревоги и боль не исчезли, но от этих тихих признаний стало легче — как будто на душе стало теплее, ярче, спокойнее. — Давай уснём… — мягко попросила Азуми. — Угу… — кивнула Лиля. — Завтра будет новый день. И мы всё выдержим. Вместе. Они накрылись одеялами, тошнота потихоньку отступала, и под лёгкий ночной свет из коридора девушки тихо уснули, зная, что любимые люди будут ждать их утром. Утро наступило тихо, почти мягко. Первые слабые лучи солнца едва пробивались сквозь занавески, когда дверь палаты тихо приоткрылась. — Девушки, просыпаемся, — мягко сказал врач, входя внутрь. Лиля и Азуми одновременно мигнули, медленно возвращаясь из сна. За спиной врача стояли Эрвин и командир Пиксис — оба серьёзные, но в глазах у них читалось искреннее облегчение. Азуми первой попыталась приподняться, опираясь на подушку. Лиля чуть задержалась — голова всё ещё была тяжёлой после ночи. Врач проверил показатели, убедился, что тошнота прошла, и только потом сказал: — Как себя чувствуете? Ночь была спокойной? Азуми слегка кивнула: — Да, спасибо. Чувствуем себя лучше. Пиксис улыбнулся, подойдя ближе к их кроватям. — Вот и отлично. Мы переживали. Но вы держитесь молодцом. Эрвин взглянул на каждую из них по очереди, спокойным, уверенным взглядом: — Ребята тоже ждут новостей. Им будет приятно услышать, что вы поправляетесь. Врач тем временем развернул поднос, на котором стояла тёплая утренняя еда. — Начнём по очереди. Азуми, вы сегодня по показателям чувствуете себя чуть лучше — начнём с вас. Он аккуратно поднёс ложку к её губам, стараясь не спешить. Азуми сидела тихо, благодарно кивая — после вчерашнего ей было трудно держать ложку самой. Пиксис наблюдал со стороны и тихо протянул: — Вот ведь, в какие времена живём… Командиры кормят солдат моралью, а врачи — кашей. Азуми едва слышно рассмеялась. Когда она закончила, врач перешёл к Лиле. — Теперь ты. Потихоньку, хорошо? Эрвин подошёл к её кровати чуть ближе, словно присутствие его само по себе должно было придать ей сил. Лиля открывала рот послушно, но взглядом то и дело поднималась на Эрвина — будто спрашивала, всё ли в порядке. — Ты справляешься, Лиля, — тихо сказал он, чтобы ободрить. Когда врачи закончили кормить обеих девушек, они убрали подносы и проверили дыхание и давление. Пиксис откинул руки за спину и сказал своим добродушным голосом: — Вы восстанавливаетесь. Это главное. Продолжайте держаться — и мы вытащим вас из этого полностью. Эрвин кивнул, глядя на обеих серьёзно, но с теплом: — И если что-то почувствуете — сразу скажите. Вы теперь в безопасности. Лиля и Азуми переглянулись — утро было непростым, но впервые за долгое время оно начиналось с надежды.