"Такие, как есть", Часть 3

- Вот здесь, - указываю я на шею. На своё уязвимое. Махоми гладит. Долго, приятно, особенно нежно. Как солнце ласкает чешую. Когда-то она тратила его на людей. Каково это теперь – ненавидеть всю свою расу и жить среди них? Ненавидеть настолько, что душа поёт от вида мёртвых тел. - Как прошёл ваш бой? Похоже, было тяжело... - проницательно подмечает она. Жмётся ладонью к моей левой ладони, будто проверяя всё ли срослось. Я решаю поделиться переживаниями. Открыть в себе непонимающее, тревожное, растерянное. Слабое. Весомое для меня. Валюту для её откровенности. - Выжили все. Пальчик обводит край моего уха. Рисует на мочке неполный кружок. У неё так много разных касаний, поглаживаний, поцелуев... Словно она пишет книгу на моём теле. Роман, который перевернёт мой мир. Кто предавал тебя, нежное создание? Изменял, бросал, не ценил? Их стоит познакомить с дрелью. Как и "голубей". Хочешь посмотреть как я сверлю их кости, Махоми? - Это... удивляет тебя? – ловит Махоми необычные тона в моём голосе. Она расстёгивает верхнюю пуговицу на моей рубашке. Пальчик рисует волну на открытом участке груди. 6 - Гули вокруг меня постоянно умирали, - она молчит, будто внутри что-то сжалось. Я постукиваю пальцем по её колену, одёргивая. – Не жалей как волонтёр. Просто пойми. - Это не жалость, Ямори. Мне стыдно, - последние слова – ломкий шёпот. Пальчик выводит моё имя на коже руки. Могу различить кандзи. - За работу на CCG? – вспоминаю я разговор в подвале поместья. Ладонь гладит меня по плечу. - Именно. За смерть и энтропию, что они приносят. То есть, увядание, - объясняет она незнакомое слово. – Представь, если бы я до сих пор там работала, мы с тобой могли бы оказаться рядом. Но уже как враги. Я бы даже никогда не прикоснулась к тебе... Вот оно. Мой якорь для черноты её тайн. - И никогда бы не вытащила из меня ебучие гвозди, - хмыкаю я со смешком. Хочешь, я сниму с них кожу? - Я очень рада, что ты выбрался оттуда... Я переворачиваюсь на спину, устраиваясь на её коленях затылком. Чтобы лучше видеть её. Смотреть прямо, в эту вышину и тишь голубого неба. Как там она говорила? На курорте, под зонтиком. С небесно-голубым над штилем воды. -1... Если б я только мог не отвлекаться на ебучий счёт... 1000 Задерживаю её ладонь, чтобы дохнуть теплом. Прихватить зубами кожу. Совсем чуть-чуть, не сжимая. Слизываю с неё приятный запах. Для меня ново – видеть в человеке не еду и не врага. Но я ещё научусь. Я своё берегу. - Ты говорила, что ненавидела гулей. Вспоминаю как она рассказывала: "Для простого человека вы – пугающая, неизвестная переменная. СМИ не говорят про вас ничего хорошего, дабы не романтизировать образ. Не побуждать никого к сочувствию. Мы можем видеть наступление темноты и чувствовать страх. Потому что знаем - в это время вы охотитесь. Люди-маньяки тоже охотятся, но..." "Мы знаем, что с приходом ночи... кто-то обязательно умрёт." В то же время, она кривилась: "Никогда не поздно начать просвещаться самому. Зайти в интернет и почитать сообщения «Колеса». Но обывателям это не нужно. Всем плевать, CCG разберётся." - Да... Думала, что вы добавляете миру отчаяния, - свободная рука ложится мне на грудь, поглаживая, словно мечтая успокоить сердце. - Но CCG открыла мне глаза... Так необычно слышать это от неё. И так... Волнующе. Я мог бы вывернуть их суставы. - Расскажи правду, гроза, - просит тепло у нежных пальцев. – Что там на самом деле произошло? Она делает паузу, не глядя мне в глаза. Фигуркам некуда больше ходить. Она могла бы солгать, схитрить, прикрыться отговоркой, но знает что я не перестану задавать вопросы. Знает, что взамен сможет спросить меня о чём угодно. 993 - Ампула, что я отдала тебе... это летучая форма RC-депрессанта. CRC-газ. Его формула была создана мной в лабораторном отделе CCG. Мой самый успешный проект... Она неосознанно скалится, обнажая клыки, прямо как гуль. Как разозлённая чёрная мамба. - Заслуга, которую Коицу Чигьо присвоил себе. Знал я, что этот волосатый хер не так прост как кажется. Воры друг друга чуют. Загоним им под ногти иголки. - Твой бывший босс? – вспоминаю я. - Я считала его гением. Внимала каждому слову. Так много лет, так много сил убила на то, чтобы оказаться как можно ближе к светилу его ума. Думала... что это будет правильно – очищать мир от монстров. А в это время один из монстров пользовался моим доверием. А другие – вытирали об меня ноги. Она сглатывает слюну, пытаясь унять дрожь. Красивые губы кривятся, сжимаясь в тонкий излом. При этом, движения всё также нежны. Как гладят кошек, ища успокоения. Напичкаем битым стеклом. - Знай, научный отдел CCG - редкостный гадюшник. А Коицу в нём – главный аспид, - струятся ядовитые слова. Похоже, след коллектива въелся в неё саму, словно тату. – Идею CRC-газа я вынашивала ещё с Академии. Проводила расчёты, ставила мелкие эксперименты. Все мои проекты были так или иначе связаны с изучением возможности его применения. С изучением уязвимостей RC-клеток, их биохимии. Потому что со временем он мог быть преобразован в настоящий яд для гулей. В её взгляде блестит едва заметное воодушевление. Безуминка талантливой учёной. Но гаснет, развеявшись дымом в небесах. Сменяется всполохами боли. Голос шепчет: "Я вовремя получила свой урок..." Неслабое откровение, малышка... Думал, расскажешь о мелочах, в которых я не шарю. А ты делишься драгоценностями. Ход конём, как говорится. Я ничего не смогу от тебя скрыть. - Ты ненавидишь меня за это? – спрашивает она, прислонив ладонь к моей щеке. - Нет. Кажется, "урок" ты усвоила сполна. Она кивает, с сожалением. С тяжестью. - Когда я впервые рассказала Чигьо о моих идеях и разработках, он очень оживился, - продолжает она делиться. - Меня крайне вдохновляло – видеть его горящие глаза, которые теперь скрыты под чёлкой. Он даже оказывал внимание мне, наивной дурочке. Ах, человечьи женщины... сколько вас таких, обманутых и брошенных вашими мужчинками? Типками "мальчик-с-пальчик", "мужичок-с-ноготок". Я не стану давать ложных надежд. Мне плевать, кем ты работала раньше. Сейчас ты – моя. И я уже мечтаю оторвать этому Чигьо руки. Будем слушать их крики. Как они слушали мои. - Он тебя трогал? 986 - Нет. Никогда не переходил границ. Но старался... добавить мотивации. Притворялся родственной душой. Кружил, словно коршун над добычей. Даже дарил подарки. Ладно. Тогда обойдётся пальцами. Будем убивать их родных. - Коллектив распускал слухи, что я карьеристка и сплю с ним. Чего я только о себе не узнала... Как в Академии: "С таким личиком карьеру не строят, а насасывают!" Твари! - её голос снова шипит. По-змеиному. По-дьявольски. - Я им ещё покажу "карьеристку"... Всем покажу... Полукруг ласки очерчивает мой лоб, мою макушку, кожу за левым ухом. Пальчик проводит по линии челюсти. Точно и мягко. Её руки не вздрагивают, движения не становятся рваными. Ни разу не теряют нежности. Ты и правда опасный человечек, Махоми. Одной рукой гладишь, а другая чешется всадить скальпель в горла врагов. Убьём тех, из-за кого теряем своё. - Когда проект был завершён, Чигьо уничтожил все доказательства того, что формулу создала я. Данные на серверах, записи в исследовательском журнале. Подменил хронологию. Сказал, что я всего лишь помогала, как лаборантка. Что я – учёная малого звена. И никто, никто не мог поверить, что у "мелкой сотрудницы" из отдела RC-подавления вообще хватило бы таланта на такую разработку. Мной всегда пренебрегали. Я слушаю, не перебивая, наблюдая за мимикой ненавидящей души. Похоже, это её первая возможность высказаться, излить то, что два года разъедало нутро. У шкафов для скелетов нет дна. Мы оба полны тайн. Хочешь знать каковы на вкус их сердца? - Подавать в суд было бессмысленно. Я лишь могла смотреть как этот клещ получает патент, славу и огромную премию, - шипит она, скалясь. – Меня обвиняли в клевете, говорили что я ему завидую. Но чему тут завидовать, тому что он безрукая сволочь? Тому, что ничего не изобрёл сам? Все его достижения наверняка построены на успехах других! Биомусор только и может красть, раз ничего своего нет. Пустые... - Мы ведь тоже воруем. Избавляем богачей от бремени лавэ, - усмехаюсь я. - От греха сребролюбия. Пальчик проводит мне по губам. Нежное: "Не надо, Ямори." "Не говори так." Мы разорвём их на куски. - Вы делаете это чтобы выжить и защитить район. Чигьо – чтобы тешить тщеславие перед дураками. И вы не питаете иллюзий на свой счёт. Не притворяетесь добрыми. Вы такие, как есть. А в CCG нет гениев и героев, какими их считают. Клоака человечества, с золотым значком и медалями сверху... 979 У грозы слишком хорошее мнение обо мне. Но я её понимаю. Порядочная личность – слабая личность. Такие не способны на тяжёлые решения. Ломаются с пары острых тычков. И все поголовно – лицемеры. Они будут фукать, мол, ты бесчестный бандит. А сами – поддержат смертную казнь. Войну. Убийства детей. Пытки. Я как-то видел по телеку священника, благословлявшего бомбы. Вот где был апофеоз двуличия. Может, и куинке кто-то так же благословлял. И железки Токаге. Целовал и поливал святой водицей, в рот их всех еби. Займёмся любовью на их кишках. - После этого меня понизили в должности и перевели в лабораторию при "Кокурии", - продолжает Махоми. - Туда, где мне впервые попалось это бедное дитя... Они привезли её, словно та была неживым куском мяса. Ей было четыре года, и они обращались с ней как с куском мяса, боже... Всё, во что я верила, посыпалось прахом... Вот эту кроху, этого ангела я когда-то мечтала отравить... Она надолго замолкает, погрузившись в себя. Небо апокалипсиса полно ужаса, стыда, разочарований. Я замечаю, что неосознанно поглаживал большим пальцем её ладонь. Будем любить друг друга так, словно "завтра" уже не настанет. - Знаешь... мне всегда казалось, что я рождена для чего-то великого, - затем, тихо признаётся гроза. - Хотела быть уважаемой, значимой. Для людей, которые не понимали и не принимали меня. Которые всю жизнь только предавали, бросали и унижали. Теперь всё, чего я хочу – очистить мир от CCG. Создать для Исы такое будущее, где она будет в безопасности. Где ты будешь в безопасности. Её нижняя губа дрожит. Вдох – рваный, прерывистый. - Мне лишь жаль, что так много было вложено сил... не недели, а годы тяжёлой работы, ночи без сна... Лучше бы сразу связалась с "Колесом". Но я была такой глупой. Катастрофически одинокой... - её горькая речь обрывается, веки зажмуриваются. Мне на щеку падает холодная слезинка. 972 Я слегка сжимаю её руку. Утешающее: "Да, больно, детка." "Но вспомни что о боли знаю я." - Не жди от жизни справедливости, Махоми, - я подхватываю катящуюся со своей кожи человечью слезу. И пробую на вкус. Солёная. Как у гулей... - Её нужно творить самим. Всё же, во мне самом будто что-то сжимается. Я иногда злорадствовал, видя человечью боль. Мог смотреть как недобитый следак визжит и катается по земле. Мог пить последние секунды взгляда задыхающейся жертвы. "Так вам и надо, суки." "Вы меня понимаете." А теперь её слова откликаются, вызывают чувства, которым не могу дать названий. Будто щиплющая капля пота попадает в рану. Но средь них есть и приятное... Меня будоражит её желание мстить. Кровь приливает к паху при мысли о том, как она стреляет в этого хлюпика Чигьо. Как изящные руки учёной, руки что трудились над химикатами, вздрагивают от отдачи. Стойка правильная, как я учил. Пуля летит насквозь, вместе со лживыми мозгами и клочком нелепой причёски. Он бы разукрасил собой стену, быть может, белую. Плеснул бы свежую... как там они говорят? "Инсталляцию". На это я бы посмотрел. О, да... Ублюдки в лабах CCG продолжают клепать разработки против гулей. Значит, цели у нас точно общие. Устрою для неё "тир"... Я буду нежен с тобой, конфетка. Мой хрупкий ласковый человечек. Но для них я – Оживший Кошмар. Я поднимаюсь с её бёдер и сажусь вплотную. Сажу её себе на колени, чтобы обнять, поглаживать по спине. Она чуть слышно всхлипывает у меня на плече, съёжившись, словно подбитая пташка. Я уже не разбираю кто из нас кого утешает. 965 - Постреляем в CCG, - говорю я ей на ухо. Её личный дьявол-искуситель. - И отрежем вороватые пальцы Чигьо. Чтобы дрочить потом мог лишь ногами. Она смеётся сквозь боль. Я ведь тоже могу поддержать как волонтёр? Вот только не шучу. - Как ты и сказала. Зато мы нашли друг друга, - нахожу я несомненный плюс. – И ты спасла Ису. Поняла как всё обстоит. Лучше поздно, чем никогда, не так ли? Немного успокоившись, она соглашается. Её тело тесно, полулёжа прильнуло к моему. Чувствую как бьётся её сердце. Здесь только мы вдвоём, Махоми и я, большего и не нужно. Ощущения новые – я никому не позволял вот так сидеть, прикасаться. Не защищаясь, а защищая. Они вновь... Яркие. Лёгкие делают глубокий вдох, ноздри вбирают древесно-табачный запах - кожи, волос, духов. Внутри меня – тяга, тепло... Когда к кому-то прикипаешь, ты рискуешь его потерять. Теплое место - слабое место, на которое легко надавить. "Стаю" можно сменить. А то, что поселяется в сердце, ты выкорчуешь только вместе с самим сердцем. Я не могу разорвать протянутые к ней нити. Сплелись так прочно, что, наверное... и один день без неё станет пыткой. И то, что я сейчас узнал, их только укрепило. Ей хватило мужества признать и исправить свой косяк. Спасти гулье дитя, отбросив желание потакать людям. Сделать правильный выбор, даже понимая что он означал "пойти против всех". Немногие люди могут похвастаться тем же. - Они до сих пор не пустили CRC-газ в массовое производство, - подаёт голос моя чернобыльская пташка. Вибрирует звуком по груди. - Ирония в том, что они не могут улучшить мою формулу. Не могут сделать газ достаточно стойким. А ведь это – какая незадача! – легко могу исправить я сама. Если найдёшь для меня специалиста по взрывчатым боеприпасам, Ямори... мы изготовим гранаты с этим веществом. Вот, другой разговор. Не нужно слёз. Может, у Шосея есть кто-то на примете? 958 Между нами поселяется молчание. Я слышу как за окном стрекочут кузнечики и поёт о чём-то своём ночная пичужка. Звуки, что одинаковы и здесь, и в опустевшей Припяти. - Значит... теперь ты ненавидишь собратьев? – меняется химикат темы в колбе наших бесед. Махоми кивает, потираясь щекой о мою рубашку. - Такое чувство, будто терпимость к ним из меня просто... выжигалась с годами. Медленно отмирала... А CCG нанесла последний удар. Я внимательно вслушиваюсь в тембр, шипение тихого голоса. Разочарованного и блеклого. Она вздыхает, ёжится, как загнанный зверёк. Будто по привычке - внезапное осознание что сболтнула лишнего перед стадом. Приподняла маску из овечьей шкурки. Похоже, она и впрямь очень долго скрывалась, показывая людям лишь то, что они хотели видеть. Страдала от острых гвоздей, стёкол и щипцов одиночества. Думала, это с ней что-то не так, а не с обществом. Пока не увидела самых "добрых" людей на планете. Ладонь тянется к прекрасному лицу. Повторяет её ласку, погладив по щеке. - Не стыдись самой себя. Тигру ты нравишься. Оставь травоядным их пастбища. Я как-то уловил едкий, ворчливый разговор мамы по телефону: "Люди любят дерьмо! Я рада, что мой сын смотрит ужастики - лучше, чем тот понос, которым засирают детские каналы! Гуль тупеет и слабеет от человечьих передач, разве не ясно? От этого "доброго и пушистого". Ребёнок должен быть готов к плохому. Иначе правда потом будет горька." Ах, ностальгия... "Пятницу тринадцатое" я смотрел на кассетах, когда мне было шесть. Подобное кино взращивает в гуле хищника. Оно всегда было моей опорой в творившемся вокруг пиздеце. Теперь, кажется... Есть ещё одна. Махоми целует мои пальцы, прикрыв веки. Отдаёт им льющуюся через край боль. Забирает мою. 951 Я думал, мы будем орать друг на друга – совсем же разные по природе... Но нет. Никаких скандалов. Никакой злости. Она всегда спокойна, старается вывести на разговор, если что-то не так. Бывали моменты, когда мы просто молчали, сидя в обнимку. Будто я и правда отдыхаю под шёпот волн. Величайшая ирония моей жизни – то, чего мне не хватает, я нахожу... В человеке. Да ещё в учёной, когда-то мечтавшей потравить мою расу. Которую я сам хотел убить. Сейчас, задумываясь об этом, осознаю что и не счёл бы "своей" девушку, которая решает проблемки криком. Мне хватает этого от гулей. Мне хватает этого в бою. Мразь Токаге иногда орёт на меня в кошмарах. Теперь хорошо понимаю что Махоми имела в виду. "Разве охотник не устаёт быть вечно бдительным?" Устаёт. Хочет снять напряжение, хоть ненадолго... Она вновь начинает поглаживать меня по груди, по ладони на её плече. Ищет кошачьего покоя. Правильно, правильно. Гладь. Ласкай. Говори. - CCG запускают круг страданий и смерти, снова и снова, как циклы войн и катаклизмов, - высказывается она свободней. - Никакого прогресса. Никакого восстановления. Одна деградация... Её голос – шипяще-ядовит. И почти гипнотически сладок. - А в "Великом Колесе", мы можем говорить на равных. Изучать друг друга - души, личности, не разницу в телах. Как и должны в идеальном мире... Моя ладонь гладит её по спине. - Когда мы бежали вместе с Исой, мне довелось мельком увидеть заключённых в камерах. Там сидели обычные горожане, которым не повезло родиться хищниками. Колотили по железным дверям. Тянули ко мне руки сквозь прутья. Кто-то кричал: "Выпусти!" А кто-то просто: "Беги!" Меня за руку держал ребёнок, дрожащий и напуганный. 944 Она больше не плачет, но я чувствую её собственную дрожь. Не перебиваю. Не мешаю. - Охранник ударил меня по лицу и попытался выкрутить руки. Мне удалось выхватить у него пистолет из кобуры. Застрелить его и подоспевшего товарища. Бежать по канализации, как в каком-нибудь кино. Вот только у нас не было зрелищных спецэффектов. Был сходящий с ума пульс, прятки от выстрелов и света фонариков. Была кровь и боль от чужой пули в ноге. И сплошная тошнотворная грязь. Полный пиздец... - она презрительно хмыкает, меняя тон голоса. – "Спасибо за работу, учёная малого звена!" Я представляю брызги крови на знакомых серых панелях стен "Кокурии". Представляю две хрупкие фигурки, бегущие по знакомому коридору. Там длинный ряд ламп на потолке. Одна мигает, словно клавиша пианино. Её никогда не меняли. - Я думала, Иса возненавидит меня... А она вернулась, мой маленький ангел... Сказала, что люди просто не хотят чтоб гули убивали их деток. Что гули с людьми одинаковы. Она ни на кого не держит зла... Она поворачивается боком, находя мою левую руку. Прислоняет ладонь к тыльной стороне моей ладони. Совсем разные. Тонкая и мясистая. И ногти у неё светлы. - Но Иса - дитя. Она не видела опустошения. Ужаса, который приносит с собой человек. Взять хотя бы Чернобыль... там до сих пор есть радиация и останется ещё надолго. Там произошла авария, виной которой – человечья халатность. А Хиросиму и Нагасаки отравила жестокость. Машина человечьей войны поглотила невинных граждан. Последние два города сейчас процветают. А вот в Чернобыле и Припяти, я слышал, есть лишь немного гулей, рабочих и беглых зеков. Нам радиация не страшна, а следаки в неё лезут неохотно. Но расплата за спокойную жизнь – голод. Мы ведь неотделимы от "стада" жертв. - Люди портят всё, к чему прикасаются, - несёт Махоми дальше. Тонкие руки жестикулируют, будто она могла бы сложить их у рта и кричать в окно. Чтобы слышали все. - Мы засираем собственную планету. Рушим чужие жизни, гульи и человечьи, ломаем психику взрослым и детям. Мы заставляем друг друга работать за гроши и отдавать их тиранам-правителям. Мы убиваем чужие мечты. Мучаем беззащитных животных. Развязываем войны, предаём, убиваем, убиваем... Мы не хищники, но всё время мучаем и убиваем... 937 Я чуть склоняю голову – уткнуться губами в человечий лоб. Завожусь от этой пламенной речи. От её морали. Чистейший алмаз... Кто прикрывается светом, тот никогда не поймёт твоей ценности. - Я думала, что брат – другой, но он такой же, такой же мерзкий, глупый, порочный... Когда вся родня отреклась от меня, выставив за порог, я почувствовала облегчение. Словно понимание, что я больше не часть чего-то ненавистного. Меня оскорбляли, называли нелюдем... и это впервые стало музыкой для моих ушей. Губы прислоняются к её виску. Язык касается лба. Лижет. Как гекконы пробуют ветер на вкус. Как тигры вылизывают сородичей. - Те охранники до меня домогались раньше. До меня вообще много кретинов и сволочей домогалось по жизни. Я же для них всех – пустая кукла, красивое личико. Всегда удивляются, почему красотки не раздвигают перед ними ноги, не падают ниц. Когда я сделала те выстрелы, Ямори... Я испытала наслаждение. Это так странно, у нас же схожие тела. Но без них мир будто... стал лучше. Замечаю как она прикрывает веки. Горячо... Представляю её идущей по полю подле Бледного Всадника. Зелень травинок тускнеет, скорбно опуская головы. Алые губы мака и синие звёзды васильков увядают и чернеют с каждым шагом. Шагом костлявого коня. Мёртвого Всадника. И Махоми, проклятой и прекрасной, под болотно-отравленным небом. Но не мёртвой. Где нет смирения, там пульсирует жизнь. Почему-то у меня есть чувство, что её планы не ограничатся простой местью "голубям"... Насколько силён яд в твоих клычках, мой зверёк? - Туда им и дорога, - последний слог клокочет рыком в горле. - А что в самой CCG говорили о "Кокурии"? – интересно мне. – Об обращении с гулями. Как они оправдывали себя? 930 Она приподнимается. Чтобы смотреть мне в глаза. Заключить моё лицо в своих ладонях. То, что приятно видеть таким как сейчас. А не таким, как в подвале убежища. - Это не важно... Какую бы чушь они ни говорили, ничто не оправдывает пытки и убийства гулей, - человечья ладонь нежно гладит меня по щеке. По волосам, приглаживая назад. – "Колесо" уже много лет живёт с твоими собратьями в мире. Мы можем с вами договориться. Мы можем вас прокормить. Но CCG выбирает жестокость. Понимаешь? Большинство гулей убивают, потому что их ведут инстинкты и желание выжить. А люди... потому что Это Наш Выбор. Последние слова звучат шёпотом, звенящим как безмолвный крик. В глазах – неподдельное, густое, глубокое страдание. И, в то же время, молчаливое принятие. "Это и мой выбор." "Желать им смерти." Словно проклятье. Ловушка, в которую не могу не попасть. Она сама - жажда, которую не могу утолить... Дело не в том, что мне хотелось услышать человечье: "Мы перед тобой виноваты." Она для меня первая, кто осознала недостатки всей расы. Та, кто мечтала нести в мир прогресс, поломана его правдой. Замучена его злом. И её выбор – не трагедия. Месть. Апокалипсис – внутри нас обоих. Я чувствую сладкую волну жара, мурашек по всему телу. Хочется склониться над ней и самому прошептать на ухо: "Скажи это ещё раз. Выбор. Выбор..." Припасть губами. Ощутить её тело нагим, вплотную к своему, сердцем - к сердцу, кожей - к коже... Как тому, кому не место в гульей тюрьме. Как той, кому не место среди людей. Моя ладонь накрывает её ладонь. - Я рад, что ты выбрала не бояться. В подвале убежища... 923 Она тепло, светло улыбается. Лучи солнца в тёмных небесах. Её небесах. Моих. - Это было бы так глупо. Под колючками сидел потрясающий гуль... Два разбитых короля. Ничья. Я подаюсь вперёд, к её губам. Поцелуй выходит плавным и тягучим, как шаги в чёрном озере. Меня охватывает столько чувств - сильных, ярких - что кажется будто я никогда и не жил по-настоящему. Начнём партию? - Останься со мной, - за шёпотом следует новый поцелуй. Мои руки снимают её очки. - За Исой присмотрит банда. С нами она не пропадёт. Наш круг. - Я боялась, что ты устал после боя, - признаётся Махоми между поцелуями. Шепчет мне в губы. – Что захочешь побыть один... Я прижимаю её к себе крепче. Оглаживаю руками, растворяясь в её тепле. Наш цикл. - Охотник устал быть один... Густые тени и уютный свет ламп изящно очерчивают её силуэт. Окружают, делают вечер личным. Чем-то лишь для нас. Не прервётся. Она тесно льнёт ко мне – пушинка, тростинка, травинка. Моя гроза. Мой яд. Моё пламя. Никогда. Её руки – на моей шее, обвивают тонкими лозами. Мои – на её спине, талии. Стихия, приливы, ласкающие берег. Её шёпот раскалён огнём. - Спасибо... что позволяешь мне быть собой. Ты самое охуенное что я встречал в своей отвратной жизни. Не скрывайся, не скрывайся, не скрывайся... Я ласкаю, целую. Провожу руками по бёдрам. Запускаю ладонь под небеса рубашки, чтобы коснуться груди, мягко массировать сосок. Я хочу украсть твои тайны. Заглушить твою печаль. Я – мстительный дух, оживлённый грозой. Я – штиль для бури в твоей душе. Мы больше никогда не будем одиноки. Её колено слегка нажимает мне на пах, потирая. К низу живота приливает жар, заставляя чувствовать тесноту. Чувствовать её влагу сквозь брючную ткань, на которой она сидит. 916 Я могу видеть блеск в оконцах неба. Томный взгляд, полураскрытые губы. Шумное дыхание. Приглашаю её подняться вместе со мной. Кожа дивана чуть слышно поскрипывает. Но останавливаюсь, не дойдя до кровати. Держа её за руку. - Ты мне доверяешь? – звучит мой вопрос. Махоми уверенно кивает. Мышцы спины и поясницы напрягаются. Кожу рвёт выпущенное кагуне. Она как-то спросила не больно ли – выпускать его. Я не соврал. Это всегда больно. Обычно ершащийся, частокол чешуек расслабляется, заставив их сложиться, примыкать друг к другу как можно плотней. Коготь приближается к лицу Махоми. Спокойному, как и всегда. Её небо светит для меня. Гроза опекает Ису, но сама выглядит так, будто ей нечего терять. Бесстрашие ли это? Или её мир – уже в руинах и жизнь теплится из упрямства? Смерть лишь помешала бы отомстить. Я медленно и очень осторожно веду плоскими сторонами чешуек по её щеке. Словно крошечными щитами. Каждая из них – оружие, острое как бритва, смертельно опасное. Но не для неё. Ей больше не нужно избегать темноты. Кончик когтя подцепляет край голубой рубашки и, оттянув, режет вдоль. Пуговицы щёлкают, прыгая по полу, одна за другой. Следом спадают юбка, колготки и трусики. Открывают её передо мной, безо лжи, без секретов. Такую, как есть. Я смогу купить ей любую одежду в этом пропащем городе. Но её правда для меня – бесценна. Вид её тела будоражит. Она не костлява, не похожа на нескладных офисных рабов. Модельный рост вытягивает стройные, гибкие формы, превращая в утончённость живого искусства. Это не хлипкость лабораторных крыс. Грация ядовитых змей. 909 Она снимает туфли, наблюдая как я проделываю то же самое со своей одеждой – веду когтем, ни разу не оцарапав кожу. Смотрит вниз, на моё возбуждение. Приподнимает уголки губ в лёгкой улыбке. Стеснения нет. Волнения - тоже. Хорошо. Я стряхиваю с себя остатки ткани. И чувствую как хрупкие руки касаются одного из когтей. Небо глядит мне в глаза. - А ты – мне? Я заинтригован. Отвечаю: "Да." Её ладонь выбирает одну из чешуек. И проводит собой по острому краю. Рассекает кожу. Неглубоко, но достаточно, чтобы пустить тонкие красные струйки. Тот день, в вертолёте. Мазок крови на твоём лице. Тебе понравилось... Она закрывает веки и, запрокинув подбородок, наносит кровь на себя. Растирает по шее, по груди. Рубины капель бегут по фарфору кожи, змеятся вниз ароматными линиями. Одна спадает с соска, словно отчаянный – с утёса. У неё небольшая грудь, но красивые, вздёрнутые соски. Трамплины, с которых не жаль разбиться. Махоми подносит ладонь мне ко рту, и я слизываю, пью. Распаляюсь всё больше. Притягиваю её к себе, позволяя её рукам вновь оказаться на моей шее. Мой член – между её ног, может потереться о бёдра, о тонкую кожу, о маслянистую влагу. Наш поцелуй – горячий и кровавый. Кровавый, как бремя охотника. Кровавый, как гнев чёрной мамбы. Языки сплетаются любовниками, измученными ожиданием, ожиданием игры несловесной. Алые капли стекают по подбородкам. Сердца отбивают торопливый ритм. Мои руки ластятся к её пояснице. Спускаются к ягодицам, несильно сжимая. Она льнёт ко мне грудью, твёрдостью сосков-трамплинов. Пальцы левой руки вползают мне в волосы. А правая изучает мой пресс. Мой пах. Обхватывает член и ведёт вдоль, мягким нажимом, блаженством, предвкушением. Как по рукояти мачете. Дыхание опаляет жаром. Жар – во мне, горит внизу, плавит мысли. Я – её воск. Я – капля древесной смолы. Я мог бы кончить лишь от движений этих упоительно-нежных рук. Моя ладонь движется от ягодицы полукругом. К аккуратно выбритому лобку. Спускается ниже, чтобы провести пальцем меж горячих скользких складок. Мягких как лепестки цветка, влажных, сочащихся. Подушечка находит набухший бугорок. И ласкает. Махоми закрывает глаза. Приоткрывает губы, замедлив, почти остановив движения на моём члене. Так-то лучше, дорогая моя. Играем честно. Палец смещается, проскальзывает по мягкой плоти внутрь. Сначала один. Затем второй. Медленно выходят, чтобы возвращаться. Прислонить к себе третий, чтобы с новыми толчками ощущать тесноту. - Скоро кончу... - тихо постанывает она. - Нет. Слишком быстрое начало, - прислоняюсь я губами к её щеке. Усмехаюсь. – "Кончало", верней. Она хихикает мне в шею. Это тоже хорошо. Я знаю что делаю. Ткани расслабляются, осторожно тянутся и ширятся. Я могу драть девушек, вбиваясь в них словно копьё. Могу причинять боль и не жалеть об этом, когда ко мне относятся так же. С гулями ведь можно не церемониться – регенерация мигом исправит любой косяк. Но человек не регенерирует, если буду груб. Махоми была со мной нежна. Поговорим на другом языке... - Не боишься высоты? – шепчу я на ухо ей, разгорячённой красивым румянцем на щеках. Слизываю смазку с указательного пальца. Сладковатая. У девушек-гулей - горчит. Все мы в постели немного каннибалы. Махоми выдыхает слово "нет", и я с намёком поглаживаю её ягодицы. Поняв ход моих мыслей, она поднимает левую ногу, чтобы закинуть мне на поясницу, позволить поддержать рукой. Направляет меня, прислоняя к себе головкой, ко влажному, жаркому, истомлённому. Я подаюсь вперёд, сделав толчок бёдрами. Отстраняюсь, почувствовав узость, давление. Но она сама подаётся навстречу. Глядит мне в глаза. "Всё хорошо." "Продолжай." Новый толчок, уже чуть глубже, но всё ещё слишком тесный. Я поглаживаю её спину, не отводя взгляда. Замечая каждый вздох, каждый знак на лице. Не нужно мне угождать, как собратьям. Не скрывай ничего. Красная кровь попадает мне на губы, когда она проводит по ним большим пальцем. На язык – пьянящим нектаром. Когда позволяет обхватить палец губами. Чуть коснуться твёрдостью зубов. Словно мы проникаем друг в друга. Мечтаю чтобы она могла понять этот божественный вкус, со строгой, стильно-древесной нотой. Редкая роскошь деликатеса, пьянящий мет. Член выходит, чтобы медленно, настойчиво толкнуться снова. Глубоко войти в неё. И затем остановиться, дать привыкнуть неподатливым тканям. Из неподатливых угловатых губ вырывается вздох, и я целую их, делясь кровавым вкусом. Древесно-кровавым никотином. Быть может, солоноватым для неё, как слёзы. Ладони надёжно удерживают её на весу, когда она цепляется за поясницу правой ногой. Обнимает икрами мои ягодицы. Обдаёт жаром моё ухо и обнимает руками шею, позволяя подхватить себя, нести к стене. Когти прислоняются к её лопаткам. Я мог бы держать её так хоть всю ночь, не давая упасть. На стене, рядом с плечом Махоми, висит дорогая гравюра – две маски театра Но, кинжал и золотая цепь на сумеречном фоне. Кагуне распускается у меня за спиной, чтобы её спина могла облокотиться о тёмный графит. Чтобы я мог видеть её глаза. Припадать к губам. Я подаюсь чуть назад. И вперёд, делая первый толчок. Следующий. Новый. Движения поначалу – деликатные, медленные. И, постепенно - плавные, словно волны. Она может двигать бёдрами, но весь контроль – у меня. У моих бёдер. Моих ладоней. Я двигаюсь. И направляю. Даже не ожидал, что внутри неё будет так тесно. Это распаляет, приносит блаженство, но я слежу за тем, чтобы не входить слишком глубоко. Спрашиваю ей в губы, не больно ли. Шёпот отвечает: "Нет." - Не врёшь? – выдыхает мой шёпот между толчками. Ему вторит эхо такого же: "Нет." Просит: - Быстрее... Пожалуйста... Мой темп начинает нарастать. Толчки обретают лёгкую напористость. Махоми закрывает глаза. Плечи расслаблены, рука гладит мою шею, но уже не так, как раньше. Нет сосредоточенности. Когти вьются завитками, отзываясь на ощущения. Я облизываю губы, растворяюсь в ритме, словно в мелодии, ищущей крещендо. В наше Хрустальное Озеро мы погружаемся с головой, спускаясь к чернильному вязкому дну. Вода пропитала белую ткань, забрала белизну костюма, белизну халата. Тебе не к лицу сидеть в лодке под солнцем, гроза моя. Оно ранит тебя, отвергает. Дыши нашей тьмой. Вдыхай. Выдыхай. Тони. Моя правая ладонь смещается, чтобы держать её под обе ягодицы. Левая – скользит по взмокшей спине. Я делаю шажок от стены и позволяю Махоми отклониться назад, открыть для меня грудь. Тропка смазанных поцелуев тянется от её шеи вниз – к ключицам. Собирает речушку крови на карте её груди. На горной вершинке соска. Запах и вкус дурманят наркотиком. Не замедляя толчков, я играю с ним языком, как во сне. Махоми шепчет что-то неразборчивое, словно в бреду. Начинает тихо, томно постанывать, ёрзать бёдрами. Прикусывает свой указательный палец, прерывисто дыша. Запускает другую руку мне в волосы, чертя бороздки, посылая мурашки по телу. Приходится представлять и вспоминать всякое, чтобы не кончить раньше неё. В груди рождается низкий приглушённый рык. Совершенно теряю голову... Хватка на моей шее, на плечах усиливается, и я понимаю, что она близка к разрядке. Делаю шаг к стене и возвращаюсь к её шее поцелуями, исступлённым полузабытьем. Чуть прихватываю зубами. Слизываю остатки крови. Гравюра падает, сбитая женским плечом. Звенит стеклом под моими ногами. Маски театра Но наверняка выглядят расколотыми. Как и наши маски. Чувствую как она кончает. Мышцы, обхватившие член в своих тесных объятиях. Их ритмичные движения, словно маленькая смерть. Первая в нашей огромной коллекции. Её тело содрогается в экстазе. Испивает его стоном, раскрытыми губами, закрытыми веками. Ноги сгибаются на моих ягодицах, заставляя войти глубже. Сам не замечаю как присоединяюсь к ней. Чувство накрывает ошеломительное, сильнейшее. Все эти годы я будто выбирал его неполноценную версию. Что-то посредственное, серое, ненастоящее, вечно не то... С моих губ тоже рвётся стон, и Махоми обнимает меня, уткнувшегося ей в шею. Уничтожающего города своих мыслей. Чтобы выжила лишь одна: "Мне было плохо без тебя..." Волосы растрёпаны и мокры, как и у неё. Она приглаживает их назад. Смотрит мне в глаза, и я запоминаю этот небесный взгляд, полный остывающего жара, блаженства, невысказанных признаний. Мы - потерянные и обретённые. Мы - выжившие в наших катастрофах. Колючие и ядовитые ростки на радиоактивном пепле. Наш поцелуй – долгий последний прилив, единение двух сломленных фигурок. Не будет победителей в нашей игре. Лишь двое вечных игроков. Мои ладони помогают ей спуститься, встать на ноги. Кагуне растворяется. Кожу члена холодит её влага, холодит расставанием. Я обнимаю её, прижимаю к себе, как никого прежде. Мысли – белые облака, парящие в небе упоительных ощущений. - Ты что-то меняешь во мне, - греет шёпот кожу её макушки. – Я такого ещё не испытывал. - Я тоже... - греет шёпот кожу моей шеи. Мы – новое друг для друга. И становимся чем-то новым. Избавляемся от осадка прошлого. Жаль, ненадолго... Сквозь блаженный покой, разум колет иголочка напоминания. Тянет крючком незавершённости. Неполного круга чисел. Я всё это время не считал? Настолько забылся... Я чуть отстраняюсь, глянув вниз. В ложбинке между женскими ключицами ещё блестит немного крови. Я окунаю в неё палец, чтобы вывести на нежной шее число.             9       0 2 Слизываю цифры с кожи, одну за другой. Целую. Мы все в поту, в крови, во смазке, у Махоми бедро – с мутно-белым потёком, так что путь нам один – в душ. Никогда не понимал дамочек, которым после секса охота спать в обнимку, мокрым, липким, с подсохшей спермой. Я не свинтус, чтоб любить грязь. Хотя, должен признать, от Махоми пиздец приятный запах. Вкусно-древесное смягчено чем-то пудровым, сладковатым, будто следом оргазма. А потный гуль другому гулю – вонючка. Парой минут спустя, мы стоим под ливнем душа вдвоём. Я – закрыв глаза, опираясь спиной о кафель, гроза – прижавшись к моей груди, в кольце моих рук. Капель воды на нас – словно россыпи бриллиантов. Мои губы касаются её лба в не-гульей нежности. Раньше даже не знал, что к кому-то можно так прикасаться. Пока она однажды не поцеловала меня в лоб. Она – моя слабость. Её смерть убьёт меня самого. Но я черпаю силу из чужой, израненной души. Чтобы собирать её осколки. Чтобы она собирала мои. Ладонь проводит по её предплечью. Движется вверх. Пальцы вдруг нащупывают нечто неровное, грубое на изгибе плеча. Шрам. - Этот гуль был настолько напуган и дезориентирован, что попытался взять меня в заложники, - расслабленно бормочет она, заметив моё внимание. – Вцепился и не отпускал, пока наконец не внял уговорам группы. Потом извинялся долго. Восхищает это её бесстрашие. В день нашего знакомства Махоми могла не отделаться одним лишь шрамом. Она рассказывала, мол, многим гулям трудно начать доверять людям. А узнав, что она из бывших "голубей", некоторые вообще желали ей сдохнуть. Может, и материться начала, просто повращавшись в "Колесе". Работа с нами такая... Не для слабаков. 895 Я склоняю голову, чтобы рассмотреть шрам. Между суставом плеча и линией хребта примостился след глубокого укуса, белёсый и бугристый, будто вросший паразит. Какая... мерзость. Погладив смоченную водой кожу, я заглядываю Махоми в глаза. - Потерпишь? – спрашиваю я разрешения. Прикусываю нижнюю губу, показав зубы. У гуля они схожи с человеческими. Острые – лишь клыки и резцы. Но они крепче, и челюсти в разы сильней. Легко прокусывают, легко отрывают куски и дробят кости. - Плечо... - не отрывает она взгляда. – Это значит, что..? - Да, - серьёзно, без тени сомнений отвечаю я. Ты прекрасно знаешь что для гуля значит такой укус. Не шрам от ошалелого или голодного. Метка на всю жизнь. Знак принадлежности. У людей для этого есть слово "брак", но я знаю, что они могут быть друг другу не верны. Так легко – солгать, спрятать кольцо, сказать что забыл документы. Но чужую метку от гуля не спрячешь. Что-то выделяется в нашей слюне, гормоны, которые меняют прокушенную у партнёра кожу. Обычно гладкая, она зарастает шрамом. И примешивает новое к гульему запаху. Словно невидимый шифр. Я представляю смерть любого, кого Махоми касается. Она – только моя. Хочу, чтобы это знал каждый гуль, смеющий пялиться на её лицо и вдыхать воздух рядом с ней. Она кивает. Понимая. Каков будет твой выбор? Она поворачивается спиной, убирая локон мокрых волос. Открывая плечо. Открываясь без остатка. 888 Она представить не может насколько это важно для меня... Никаких человечьих: "Я не уверена." "Не будем торопиться." "Мне нужно подумать." Просто безмолвное, гулье: "Я согласна." "Сделай это." Я обнимаю её со спины. Позволяю взять меня за руку. Мой язык скользит по неровной коже шрама. Обводит каждый узел, каждый бугорок. Губы прислоняются поцелуем. Зубы с нажимом прихватывают, пробуя, испытывая на прочность. Махоми вздрагивает, сдержав вскрик, когда они с силой погружаются в человечью плоть. Крепко сжимает мою руку. Оживить сердце Джейсона – значит, между "всё или ничего"... Выбрать "всё". Ты остановила мою катастрофу. Заставила утопленника воскреснуть. За это он никогда тебя не отпустит. Разжимаю челюсти, чтобы слизывать заструившиеся красные дорожки. Зализывать рану. Обнимаю её свободной рукой. Боль пройдёт, гроза. На наших руинах уже воспряла жизнь. Сохраним же её... После, мы помогаем друг другу отмыться, глядя на разводы крови под ногами. Пена геля для душа смешивается с ними, красится в розовый. Меняется как наши чувства друг к другу. Стремительные, бесповоротные. Гули не медлят. Преступники не медлят. По лезвию куинке мы отныне бежим вдвоём. Махоми не смогла бы оставить на мне метки. Но ей и не нужно. Я уже чувствую её как часть себя. Я всегда найду её по запаху. 881 Она шепчет мне что-то про окситоцин и дофамин. Про норадреналин и серотонин. Про эстроген и тестостерон. Я узнаю, что гулья биохимия очень схожа с человечьей. Она гладит меня по груди. По животу. Иногда спускается к ягодице. Стоит вплотную. Я безуспешно пытаюсь скрыть, что снова её хочу. Член упирается ей между ног, будто придерживая. Лёгкое движение бёдрами, и я потираюсь о лепестково-мягкую, маслянисто-скользящую плоть. Взаимно... - Стоило идти по одному? – поцелуй спускается к её носу, ко скуле. - Нет. Не стоило... - её голос чуть хрипловат от возбуждения. Губы находят мои. Нежная ладонь – на моей щеке, языки вновь друг у друга во ртах. Мы снова тонем вместе, тонем, горим... Она поворачивается ко мне спиной, немного прогнувшись, кладя ладони на кафель стены. Бёдра приглашающе раздвигаются, а кусочек неба лукаво косит из-за плеча. Хочешь так? Моя ладонь спускается вдоль позвоночника, очертив стройную гибкую линию. Кожа подчёркивает цвет ногтей, словно капли нефти в молоке. Кафель за ней – в геометрических узорах, чёрных, бежевых и золотых. Пусть на сей раз можно обойтись без прелюдий, мы начинаем столь же осторожно – с моими размерами спешка ни к чему. Я вхожу в неё уже свободней, но ощущая знакомую тесноту. - Нормально? – всё же интересуюсь я, делая медленные толчки. - Прекрасно... - тянет Махоми сквозь шумные выдохи. Я смотрю на неё в профиль, на приоткрытые губы, сомкнутые веки. Осознаю, что она - красивее всего, когда ей хорошо... Низ живота касается её ягодиц. Ладони свободно ласкают тело, стараясь не задевать место укуса. Грудь может прижаться к её спине, шептать откровения вдохов, бегущего пульса. Толчки, постепенно – быстрей, сопровождает моя левая рука. Скользит по её пояснице. По щетинкам лобка. Ниже. Ниже, чтобы коснуться клитора. Добавить нового ритма нашей мелодии. Её стоны - тихие, тонкие, словно ноты далёкой скрипки. Хочу знать каждый их оттенок, каждый подтон. Слушать такую музыку. В такие ноты - вплетать свой голос. Не в симфонию боли. Она поднимает правую руку, чтобы прильнуть ладонью к моей щеке. Моя правая ласкает её грудь. Дыхание обдаёт жаром её затылок и гладящую меня руку. Зубы касаются кожи, не кусая. Женские ногти скребут по кафелю, спина гнётся дугой. Она кончает, и я уже не могу себя сдержать. Настолько взогрет, что, едва почуяв давление нежной плоти, тут же самозабвенно изливаюсь в неё. Думаю, можно не переживать об этом. У нас вряд ли когда-нибудь будут родные дети. Мы стоим, обнявшие друг друга, мокрые словно под дождём. Хрупкие руки сжимают мои ладони. - Ого, Ямори... - выдыхает Махоми, собираясь с мыслями. Голос вибрирует по моей груди. – Мы просто обязаны повторять подобные... встречи. Чем чаще, тем лучше. - Мм... полностью согласен, - бормочу я в русые волосы сквозь шум воды. Пьяный без вина, млеющий всем телом. С туманом в голове. Лучшее завершение кровавого дня. Лучшая ночь во всей моей злоебучей жизни. Сплошной кайф. С ней. Без напряга. Без вечной "защиты". Без обращения как с вещью. Вот где впору чувствовать себя зверем. Не в клетках и пыточных "голубей". Они гулей-то мочат, потому что все поголовно месят глину. Вагины - слишком чистые, их хуи – для высокой любви. Для окунания в говно! Пидорасы. А их бабы – мегеры с заросшими пелотками. Злые без ебли. Махоми вот убежала, не выдержала. 874 Помывшись, мы сидим на краю ванны, обсыхаем. Среди средств для мытья и бритья находится сигара, которую мы с удовольствием раскуриваем на двоих. - Крепче, чем мои сигареты... - передаёт она мне сигару, дымя и немного поплыв от никотина. Я смеюсь. Очаровательно-пьяный видок. - Их курят медленно, почти не вдыхая. Но я сам прокурен как паровоз. Не замечаю. Она обтирает волосы полотенцем, а я тянусь ко шкафчику. Забираю там бинт с ватой, пластыри, антисептики. Выкладываю всё это добро себе на колени. Кожа наших бёдер соприкасается. Мы оба голые, не смущённые друг другом. Она улыбается. Не надо, детка. Я знаю, что у вас, людей, раны могут гнить. Я не забуду как ты вытаскивала из меня железки и стёкла. Она подсказывает что нужно делать, и я протираю, закрываю, перевязываю. Края ран даже не начали затягиваться – до сих пор сочатся кровью. Наверняка болят. - Будто бабочку латаю, – цыкаю я, обматывая бинтом её ладонь. Слизываю красное пятно с кусочка ваты. - Как можно жить с такими слабыми телами? - Иных мы не знаем. Впрочем... - она опускает взгляд. – Тебе хорошо известно какие раны остаются навсегда. Известно. Но чувство всё равно... режущее. Я хотел её убить, а теперь видеть не могу эту рассечённую кожу, которая не зарастает. Эти веки, что морщатся от касаний ваты. У лучшей ночи в моей жизни... есть цена. И отсюда видна впадинка другого шрама. На голени, чуть ниже колена. Интересно... родные выставили её прямо с пулей в ноге? С четырёхлетним ребёнком? 867 Я от людей не ждал ничего хорошего. А она приходила, когда мне было тяжело. Забирала боль. Другие люди из "Колеса" тоже были ко мне добры, хотя им за это – одни гонения от собратьев. Правильно ли для меня теперь – ненавидеть кого-то лишь по факту рождения?