Крис

— Любишь глинтвейн? — спрашивает Энни. Она идет впереди, уверенно просматривая полки, будто выполняет важное задание. В каждом ее движении есть целеустремленность, даже резкость, но время от времени она чуть подпрыгивает на носках, когда находит что-то подходящее. Похоже, она даже не замечает этого. И черт возьми, это до смешного очаровательно. — Что ты сказала? — Глинтвейн. Ты любишь его? — уточняет она, кладя бутылку в тележку, которую я толкаю. — Еще бы. Продам душу за все, что подается горячим с пряностями. Она поднимает взгляд, и в ее улыбке появляется любопытство. Под пальто на ней объемный вязаный кардиган поверх короткой футболки, черные леггинсы, плотно облегающие бедра, и носки с кружевным краем, выглядывающие из ботинок с меховой отделкой. И эти веснушки на носу и щеках. Сводят с ума. Как будто она и без того недостаточно отвлекает внимание. «Хватит пялиться», — рявкает внутренний голос. Он не замолкает с тех пор, как Энни открыла дверь в доме ее семьи чуть больше часа назад. Я иду за ней по этому крошечному винному магазину, пахнущему хвоей и пылью, и никак не могу сосредоточиться на деле — только на ней. Я приехал в Сидар Холлоу, потому что хотел чего-то другого в этом году. Убеждал себя, что мне нужен отдых. Что я просто хочу навестить Себастиана, убедиться, что он не увяз по уши в этой истории с Джен — своей вечной соперницей и женщиной, на которой он зациклен столько, сколько я его помню. Но сейчас, глядя, как Энни с сосредоточенным видом выбирает бутылки, я понимаю — дело не только в этом. Может, я приехал за тем, что всегда было у Себа: за местом, куда можно вернуться. За людьми, которые знают тебя любого и все равно держат для тебя место за столом. А может… потому что я тоже этого хочу. Но странное волнение в груди, когда я смотрю на Энни, сбивает меня с толку. Это больше не Жужа. Это имя, детская кличка, ей больше не подходит. Я даже не знаю, какое бы подошло. И почему, черт возьми, я не могу отвести взгляд от шелкового кремового банта, спадающего с ее рыжих волос. На первый взгляд бант кажется невинным. Но когда она поворачивает голову и свет ложится на гладкую ткань, в этом есть что-то до обидного женственное, уверенное, манящее. Хочется протянуть руку и дернуть за него. — Кажется, все, — говорит она, и ее голос возвращает меня в реальность. — Отлично, — киваю я, делая вид, что управляю этим походом в магазин с полной деловой серьезностью. Наверное, работа — единственное место, где я еще способен думать ясно. Вот там и должен оставаться образ Энни. В категории «деловое общение». — Расскажи о своей книжной лавке, — говорю я, направляя тележку к кассе. — Лавке? — Она морщит лоб, но тут же смягчается. — Я называю его книжным магазином, но «книжная лавка» звучит романтичнее. Наверное, из-за британского акцента, — улыбается она. Многие женщины отмечали мой акцент, но от Энни это звучит не кокетливо, а искренне. Тогда почему я все еще смотрю на ее губы? — Как он называется? — спрашиваю, заставляя себя поднять взгляд. — Blush & Binding. (*Румянец и переплёт.) — Щеки у нее чуть розовеют, а слова звучат, как маленькая тайна. — Blush — потому что это магазин романтических романов? — И потому что я люблю розовый. У двери будет розовая краска и латунная ручка. — Она светится. — А Binding — потому что книги переплетают, — добавляю я. — Не только книги, — отвечает она небрежно, и уголки губ подрагивают в намеке на улыбку. И вот опять я смотрю. На сестру своего лучшего друга — как на женщину, которую хочется. А нельзя. То есть можно, но не мне. И все же черт побери, она красивая. И чертовски интересная. Вот что меня выбивает из колеи. Я всегда знал Энни как Жужу — подростка, тихую девчонку где-то на заднем плане. А теперь рядом со мной стоит женщина. Ее аромат — слива и шалфей. И я ловлю себя на том, что хочу податься ближе. Убедиться, каково это — чувствовать ее губы. Возьми себя в руки, Крис. Ты умеешь восхищаться женщиной и ничего не предпринимать. Делал так сотни раз. Смогу и сейчас. Она поднимает с полки бутылку перечного ликера у кассы. — О! Это нужно для бара с какао. — Великолепно, — бормочу. Чем меньше говорю, тем лучше. К нам подходит женщина с подносом маленьких пластиковых стаканчиков, наполненных кремовым напитком. — Хотите попробовать? — предлагает она. — Что это? — спрашивает Энни. — Эггног с аньехо текилой. — Продавщица протягивает нам по стаканчику. — Эггног и текила? — приподнимает бровь Энни. — Видимо, — отвечаю я, рассматривая напиток. — Давай попробуем. — За нас, — говорит она и чокается со мной. Наши взгляды встречаются, пока мы пьем. Напиток с ореховым вкусом обжигает горло, а теплая волна от текилы разливается по груди. — Ого, вкусно, — выдыхает она. — Еще как, — улыбаюсь я. Мы оба смеемся. Тепло от напитка пробирается глубже, чем просто в тело. Что-то между нами меняется — едва заметно, но ощутимо. — У нас есть дегустация праздничных напитков у входа, — говорит женщина. — Эггног, сидр с виски и глинтвейн. — Ты же любишь глинтвейн! — оживляется Энни и, не раздумывая, берет меня за руку. Мягкие, теплые пальцы обхватывают мои, и разряд проходит по всему телу. Она, наверное, даже не замечает, а я чувствую это в каждой клетке. — Любишь глинтвейн? — спрашивает Энни. Я позволяю ей увлечь меня к столу, где наливают следующие образцы. — Осторожно, — усмехаюсь я. — Еще немного и я напьюсь, начну рассказывать тебе все свои тайны. Она приподнимает подбородок, в глазах — озорные искорки. — Я не против. И внутри будто что-то щелкает. В том, как она это говорит — легко, уверенно, будто ничего особенного в том, чтобы знать обо мне все. Не думаю, что у меня когда-либо было такое — человек, который хотел бы видеть все стороны меня и не шарахнулся бы от острых углов. Я проглатываю эту мысль, пока она не укоренилась. Она тянется за новым стаканчиком, но взгляд задерживается на татуировке на моем предплечье. — Сколько у тебя татуировок? — Татуировок? — уточняю я, приподнимая бровь. Она кивает, взгляд скользит к той, что прячется под рукавом. — Ну, десяток точно есть? — Зависит, как считать. Некоторые сливаются друг с другом, о некоторых я вообще забываю. — Улыбаюсь. — А что, решила перепись провести? — Просто интересно, — отвечает она, глядя прямо. — Они похожи на истории. А истории ты не рассказываешь легко. Она права. Я знаю Энни уже много лет — сестра моего лучшего друга, тихая, наблюдательная, с живыми глазами. Но только сейчас кажется, что мы действительно видим друг друга. Что она видит меня. И самое опасное в этом — я хочу ей это позволить. — Давай так: за каждый напиток, который попробуешь, я покажу одну татуировку. Идет? — Идет. Но предупреждаю — я попробую все, — улыбается она во весь рот. Это ведь просто игра. Двое взрослых людей пробуют рождественские напитки в маленьком городском магазине. Но то, как она произносит «все», будто вспыхивает где-то под ребрами и не гаснет. Я опираюсь бедром о стойку и поднимаю пустой стаканчик. — Ну что ж. Выбирай следующий. — Любишь сидр с виски? — спрашивает она, протягивая мне крошечный пластиковый стаканчик. Мы чокаемся, ее мизинец едва касается моего. Я залпом выпиваю, чувствуя, как горло обжигает смесь тепла и корицы. — Так, — говорит она, глаза сияют. — Покажи одну. Я закатываю левый рукав чуть выше и поворачиваю руку, чтобы она увидела черные линии компаса на внутренней стороне бицепса. Простой рисунок, спрятанный настолько близко к телу, что увидеть его можно только по приглашению. Она делает шаг ближе, наклоняя голову, чтобы рассмотреть мелкие буквы. Расстояние между нами сокращается, но я не двигаюсь. — Эту? — мой голос становится ниже. — Сделал, когда заключил первую настоящую инвестиционную сделку. Напоминание — не терять направление. И хребет тоже. Она проводит пальцем по линии чернил. — Работает? — В большинстве случаев, — улыбаюсь я, хотя в горле туго. — Следующая? Она протягивает мне еще один стаканчик — теперь ром со специями и яблочным сидром. Когда мы ставим пустые стаканы, я чуть оттягиваю ворот и показываю узкую надпись у ключицы. Она наклоняется ближе, дыхание касается моей кожи. — Что там написано? — «Только вперед». — Голос срывается чуть сильнее, чем хотелось бы. — Та же идея. Без шагов назад. Ее взгляд поднимается к моему. — И куда же вперед? После всех этих инвесторских звонков и квартальных отчетов — что дальше? Я колеблюсь. Никто еще не спрашивал меня так. Не дежурно, а будто ответ действительно важен. — Только не говори Себастиану, — говорю я, поднимая стакан в притворном предупреждении. — Но если бы я не сидел весь день в цифрах, открыл бы винный бар. Ее улыбка теплая, почти обжигающая. — Винный бар? — Да. — Провожу взглядом по полкам, по рядам пыльных бутылок. — Небольшой, уютный. Хорошие дегустации, закуски. Пара тихих уголков, где можно просто… выдохнуть. Почитать. Поговорить. Влюбиться. Она мягко смеется, касаясь моей руки — естественно, будто так и надо. — Как романтический книжный. Только про вино. — Именно. — Я пожимаю плечами, чувствуя, как стыдливо приятно произносить это вслух. — Глупо, наверное. — Ничуть. — Ее голос мягкий, уверенный. — Звучит идеально. Я откашливаюсь и отвожу взгляд от ее губ. — Ну что, еще по одной? Она хитро щурится, протягивая последний стаканчик. — Еще одна, еще одна татуировка, Эванс. Я кидаю на нее взгляд, но все же поднимаю рубашку чуть выше, открывая тонкую линию надписи под ребрами. Такова жизнь. Она прищуривается, читает, потом улыбается. — Не совсем празднично, знаю. Она качает головой, в глазах блеск, который опасно хочется разгадать. — Зато очень тебе подходит. — Да? — приподнимаю бровь, пряча смешок. — Почему? — Потому что ты весь такой собранный. А тут — маленькое напоминание, что жизнь хаотична. И тебе это нормально. Я смеюсь. — Ну вот, тайна раскрыта. Она тоже смеется, и на секунду весь мир будто исчезает — праздничная суета за окнами, холодный воздух снаружи, все лишнее растворяется. Только она, веснушки, тепло и то самое чувство, от которого пахнет домом. Она толкает меня локтем. — Значит, у нашего финансового директора есть тайная хаотичная сторона. — Возможно, — усмехаюсь я. — Если таблицы ведут себя прилично. — Вот почему тебе нужен винный бар, — говорит она, складывая пазл. — Чтобы поддаться хаосу. — Или, — тяну я, делая вид, что задумался, — чтобы одна знакомая девушка могла приходить туда, пить глинтвейн и командовать мной. Она смеется, взгляд падает на прилавок с безделушками — значки, брелоки. Берет один, поворачивается ко мне с лукавой улыбкой. — Вот. — Поднимает маленький красный значок с надписью Spice It Up (Добавь перчинки) белыми буквами. — Это прямо про тебя. — Правда? — приподнимаю бровь. — Напоминание, — говорит она с нарочитой серьезностью, — когда ты начинаешь слишком по-директорски относиться к жизни. Я фыркаю. — Думаешь, мне нужно напоминание, чтобы быть хаотичным? — Постоянно, — ухмыляется она. Она делает вид, что бросает значок в корзину с бутылками, но я уже поворачиваюсь, помогая продавщице упаковать покупки. Когда снова гляжу на нее, руки у Энни пустые. Я качаю головой, а она пожимает плечами с невинным видом, будто ничего не произошло.

***

Мы загружаем пакеты в багажник — солнце уже клонится за линию сосен, охраняющих дорогу к дому ее родителей. Энни устраивается на пассажирском сиденье, запахнув пальто потуже, щеки розовые от холода и сидра с виски. Когда я опускаюсь за руль, радио оживает. Несколько секунд помех, потом — взрыв старого рождественского попа. Wham! — Last Christmas. Я тянусь выключить, но Энни почти прыгает через консоль и шлепает меня по руке. — Даже не думай! — восклицает она, смеясь и ужасаясь одновременно. Ее ладонь ложится теплой полосой на мое запястье. — Wham!? — приподнимаю бровь, глядя на нее с усмешкой. — Из всех классических песен ты выбираешь эту? Она смотрит на меня так, будто я только что оскорбил монархию. — Это же икона, — уверенно заявляет она. — В ней разбитое сердце, надежда и драма. А клип? Чистейший хаос восьмидесятых. Джордж Майкл в рождественском свитере — вершина праздничного искусства. Глаза у нее загораются. — И действие там в горном домике. Почти как Сидар Холлоу: снег, подъемники, сосны… уют, холод и идеально. Я фыркаю, выезжая на Фаундерс-стрит. — Я остаюсь при своем. Fairytale of New York лучше. — Боже, — она хватается за сердце. — Эта песня же сплошная депрессия! — Зато честная. — Гринч, — фыркает она и легонько толкает меня в плечо. Я бросаю на нее взгляд. — Никогда бы не подумал, что ты фанатка рождественского попа. Она складывает руки на груди, будто обиделась, но тут же расплывается в улыбке. — Ты совсем меня не знаешь, Крис Эванс. Нет. Не знаю. Но черт, как же хочу узнать. Песня доигрывает, и Энни тихо напевает припев, словно делала это тысячу раз. Когда последняя нота стихает, тишина кажется теплее прежнего. Я сворачиваю на подъездную дорожку к дому Станов и ставлю машину на парковку. Поворачиваюсь к ней. — Это… — слова застревают где-то на полпути. — Что? — смеется она. Черт, этот смех творит со мной что-то странное — поднимается внутри, обвивает ребра, не отпускает. И на долю секунды я хочу ее так сильно, что становится страшно. — Просто… мы ведь никогда вот так не разговаривали. Лицо у нее светлеет. — Забавно, правда? Я тянусь, чтобы убрать с ее лица выбившуюся прядь. Взгляд опускается к губам. Не специально. Это, наверное, все тот эггног с текилой. Или сидр. Или, может, просто она. Пассажирская дверь распахивается, и при виде Себастиана я мгновенно опускаю руку. — Как прошла вылазка за алкоголем? — спрашивает он. — Отлично! — отвечает Энни, сияя, и быстро выскакивает из машины. — Пойду собираться. Увидимся позже? — Да, — отвечаю, хотя внутри все сжимается. Слишком ясно понимаю, кто она. И что это значит.