Глава тринадцатая.

      Когда мы с Лукой ходили в оперу, у нас всегда были самые лучшие места. Сегодня он тоже занял лучшее место, устроившись в тёмно-бордовом кресле «Честерфилд» с бокалом своего любимого коньяка «Rémy Martin Louis XIII» и сигарой. Словно собирался насладиться кино, театральным или цирковым представлением, а не моим унижением. Вместо сцены была наша кровать, застеленная постельным бельём из египетского хлопка. А мы с теми тремя мужчинами должны были выступить так, чтобы единственный притязательный зритель не остался разочарованным.       Они боялись, наверное, даже больше, чем я, ведь, в отличие от них, я давно смирилась с собственной участью. Оттого они избегали лишний раз ко мне прикоснуться, сводя все тактильные контакты к минимуму. И ни один из них не исполнил приказ до конца, не излившись в меня. Вероятно, они считали это проверкой на вшивость и надеялись, что тем самым сохранят себе жизнь, что было весьма наивно.       В конце Лука разразился аплодисментами и сказал:       — Vi ringrazio dell’esibizione. Confusa, imperfetta… ma istruttiva.       И, что бы это ни означало, финал у нашей драмы вышел трагическим. Он грациозно поднялся с места, ненадолго исчез за дверью, оставив нас в тревожной, напряжённой тишине, а вернулся с пистолетом-пулемётом. Зря эти трое несчастных рассчитывали, что непослушание сойдёт им с рук. Они были приговорены ещё в тот момент, когда он отдал им приказ нарушить табу и воспользоваться своей женой. Такое в их кругах считалось немыслимым, а все участники обязаны были расплатиться жизнью.       Кроме меня. Он ушёл, а я осталась лежать на простынях, заляпанных кровью и спермой, среди мертвецов, пока прислуга не явилась, чтобы прибрать беспорядок.       Я усвоила его урок и больше не пыталась сбежать, с тех пор провалившись куда-то вглубь себя, и воспринимала любые события с мрачным фатализмом. Лука получил от меня ту покорность, которой хотел, но она его только раззадоривала, подстёгивая измываться надо мной со всё большим усердием.       Единственным лучом света стала Джоселин, хоть я и не собиралась её посвящать. Это вышло случайно, когда во время очередного похода по магазинам, давно не приносившего мне никакой радости, она заглянула ко мне в примерочную и увидела синяки от побоев, обычно надёжно скрытые одеждой.       Она ничего не сказала, а лишь притянула меня в свои объятия, и я долго плакала у неё на груди. После она сняла свою блузку, и я увидела отметины и на её прекрасном теле.       — Но… почему? — пробормотала я, до того свято уверенная в том, что супруг Джоселин в ней души не чает.       — О, эта старая падла ревнует меня даже к воздуху, — с колючим смешком поведала она, — и всё мечтает поймать меня на измене.       — А ты… правда ему изменяешь? — спросила я. Мне доводилось наблюдать, как моя подруга полушутливо флиртует с окружающими, но я не верила тому, что о ней говорят злые языки. Она была красивой кокеткой, но не самоубийцей.       — Конечно, нет! — возмутилась она. — Таковы правила, куколка. Им можно, а нам нельзя.       «Им можно, а нам нельзя», — про себя повторила я и вскоре увидела это своими глазами.       Хоть Лука и потерял ко мне интерес, он всё ещё регулярно наведывался ко мне раз в неделю для исполнения «супружеского долга» такими грязными способами, о которых приличной женщине даже думать нельзя. Порой, напившись, он и вовсе творил вещи, в сравнении с которыми групповое изнасилование казалось мне беззаботной прогулкой по парку. Но в остальное время он был занят работой и… своими любовницами. Как правило, всегда разными.       В том, что он приводил их в наш дом, было что-то демонстративное, но, сидя под дверью своей комнаты и слыша голоса, смех и стоны, я только радовалась, что сегодня он занят кем-то другим. Пусть себе развлекается и потихоньку присматривает более достойную кандидатуру на роль новой миссис Эспозито.       Я догадывалась, что мои дни сочтены, и конец не за горами. Когда-нибудь Луке просто наскучит меня наказывать, и он избавится от меня, как от испорченной пары ботинок, что уже отслужила своё. Оставалось невыясненным, насколько болезненной будет моя кончина: милосердно ли пустят мне пулю в затылок или помучают напоследок.       Остерегаясь последнего варианта, я старалась быть кроткой и не выводить его из себя лишний раз.       Пока однажды, выглянув в окно наутро после визита к нему очередной любовницы, не признала в незнакомке знакомый силуэт. Пшеничные волосы были скрыты косынкой, но я не сомневалась в личности этой женщины. Это была моя единственная подруга — Джоселин. Джоселин, заверявшая меня в своей непогрешимости и верности супругу. Джоселин, обрабатывавшая мои синяки и, чтобы утешить, демонстрировавшая свои, порой куда более жуткие. Джоселин, что теперь шла тяжёлой походкой к машине, словно её позолоченные босоножки исполнены из настоящего металла и весят целую тонну. Джоселин, которая меня предала.       Обида стала первым чувством, что я испытала за много лет душевного оцепенения, снова ненадолго сделав меня живой. Я не плакала, давно утратив эту способность, а достала из прикроватной тумбочки револьвер и, ослеплённая яростью, принялась воображать, как совершу свою месть при следующей встрече. Я много часов просидела, сжимая его в руках, пока тело не начало ломить из-за долгого пребывания в одном положении.       Впрочем, стоило гневу немного остыть, я признала, что не смогу это сделать. Я припомнила уроки Луки и решила последовать его примеру. Он очень редко делал грязную работу своими руками, имея для этого целые легионы подручных, готовых выслужиться перед боссом. Но мне не нужно было просить о такой услуге кого-то из телохранителей или его людей.       Энцо сам давно жаждал получить доказательства.       Отыскав в кабинете Луки телефон офиса мужа Джоселин, я позвонила ему и сказала, что поймала её с поличным, о чём считаю себя обязанной ему доложить. Разумеется, я утаила личность любовника Джоселин, побаиваясь, что навлеку на себя гнев Луки. Энцо выслушал меня с поразительным спокойствием и, поблагодарив за заботу, пожелал хорошего дня.       Вечером Лука выдернул меня из кровати и приказал одеваться на выход. Я думала, что правда каким-то образом дошла до него, и меня ждёт расправа. Перебирая шикарные наряды на плечиках, я со злым весельем думала, что не для того создавались эти прекрасные модели, чтобы быть разъеденными кислотой. Я не жалела себя, а лишь тонкие ткани, вышивки и драгоценные камни, что пострадают ни за что.       Но мы не поехали на тот жуткий заброшенный завод, а отправились в дом Энцо и Джоселин, где нас ждал изысканно сервированный ужин. Мужчины болтали между собой по-итальянски о своих делах, а мы с Джоселин сидели молча, стараясь не привлекать к себе их внимание. В моём горле стоял ком, через который невозможно было протолкнуть и крошечный кусочек великолепных блюд. Винтажное вино, специально принесённое из погреба, горчило на языке. Пожалуй, мы с Джоселин снова были солидарны в своём тревожном предчувствии.       Прислуга в очередной раз прибрала со стола, наполнила наши бокалы и удалилась.       — А теперь приступим к десерту, — провозгласил Энцо, подняв хрустальный коньячный бокал, будто для тоста.       Мы испуганно переглянулись с Джоселин. Она облизнула кроваво-красные губы и чуть повела подбородком, но я не поняла, что она пытается мне сообщить этим сигналом. Быть может, она советовала мне спасаться бегством, пока не поздно?       Увы, для этого было уже слишком поздно.       Энцо постучал по бокалу кончиком вилки, и, повинуясь его сигналу, в столовую явился мужчина с серебряным подносом. На подносе стоял графин цвета тёмного янтаря, и, взглянув на него, я уже было выдохнула облегчённо, решив, что это просто ещё один коллекционный алкогольный напиток, хранившийся со времён Наполеона, что нам предстоит испробовать.       Однако Энцо за горлышко взял графин с подноса и подошёл к Джоселин.       — Дорогая?       Она залпом допила вино и подставила ему опустевший бокал.       — Ah, le donne… a loro hanno dato il nome del tradimento, e non senza motive, — торжественным голосом произнёс Энцо, и его слова вызвали у Луки улыбку. Я узнала эту улыбку — холодную, злую, мелькавшую на его губах всегда, когда зверь в нём брал верх над человеком. Я пожалела, что знала лишь обрывочные фразы на итальянском и опять упускала что-то неоспоримо важное.       — Te l’ho sempre detto: quella creatura non era degna nemmeno della tua ombra, — откликнулся Лука. — Bella, sì… ma sfrontata come una bambina e vuota.       В отличие от меня, Джоселин всё поняла, и её мраморная кожа приобрела нездоровый серый оттенок. Она дёрнулась, чтобы встать с места, но Энцо положил руку ей на плечо и покачал головой.       — E dopo stasera non sarai più così splendida. Nessuno ti vorrà, — выплюнул он и, резко выдернув пробку из графина, опрокинул его содержимое на прекрасное лицо Джоселин.       Я уже догадалась, что внутри вовсе не породистый алкоголь. Ни один напиток не способен сотворить с человеческой плотью того, что может сотворить кислота; не способен заставить жертву так истошно орать.       — Нет! Я не могла отказать! — разобрала я между криков Джоселин. — У меня не было выбора! Пожалуйста…       Но ни её мольбы, ни покаяние ничего бы не исправили. Слова потонули в неразборчивом вопле, а вскоре стих и он, когда кислота добралась до её голосовых связок.       Потеряв от этого зрелища над собой контроль, я вылетела из столовой и упала на колени в просторном холле. Джоселин уже не кричала, но её голос всё ещё звучал у меня в голове. Меня вытошнило на драгоценный персидский ковёр роскошным ужином.       — Ssh, ssh… calma, amore mio, — мне на лопатки легла рука Луки, — è finita, è finita.       Он присел подле меня и, вытащив белоснежный платок с инициалами, что всегда носил с собой, принялся вытирать моё лицо. Тщательно отчистив меня от остатков рвотных масс, он ласково привлёк меня к себе и погладил по волосам. Я не забыла всего, что он сделал, но была благодарна за это. Он уже давно не проявлял заботу обо мне. На мгновение мне показалось, что всех этих страшных лет просто не происходило, и мы вернулись назад во времена, когда у нас всё было хорошо.       Наверное, Луку посетило похожее чувство. В машине он поднёс мои пальцы к губам, а его глаза были полны восхищения.       — Я и забыл, на что ты способна, fiore mio, — пылко прошептал он, — ни одна другая женщина на свете не достойна быть моей сеньорой, кроме тебя.       Меня не тронули его слова, как и нежность, с которой он покрывал моё тело поцелуями, когда мы вернулись домой. На той же постели, где он снова возвёл меня в ранг божества, я подвергалась унижению по его же приказу.       Моё желание исполнилось — я вернула себе его любовь.       Только мне она была уже не нужна.

***

      Мне не нужен был Лука. Ни его любовь, ни его ненависть, ни его деньги. Я хотела только одного — своего зверя. Но я видела, как гасла жизнь в его глазах, пока он падал на землю передо мной. Я и сама почти потеряла сознание и путь до лагеря, где нас поджидала машина Луки с его личным водителем, проделала в полузабытьи.       Мне связали руки и усадили на заднее сидение. Плотно закрытые двери салона отрезали нас от пыльной бури снаружи. Песок налип на стёкла, не позволяя мне в последний раз взглянуть на лагерь циркачей, который, как я была уверена, я покидала навсегда. Покидала, не успев толком ни с кем проститься: ни с Роуз, ни с Джимом, спасшим мне жизнь, ни с Кайло. Это только усугубляло тяжесть на моём сердце.       Сморгнув слёзы, я повернулась к последнему из телохранителей Луки, устроившимся на приличной дистанции от меня в другом конце сидения, и заметила между нами кофр со скрипкой.       «Как мило», — мрачно подумала я, что они прихватили её с собой. С Форт-Смита я не имела представления, куда она подевалась, ведь среди моих вещей, что Кайло забрал из трейлера Роуз, её не оказалось. Я думала, что её заграбастал Густав в фонд компенсации затрат на моё содержание. Это меня ни сколько не заботило, а вот Лука зачем-то выдрал моё имущество из цепких ручонок карлика. Поди и кольцо забрал! Или нет? Купит мне другое, но такое большое, чтобы можно было носить на шее, как ошейник.       Я поражалась тому, что могу смеяться над ситуацией, но тут же оправдала это тем, что всё ещё нахожусь в состоянии шока после того, что случилось в лесу.       Ничего удивительного — своими глазами увидеть смерть любимого человека, а после быть похищенной тем, кого ненавидишь больше всего на свете. Но лучше было пойти с ними, чем позволить им остаться и нашпиговать Кайло свинцом, чтобы он точно уже не очнулся. Мне хотелось верить, что я ошиблась, и тот выстрел не был для него смертельным.       Он, чёрт возьми, выжил в лапах садистов-учёных!       Пусть хотя бы для него всё закончится не так плохо, как для меня.       Впрочем, похищение — не совсем подходящее слово. Скорее всего, Лука считает, что просто вернул себе то, что ему принадлежит. Ради такого этот чокнутый собственник даже выбрался из могилы! Кстати, не помешало бы выяснить, как.       — Я думала, что ты мёртв, — прямо сказала я.       Лука просунулся в просвет между передними сидениями, чтобы посмотреть на меня, и, занервничав под его пытливым взглядом, я прижала скрипку к груди, будто она могла меня защитить. Вблизи я могла разглядеть бинты, скрывавшие его горло. Это — моя вина. Мне стоило остаться и совсем отпилить его голову, чтобы никто уж точно не смог приделать её на место. Но я наивно решила, что перерезанной глотки с него хватит.       — Я был к тому близок, tesoro mio, — сказал он таким тоном, будто мы беседуем о погоде, а не обсуждаем моё покушение на его жизнь, — но отыскался талантливый доктор, чьи руки способны творить чудеса. Он буквально вытащил меня с того света и обещал позаботиться, чтобы не осталось даже шрама в память об этом маленьком недоразумении.       «Маленькое недоразумение».       Ну, конечно!       — Полагаю, его фамилия Палпатин, — наморщилась я, — этого «чудесного» доктора?       — Верно, — подтвердил Лука и ослепительно улыбнулся. — Вы с ним, насколько мне известно, уже успели познакомиться. Собственно, услышав, что со мной приключилось, он и намекнул, что имел удовольствие общаться с женщиной, подходящей под описание моей пропавшей жены.       Я совсем не удивилась. Единственное, что меня интересовало, как давно Док всё понял и сдал меня со всеми потрохами. Болтаясь с цирком, я потеряла счёт времени, а последний отрезок пути, когда я была преступно счастлива, и вовсе воспринимала своё бегство из Чикаго так, будто оно состоялось вечность назад.       — Ах, какая любезность с его стороны, — фыркнула я, — обязательно выражу ему свою глубочайшую признательность при следующей встрече. Просто-таки ноги буду целовать.       Лука слегка заломил бровь. Ему явно не понравились мои слова, но, как мне показалось, он пребывал в приподнятом настроении. Ещё бы! Пропажа нашлась, а он в довесок обзавёлся таким замечательным другом как беглый нацистский врач. У них, без сомнения, много общего. Они созданы друг для друга.       — Ты набралась этой дерзости, гастролируя с цирком? — поинтересовался Лука. — Впрочем, мне нравится, когда ты показываешь зубки.       — Да плевать я хотела, что тебе нравится, — огрызнулась я.       — Рей-Рей-Рей, — он недовольно прицокнул языком, — не забывайся. Ты и так доставила мне и моим людям массу неудобств. А в каком ужасном положении я из-за тебя оказался? Пришлось тщательно скрывать твоё бегство, чтобы не принялись судачить, будто ты смылась с любовником.       Выходит, о моём исчезновении знал только ограниченный круг лиц, и у меня было куда больше шансов сбежать, чем я думала. У меня бы получилось скрыться, если бы не треклятый Док. Выживу и встречусь с ним — сама переломаю ему все кости его же тростью! Но я сомневалась, что выживу. Я и не хотела. Оттого могла говорить всё, что в голову придёт. Прикончит Лука меня в сердцах — я только порадуюсь.       — Даже так, — проговорила я, — о, в таком случае мне стоило дать объявление в «Chicago Tribune», что я «смылась с любовником»!       — Так кто-то тебе помогал? — глаза Луки неприязненно сузились. Я злорадно представила, как он устроит своим подчинённым сладкую жизнь, выискивая моего сообщника, но тут же себя осадила. Первыми под подозрение попадали Анжела и мой отец. Несмотря на всё, я не желала им зла.       — Нет, — заверила я, — я справилась сама, дорогой.       — Вот и славно, — будто облегчённо выдохнул он, — сомневаюсь, что кто-то бы рискнул. Всем известно, что мужчина, что посмел бы к тебе притронуться, остался бы без рук.       Я кивнула, соглашаясь с его правотой, и невольно задумалась о том, кто действительно смел ко мне притрагиваться. Жив ли он? Я никогда не узнаю. Мне остаётся только слепая надежда. Увы, Лука как-то считал по лицу направление моих мыслей.       — И поэтому ты прибилась к цирку? — полюбопытствовал он. — Чтобы развлекаться с этими животными, которым неизвестно, кто ты такая и кому принадлежишь?       — Я прибилась к цирку, потому что вообще не хотела никому принадлежать, — парировала я. — И особенно тебе. Я не твоя вещь.       — Конечно, — согласился Лука, — ты моя сеньора, но твоя жизнь всё равно принадлежит мне. Ты должна быть счастлива, что я слишком люблю тебя, чтобы со всей строгостью наказать за эту выходку.       — Как же мне с тобой повезло, — хмыкнула я. Меня порядочно утомил этот разговор, потому я поторопилась внести ясность: — Куда ты меня везёшь?       — В Лас-Вегас, — ответил Лука, — раз уж я покинул Чикаго, хочу насладиться этим путешествием сполна. А ты сможешь пройтись по магазинам и приобрести себе приличную одежду вместо этих лохмотьев. Только без фокусов.       Я изумлённо уставилась на него, не веря, что он сказал это на полном серьёзе. Я его чуть не убила, сбежала, нашлась среди цирковых уродцев, опять пыталась удрать, прикончив парочку его людей, а он предлагает мне заняться шопингом? Да за кого он меня принимает! За глупую избалованную куклу, которой не нужно ничего, кроме платьев и безделушек? Выходит, так. Выходит, он считает всё это — очередным моим глупым капризом, после которого мне полагается испытывать вину и есть у него с рук.       «Ладно, дорогой, — ехидно подумала я, — я покажу тебе смирение».       — Всегда мечтала побывать в Вегасе, — сказала я. — Хорошо.       — Совсем другое дело, bellezza mia, — похвалил Лука. — Я знал, что тебе надоест валять дурака. Ты всегда была умной девочкой.       Нет, не была. Но жизнь заставила меня повзрослеть и взглянуть на многие вещи иначе. Оттого я знала, что иногда нужно уступить и отыграть покорность. Посмотрим, насколько я буду убедительна в этой роли. Быть может, для моей карьеры в Голливуде ещё не всё потеряно.

***

      Мне удалось задремать, баюкая скрипку в руках, и, когда я снова открыла глаза, мы всё ещё были в пути. Вокруг шоссе клубилась густая тьма, и создавалось ощущение, что, кроме шоссе, подсвеченного фарами автомобиля, ничего в мире больше не существует.       Я припала к стеклу, силясь разглядеть хоть что-то, но во мраке не проглядывалось ни деталей пейзажа, ни признаков какого-то населённого пункта. Это не обнадёживало. Для того, что я задумала, мне понадобится укрытие. Сгодилось бы любое. Но выбирать не приходилось — едва ли представится более подходящий момент. Телохранитель на заднем сидении спал. Со своего угла я не видела, что делает Лука, но он тоже сидел совсем тихо. Бодрствовал только водитель, но всем его вниманием владела дорога.       Я ощупала дверцу в поисках ручки и прикинула, на какой скорости мы сейчас движемся. Есть ли риск, что при падении я разобьюсь насмерть, или у меня есть крошечный шанс отделаться лёгкими травмами? Боль давно меня не пугала, да и я знала, что адреналин притупит ощущения и придаст мне сил.       Стараясь опускать ручку открытия двери как можно более тихо и плавно, я затаила дыхание. Никто не услышит этого звука за гулом двигателя и бормотанием магнитолы, но открытая дверь мигом сообщит им, что я смылась. У меня будет совсем мало времени.       «Давай», — скомандовала я себе, почувствовав, как, сбавив скорость, автомобиль проходит резкий поворот.       Я толкнула дверь плечом и полетела вниз, не выпуская скрипку из рук. Она была частью моего плана, и мне нельзя было выронить её во время полёта.       От падения на землю потемнело в глазах, но я не позволила себе разлёживаться и скулить от боли. Кое-как выпрямившись, я бросилась в темноту, радуясь, что удар пришёлся на плечо, а ноги остались целы. Им уже доставалось в прошлый раз, а снаряд, насколько мне известно, не бьёт в одно и то же место дважды.       Взвизгнули тормоза.       Я бежала по бескрайнему полотну, освещаемому только тусклым светом, приметив вдали какие-то неясные тени, что вполне могли оказаться лесополосой или скалами. Что угодно! Хоть что-нибудь. Когда глаза немного привыкли к темноте, я разглядела получше, и сердце трепыхнулось груди: мне повезло! Это и правда были деревья, правда совсем невысокие и редкие. Они покрывали склон горы, и от красной каменистой породы отразился тусклый отблеск фар.       Шмыгнув в реденький лес, я на ощупь стала пробираться вперёд, пока не нашла какой-то валун, за которым могла бы затаиться. Я пожалела, что теперь со мной не было моего револьвера. Хоть пара патронов увеличила бы мои шансы, а так была только скрипка.       Трясущимися от волнения руками, я расстегнула кофр и, прижав запястья к струнам, принялась быстро водить по ним верёвкой. Она врезалась в кожу, но боль только подстегнула меня усилить напор. Наконец я почувствовала, как ошмётки верёвки сползают вниз, и смогла размять затёкшие кисти.       Хорошо.       Это уже что-то.       — Рей! — донёсся до меня снизу крик Луки. — Выходи, дорогая. Не заставляй нас за тобой бегать.       «Чёрта с два», — подумала я, посмеявшись с того, что в иные времена отругала бы себя за такие выражения. Те времена давно прошли. И тогда мне не приходилось бороться за свою жизнь, а в таких обстоятельствах невозможно оставаться благовоспитанной леди. Леди не сделала бы того, что сделала я.       Я подняла скрипку повыше и, обрушив её о камень, расколотила инструмент в щепки. Вряд ли я когда-нибудь снова буду на ней играть. Если проиграю — точно нет. Если смогу уцелеть — это будет вполне рациональная плата за свободу. Мне нужна была струна, но я не располагала достаточным количеством времени, чтобы аккуратно снять их с колков. Это был долгий и энергозатратный процесс, да и заниматься этим в темноте было невозможно.       Поднявшись ещё выше по склону, я заметила свет фонариков, обшаривающих лес. Лучей было три — значит, и водитель тоже отправился на мои поиски. После того, как те двое меня едва не упустили, Лука, видимо, решил подстраховаться. Что же. Их трое, а я одна, но у меня было оружие. Я сжимала в руках отломанный гриф, готовая при необходимости пустить его в дело.       Я подобрала с земли камень и зашвырнула, как можно дальше. Он звонко пропрыгал по склону в противоположной стороне от меня. И два фонарика мигом среагировали на звук и движение, ринувшись в том направлении. Внизу остался ещё один. Придушить одного будет намного легче.       Сбросив ботинки, чтобы производить меньше шума, я начала аккуратно спускаться вниз, забирая левее от островков света, и вскоре различила ещё один. Он и правда остался караулить в том месте, где пустыня сменялась горной грядой. Бросив ещё один камень, я выиграла себе немного времени и с разбегу запрыгнула на спину мужчины. Он грязно выругался и уже намеревался стащить меня с себя, когда я натянула струну, обёрнутую вокруг его шеи. Теперь она занимала его больше, чем я. Я откинулась назад, усиливая давление собственным весом, и ругань сменилась сиплым стоном.       Мужчина осел, и я едва успела вовремя отскочить, чтобы он не придавил меня своим весом. Кажется, он был мёртв. Я не стала это проверять, но, ощупывая его на предмет пистолета, наткнулась пальцами на что-то липкое, что, скорее всего, было раной на горле.       Я обернулась.       Свет приближался: должно быть, оставшиеся двое услышали звук борьбы. И прежде, чем они выхватят пушки, я выстрелила сама, целясь чуть выше узкого круга света. Кто-то вскрикнул — и фонарик погас.       К несчастью, это был не Лука.       — Прекрати это, Рей, — потребовал он, находясь уже в опасной близости от меня, — мне надоели твои глупые выходки.       Его голос звучал раздражённо. Ещё бы! Он планировал сидеть за игорными столами Вегаса, чрезвычайно довольный собой, а не бегать во мраке за женой, опять посмевшей удрать. У него явно иссякло терпение, потому тишину разорвал ещё один выстрел. Мне повезло, что Лука не мог видеть в темноте, иначе так бы всё и закончилось. Но пуля просто взметнула в воздух облако пыли совсем рядом со мной.       Я выстрелила в ответ и юркнула за дерево.       — Рей! — снова позвал Лука. — Заканчивай с этим, amore mio. Ты никуда от меня не денешься.       Он ждал, что я ввяжусь в спор и помогу ему сориентироваться, чтобы меня пристрелить. Не на ту напал! Я набрала в лёгкие побольше воздуха, остерегаясь выдать своё местоположение частым, сбивчивым дыханием. Закрыв глаза, я прислушалась. Но и Лука уже понял, что его уловки со мной не сработают. Он тоже застыл и погасил фонарик.       «Дьявол!»       Стало так тихо, будто в уши набилась вата. Даже ветер молчал. Я прикинула, смогу ли, двигаясь очень осторожно, добраться до машины, но оценила шансы как мизерные. Да и ключи эти подонки, наверное, забрали с собой. На месте Луки и его людей, я бы не оставляла их там. Мало ли кто ещё шарится здесь по ночам? Вдруг угонят их шикарную тачку, и мы застрянем среди пустыни без транспорта.       Зато будет время разрешить все наши разногласия!       Да, конечно.       И мы разойдёмся с миром добрыми друзьями.       Я пожалела, что у меня нет клыков и когтей. Они пригодились бы, чтобы оторвать этим уродам головы, когда я буду обшаривать их трупы, отыскивая ключи. Пока трупов было два. Сейчас мне нужно было сделать так, чтобы их число увеличилось. Задачка не из лёгких: Луку, как выяснилось, просто не прикончишь.       — Мне вот интересно, — снова заговорил Лука, и я, как ни старалась, не могла определить, с какой стороны доносится его голос, — почему та зверюга примчалась тебе на выручку, и о чём вы так мило ворковали, пока я не пристрелил эту блохастую тварь. Да и ты, кажется, меньше расстраивалась, когда Энцо убил Джоселин. Ничего не хочешь мне рассказать?       «Ни слова», — приказала я себе, хоть желание во всех красках посвятить Луку в подробности своих отношений с Кайло было непреодолимым. Ублюдку бы понравилось услышать, что я не только не хранила ему верность, но и полюбила кого-то по-настоящему.       Кого-то, кто, предположительно, мёртв.       Я зажмурилась и стиснула зубы. Слёзы сами собой навернулись на глаза, но сейчас был крайне неподходящий момент для того, чтобы оплакивать потерянную любовь.       — Молчание — знак согласия, — издевательски протянул Лука. — Только не говори, что ты трахалась с этим уродом. Конечно, я знаю, что ты, mio angelo, любишь, когда с тобой делают всякие грязные вещи, но это уже слишком. Я больше никогда не притронусь к тебе, если это побывало в твоей дырке.       Я твёрдо решила, что он не получит того, чего добивается, какие бы гадости ни исторгал из своего гнусного рта. Но так и подмывало сказать, что я и сама не желаю, чтобы он ещё когда-либо ко мне притрагивался.       Я лучше умру.       Зря я так подумала, ведь мысль материальна. Луке удалось усыпить мою бдительность и подобраться поближе. Выскочив из-за дерева, он с размаху ударил меня по руке, в которой я сжимала пистолет. Я уронила оружие и, согнувшись, чтобы найти его в темноте, получила коленом под дых. Воздух шумно вырвался из лёгких, и мои ноги подкосились. Лука вскарабкался на меня сверху, припечатав мои кисти к земле одной рукой. Я забилась под ним из последних сил, испугавшись, что он собирается наказать меня своим излюбленным способом. Только не это. Что угодно, но не это!       Но я ошибалась.       Задрав рукава пиджака и рубашки, он вытащил из крепления свой огромный нож.       — Твоя красота больше никого не обманет, — сказал Лука, занося руку над моим лицом. — Пусть все видят, что ты из себя представляешь на самом деле! Грязная уродливая шлюха!       Лезвие свистнуло в воздухе и прошлось по моей коже. Я зажмурилась от крови, плеснувшей в глаза, но толком и не почувствовала боли. Её было слишком много, и мозг уже не справлялся, пока очередное столкновение ножа с моим лицом не сломало плотину.       Я заорала, и горное эхо усилило и подхватило мой крик.       Лука резал и резал, и лезвие вспахивало кожу, как плуг плодородную землю с влажным, чавкающим звуком.       Наконец всё закончилось — и эта пытка, и мой крик. Теперь я слышала только тяжёлое дыхание Луки.       — Так-то лучше, — сбивчиво проговорил он.       Тяжесть его тела исчезла, а рука охватила мои волосы у корней, вздёргивая вверх. Я запиналась и падала через шаг, и он, рассердившись от этого ещё больше, останавливался, чтобы рывком поставить меня обратно на ноги. Так мы добирались до машины, кажется, целую вечность. Понятное дело, что Луку не волновала судьба его товарищей.       Он запихнул меня в салон и захлопнул дверцу. Я сжалась в комок, подобрав колени, и ощупала истоптанные в кровь ступни. Камни на дороге оставили на них множество крошечных ран, но они и рядом не стояли с теми, что были на моём лице.       «О карьере в Голливуде теперь точно можно забыть», — сказала я себе и хрипло расхохоталась от этой мысли. Это и правда было донельзя смешно! После того, что он со мной сделал, мне оставалось только вернуться в цирк.       Насколько уместным будет попросить Луку оказать мне такую услугу?       Зачем я ему сдалась? Красота была единственным достоинством, что он во мне ценил.       — Какого дьявола ты смеёшься? — сухо поинтересовался он. Звякнули ключи, и загудел мотор. Получается, я не ошиблась. Связка была у него. Завладей я ей, сейчас бы мчалась отсюда на всех парах.       Но я проиграла.       — Мне постоянно твердили, что я похожа на Вивьен Ли, — сказала я, — а благодаря тебе я обрела индивидуальность. Теперь это лицо только моё. Спасибо, дорогой!       — Ты ненормальная, — осудил Лука.       Да, я уже слышала такую точку зрения.       Мы какое-то время ехали в тишине, и из-за молчания моего попутчика и темноты вокруг всё стало казаться каким-то нереальным. Боль была последней ниточкой, что связывала меня с реальностью. Я уцепилась за неё, пытаясь не улететь в пустоту, и задумалась, а насколько всё плохо. Мне захотелось это увидеть и оценить масштаб катастрофы. Как минимум, убедиться, что Лука не лишил меня ещё и зрения.       Веки слиплись от крови, и открыть хоть один глаз вышло не с первой попытки. Щурясь от света фар, отдавшегося тупой болью в затылок, я склонилась к стеклу, чтобы посмотреться в боковое зеркало, но ничего не разобрала в темноте. Я различила ленту шоссе позади автомобиля, а моё лицо казалось сплошным чёрным пятном.       — Что дальше? — спросила я. Лука, наверное, меня не услышал. Повернувшись к нему, я увидела его преступно красивый профиль и сосредоточенно нахмуренные брови.       Жалеет ли он, что испортил свою игрушку? Подарит ли мне какое-то дурацкое колье в качестве извинений?       Или как всегда упивается властью, которую имеет над чужими жизнями?       Его не поймёшь.       — Что дальше? — повторила я чуть громче.       — Что? — опомнился он, вынырнув из своих мыслей.       Он скосил глаза в мою сторону, а я, избегая встречаться с ним взглядом, посмотрела на дорогу.       Там стояла она, женщина, которой здесь попросту не могло быть, потому что она давно покоилась в земле, изуродованная куда страшнее, чем я. Её лицо снова стало красивым, а безупречно бледная кожа будто светилась во мраке. Фары заставили её волосы засиять всеми оттенками золота, и свет волной разлился по складкам ткани изумрудного платья.       Она смотрела прямо на нас.       Джоселин.       — Тормози! — закричала я.       Лука обратил взгляд к шоссе и тоже её увидел. Должно быть, он растерялся, потому на мгновение и потерял управление. Шины взвизгнули, разбрасывая во все стороны гальку вокруг шоссе, и автомобиль полетел вперёд, прыгая на кочках и ухабах. Лука принялся торопливо крутить руль, пытаясь вернуть себе контроль над ситуацией, а я обернулась, чтобы найти её единственным зрячим глазом.       Конечно, на шоссе никого не было.       Оно удалялось и уходило куда-то вверх.       Мы стремительно неслись в овраг, пока машина на полном ходу не затормозила о дерево. Я едва успела прикрыться руками, чтобы уберечь многострадальную голову от очередного потрясения и осколков. Луке повезло куда меньше.       Снова стало тихо. Из покорёженного капота валил густой дым, а ветви дерева тянулись к нам через разбитое лобовое стекло. Я медленно отняла ладони от лица и, чуть сместив в сторону подбородок, заметила длинную толстую ветку, достигшую больших успехов, чем её товарищи, словно щупальца какого-то монстра, толкавшиеся в салон машины. Она и разбила стекло. Эта ветка торчала из груди Луки. Он смотрел на неё со смесью ужаса и недоумения, а кровь лилась из его глупо приоткрытого рта.       — Ты… она была там? — прохрипел он, и я прекрасно поняла, о ком он говорит.       — Да, amore mio, — откликнулась я, передразнив его привычку постоянно вставлять в речь неуместные ласковые словечки. — Она пришла, чтобы забрать тебя в ад. И в этот раз ты оттуда не выберешься.       Не знаю, откуда во мне появились силы, но, воспользовавшись его беспомощностью, я вытащила из его наплечной кобуры пистолет и, приставив к виску Луки, спустила курок.       Он смог выжить с перерезанным горлом, смог бы и с продырявленной грудной клеткой, но вряд ли у него что-то получится с порцией свинца в башке. Я нуждалась в гарантии, но не исключала, что, всё-таки выкарабкавшись, Лука станет таким же бестолковым, но безобидным, как Джим.       Сойдёт.       Мне стало куда спокойнее.       «Спасибо», — подумала я, обращаясь к Джоселин, и обмякла на сидении.