Часть 2

«Пески, могилы и Бог-фараон»

Глава 2.

Три месяца. Столько Эйден провёл на Амонхете с момента своего отбытия с Равники. Мысль о том, что где-то там, в безопасности Архива, лежат отчёты для Джейса Белерона, на мгновение показалась нереальной. Его ум самовольно рванулся к воспоминаниям — к ярости Гюнтера, деловой хватке Сала и колкостям Саймоны, к тем, кто остался на пепелище Форенгарда, которого более не существует на       просторах эфира и Слепых Вечностей. Он с силой тряхнул головой, словно отгоняя назойливую муху. Нет. Здесь, под пятой Старшего Дракона Никол Боласа, не было места ни воспоминаниям, ни тоске. Амонхет не прощал ошибок, а единственной ошибкой могла стать секунда слабости, позволившая уму отвлечься.

Именно поэтому Гилдпакт и направил его сюда. «Изучи лазотеп», — вот и вся миссия. Безусловно, Эйден, мироходец с неослабленной искрой, владеющий всеми пятью цветами маны, умел скрываться. Но даже его мастерства едва хватало, и ему повсюду чудилось тяжёлое, властное дыхание Старшего дракона в спину.

Добравшись до своего укрытия — полуразрушенного дома, считавшегося у местных проклятым, — он наконец позволил себе выдохнуть. Спустившись в прохладный подвал, Эйден разложил на столе добытые крохи лазотепа. Металла было достаточно, чтобы выполнить задание Гилдпакта, но недостаточно, чтобы его пропажу заметили в бесконечных запасах Бога-Фараона. Эйден настроил оборудование, почистил от песка и пыли место на столе и зажег лампадку, начал изучать под увелечительным стеклом лазотеп, стараясь понять в чëм его секрет? Начав с простого анализа структуры, крупицы синих лей-линий, которые и подавляли волю, вступая в симбиоз с черной маной. Эйден, мысленно прокручивая возможные варианты, а так же рассуждая, едва слышно говорил: «Подпитка от загрязнённых лей-линий, в местах их концентрации?» — тихо, почти беззвучно, начал он, вглядываясь в глубины кристаллической решётки. — «Нет, некоторые месторождения отдалены от лей-линий... Намеренное создание? Возможно, но, судя по данным, в до-Исцелическую эпоху никто и не задумывался о чём-то подобном...» Он сменил линзу, и взгляд его стал острее. «Спонтанное насыщение?Маловероятно. В некоторых залежах вообще не наблюдается следов магических потоков... Хотя... — его пальцы замерли над образцом. — Может, лазотеп их выпил?» ...Одна за другой, гипотезы возникали и рассыпались, как песчаные замки, но где-то среди них пряталась единственная, неуловимая истина. Размышления поглотили его целиком. Сознание, обычно разделённое на уровни — один строго следил за сокрытием искры, другой анализировал данные, — на мгновение слилось в едином порыве интеллектуального озарения. И в этот миг защита пала. Это была не вспышка, не взрыв. Это был тихий удар гигантского колокола, который прокатился не по воздуху, а по самой ткани реальности Амонхета. Волна чистой, неослабленной мощи Мироходца, чужеродной и невероятно древней, на микросекунду исказила всё вокруг. Песок на полу подпрыгнул и замер, пламя лампы изогнулось в странном узоре, а мана-фон мира содрогнулся. Для таких существ, как Визири и их повелитель, это был звук гонга. Призыв. Угроза. В своей пирамиде Бог-Фараон, до этого лишь фоновым сознанием наблюдавший за своим царством, обратил свой взор. Чудовищное, безразличное внимание, тяжёлое, как погребальная плита, на мгновение накрыло весь сектор. Оно не искало виноватых — оно констатировало факт нарушения своих законов. И так же быстро отступило, оставив после себя ледяной ужас и приказ, уже летящий по магическим каналам к тому, кто отвечал за этот участок Нив-Си. Послание достигло Визиря Алязифа VII Он был идеальным продуктом системы Боласа, но со своей фанатичной поправкой. Его семья, одержимая чистотой крови, вела родословные ещё со времён до прихода Дракона, видя в себе истинную аристократию, которой теперь дарована честь служить новому богу. Сам Алязиф был личностью неприятной даже для сослуживцев-Визирей. Его мастерство лежало в области чёрной маны — он был виртуозом смерти и воскрешения, способным вдохнуть зловещую жизнь в армии павших. Синяя мана давалась ему с трудом; тонкие ментальные нити были не для его грубых пальцев. Он не умел читать мысли, но зато мог свернуть разум в кровавый клубок одним усилием воли, и это он считал куда более действенным аргументом. Получив мысленный приказ Бога-Фараона, Алязиф не испытал страха. Он испытал горячее, сладкое возбуждение. Во-первых, кто-то посмел нарушить покой его сектора. Во-вторых, это был шанс проявить себя, доказать своё рвение. И в-третьих, сама природа всплеска говорила о добыче, которая могла оказаться крайне ценной. Его тонкие губы растянулись в улыбке, лишённой тепла. «Проклятый дом» на окраине... Пристанище отбросов и неудачников. Идеальное место, чтобы спрятаться. И идеальное место, чтобы умереть. Не тратя времени на сбор отряда — зачем, когда он сам был оружием, — Алязиф VII направился к логову нарушителя. Он уже предвкушал, как будет зачищать это пятно с карты своего идеального сектора. Он не искал ответов. Он искал виновного. И он был намерен предъявить его Богу-Фараону в виде бездыханного тела или сломленного разума. Эйден услышал настойчивый стук в... То, что с трудом можно было назвать двнрь, сам он находился в подвале, но даже там был слышен стук, в общем, поняв, что за ним пришли, Эйден сгрëб всë в свою подпространственную суммку , а затем, нет не совершил прыжок на Равнику, это требовало концентрации и времени, которое у Эйдена было ограниченным, в следствие чего он, не долго думая начал создавать видимость паники внутри, достаточную, чтобы Визирь подумал, что он только-только ушел через окно, хотя на деле Эйден затаился в одном из кувшинов и через трещину, наблюдал. Снаружи раздался грохот — дверь не выдержала. Эйден прошептал короткое заклинание, и его фигура растворилась в воздухе. В тот же миг из-за угла одного из кувшинов, через едва заметную трещину, возникла, запинаясь, его точная иллюзорная копия. Иллюзия метнулась к зарешечённому окну, с силой оторвала прогнившую раму и выпрыгнула наружу, в ослепительное солнце Амонхета. Визирь Алязиф VII шагнул в помещение, его чёрные мантии взметнулись от резкого движения. Воздух в комнате был спёртым и пыльным, но... пустым. Ни души. Ярость, холодная и острая, начала подниматься в нём. Его обманули? Нет, он чувствовал присутствие здесь мгновение назад! И тут краем глаза он уловил движение — в соседней комнате, в конце коридора, мелькнула фигура и с шумом выпрыгнула в окно. — Ничтожество! — прошипел Алязиф. Его губы искривились в презрительной ухмылке. Бегство. Самый жалкий из возможных исходов. Как предсказуемо. Он не стал тратить время на осмотр этого захламлённого подвала. Его жертва была на виду, она паниковала и бежала. А давить паникующих насекомых было его излюбленным занятием. Собрав в ладони сгусток чёрной магии, испещрённой прожилками синего, он ринулся в погоню, даже не взглянув на ряды безмолвных глиняных кувшинов. Казалось, что жертва уже в лапах. Ещё несколько мгновений — и он сомнёт её в кровавое месиво или обратит в пыль. Но внезапно фигура впереди замерла, обернулась... и Алязиф прошёл сквозь неё. Сначала он не понял. Застыл на месте, ощущая под ногами лишь пустоту, где должна была быть плоть. Затем иллюзия дрогнула и рассыпалась мерцающими осколками синей маны, которые тут же погасли, обожжённые его яростью. Иллюзия. Его обманули. Этот еретик оказался не просто хитрее, чем думал Алязиф. Он был умнее его. Умнее, возможно, всех его коллег-Визирей, погрязших в интригах и самолюбовании. Осознание этого было горче пепла. Но ярость сменилась ледяным, методичным убеждением: этому неверному не уйти от взгляда Бога-Фараона. Теперь это стало личным делом чести. Выбравшись из кувшина, Эйден тихо направился из города, прямо к одному из заброщенных источников металла лазотепа, его миссия ещë не окончена, но учитывая, что он привлëк внимание Визиря, уже говорила, что надо подготавливать "удочки к сматыванию", то есть готовить пути отхода.

***

Тем временем, в сердце своей пирамиды, Никол Болас восседал на троне Бога-Фараона. Воздух в тронном зале сгустился, стал тяжёлым и сладковато-горьким, как прах от сожжённых надежд. Его гнев был тихим, безмолвным, но он ощущался каждой песчинкой Амонхета — метафизическим давлением, от которого трепетала душа даже у самых преданных Вечных. Да, Визирь Алязиф Седьмой был не самым лучшим. Он был ограничен, высокомерен и слеп ко всему, что выходило за рамки его догм. Но он был и далеко не худшим. Он был исправен. Предсказуем. Полезный. Именно это и злило Дракона больше всего. В его идеально отлаженный механизм, где каждая шестерёнка — от низшего раба до верховного визиря — знала свой ход, проникла назойливая, неучтённая букашка. Она не просто жужжала. Она дерзнула на мгновение нарушить идеальный, безошибочный ритм всей системы. Она заставила великого часовщика отвлечься. И за это одно-единственное мгновение внимания, потраченного на ничтожество, букашка должна была заплатить тотальным стиранием. Не из мести. А из принципа. Добравшись до заброшенного карьера, Эйден немедленно приступил к работе. Его пальцы, привыкшие к тонкой манипуляции маной, быстро вычертили на скальной породе сложные глифы, зарядив их бесцветной маной. Это был не полноценный портал, а скорее телепортационный маяк-ловушка — одноразовый билет в никуда, активируемый волевым импульсом. План отступления был готов. Спустившись в глубь шахт, под треск горящих факелов, он возобновил изучение лазотепа. Но сосредоточиться не получалось. Что-то вибрировало на краю его восприятия. Какая-то рябь в мана-фоне... Нет, источник был не в нём. Он был... сверху. Исходил от чего-то огромного, чьё присутствие рассекало воздух. От... крыльев? Внезапно грохот, многократно усиленный эхом узкого тоннеля, обрушился на него. Не просто стук — это был рокот десятков, если не сотен, ног. Не отряд. Небольшая армия, посланная, чтобы заткнуть дыру, которую он представлял собой для машины Боласа. Эйден замер, оценивая ситуацию с холодной, почти посторонней скоростью. · Во-первых: ему банально не хватит маны и сил. Их слишком много. Это не бой, это самоубийство. · Во-вторых: как бы сильно он ни презирал и ни брезговал необходимостью снова ступить на Амонхет, он не стремился убивать простых «шестерёнок» — солдат, офицеров. Он видел в них лишь винтики в механизме, такие же пленники системы, пусть и добровольные. Проливать их кровь было... неэффективно и beneath him. · В-третьих: риск в схватке повредить подпространственную сумку был слишком велик. А потерять награбленные образцы и, что куда важнее, 8000-летние исследовательские записи... это была цена, которую он не был готов заплатить даже за свою свободу. Мгновение спустя, когда первые тени воинов с копьями из лазотепа легли на стены шахты, Эйден медленно поднял руки в жесте капитуляции. На его лице не было страха. Лишь спокойная, ледяная маска и взгляд, полный безмолвного обещания: «Это — не конец. Это тактическая пауза». Однако, пользуясь небольшим замешательством, Эйден настроил маяк-ловушку, сделав прямой путь на Равнику, в кабинет Джейса, это заняло не более секунда, а затем Эйден швырнул свою сумку-хранения прямо в этот телепорт, Эйдена вырубили и связав, как трофей, понесли своему Богу-фараон.

***

Тем временем на Равнике Джейс Белерен начинал сходить с ума. Тихо, рационально, по-своему — но сходить. Три месяца. Целых три месяца — ни единой весточки от Эйдена. Ни ментального импульса, ни магического послания, ни даже банальной записки. Эта тишина была громче любого взрыва. Она означала лишь одно: либо Эйден мёртв, либо попал в такую передрягу, где даже его неослабленная искра не могла помочь. Мысли вились по кругу. Он ошибся? Слишком доверился? Болас оказался хитрее? В этот момент, когда он стоял у карты города, спиной к камину, что-то с силой ударило его между лопаток. Не больно, но достаточно ощутимо, чтобы вывести из ступора. Джейс резко обернулся, мана уже сгущалась вокруг его пальцев, готовясь к разрыву реальности... но перед ним никого не было. На полу лежала невзрачная, пыльная сумка из прочной ткани. Он бы не отличил её от любого другого дорожного мешка, если бы не один нюанс: от неё исходил едва уловимый, но абсолютно чужеродный магический отпечаток. Отпечаток Эйдена. Сердце Джейса учащённо забилось — не от радости, а от предчувствия. Он поднял сумку. Она была подпространственной хранилищницей, это он понял сразу. Но она была здесь, а её хозяина — нет. Осторожно, накладывая слои разведывательных заклинаний на случай ловушек (старые привычки не умирают), он развязал завязки и заглянул внутрь. Его взгляд упал на знакомый кожаный переплёт дневника и несколько обломков синеватого металла, которые он тут же узнал по описаниям — лазотеп. Джейс взял дневник. Искушение прочесть всё подряд, от корки до корки, было огромным. Каждая страница могла содержать ключ к природе «невозможного» мироходца. Но он сдержался. Это было... невежливо. Более того — это было не профессионально. Их сделка строилась на уважении к интеллекту, а не на воровстве. Он нашёл последние записи. Страницы, испещрённые стремительным, но аккуратным почерком Эйдена, обрывались на описании анализа лазотепа. И далее, уже другим, более торопливым почерком, было вписано всего несколько строк: «Джейс. За мной пришли. Передаю, что успел. Не беспокойся — не впервой вляпываться по самые уши. Главное — результат. Изучи данные по лазотепу. Приложения 7-Г и 9-В содержат теоретические модели применения, которые могут перевернуть ваше понимание артефактов. Вывезу себя. Как-нибудь. — Э.» Джейс отложил дневник и взял в руки холодный обломок лазотепа. Тревога никуда не делась, но её сменило жгучее, цепкое любопытство. Его союзник не погиб. Он попал в плен. И вместо того, чтобы звать на помощь, он, как истинный учёный, в последний момент позаботился о том, чтобы данные достигли цели. Это меняло всё. Теперь это была не просто сделка. Это была миссия. И Джейс Белерен ненавидел, когда его планы рушились из-за таких досадных помех, как всемогущий древний дракон.

***

Эйден очнулся. Не в своей мастерской, не в укрытии. Сознание вернулось к нему волной боли, исходившей от каждого мускула. Он был в просторном зале, оформленном в подавляющем египетском стиле: колонны, фрески с ликом Бог-Фараона, тяжёлый, пропитанный страхом воздух. Зал для допросов. Но это было не самое худшее. Его ноги, закованные в массивные кандалы, были буквально пригвождены к каменному полу магией, ощутимой как физическая тяжесть. Он стоял на коленях, и эта унизительная поза причиняла почти такую же боль, как и свежие раны. Руки были скованы за спиной. Двери с грохотом распахнулись. Вошли двое: знакомый ему Визирь Алязиф VII, с лицом, искажённым злобным торжеством, и другой — грузный, с жирными пальцами и маленькими, блестящими глазками-щёлочками. Визирь Мегелох, главный пытатель. Пытки начались. Раскалённый докрасна прут, вонзившийся в грудь. Звук и ощущение вырываемых зубов. Глубокие, зияющие раны. Но Эйден почти не чувствовал Визирей. Его сознание, закалённое восемью тысячами лет странствий, было приковано к чему-то другому. Сквозь запах горелой плоти и крови, он уловил иной, знакомый и отвратительный аромат. Он витал в самом воздухе, пропитывал стены, исходил от самих Визирей, как низкочастотный гул. Это был запах эго Никол Боласа. Не просто гордыни. А гнойной, раздутой, патологической самости, пахнущей медью крови и экскрементами распада. Эйден сталкивался с ним и раньше, в иные эпохи, и запомнил навсегда. И самое ужасное — Болас даже не пытался этот смрад скрыть. Он им дышал, он им гордился. Для него это был аромат «совершенства». И вот теперь этим смрадом пытались отравить и его, Эйдена. Заставить его признать его величие. Пока Алязиф зачитывал проклятия, а Мегелох работал, Эйден с усилием поднял голову. Его взгляд был мутным от боли, но в глубине горел холодный, ясный огонь. Он смотрел не на Визирей, а сквозь них, на незримого наблюдателя за этой сценой. — Я... помню этот вонючий дух, — выдохнул он, и в его хрипе слышалась не боль, а... брезгливое презрение. — За восемь тысяч лет он не выветрился. Ты так и не нашёл себе достойных парфюмов, Никол? Или ты считаешь, что вонять, как скотобойня, — это и есть признак божественности? Он говорил не с палачами. Он говорил с их хозяином. Каждое слово было плевком в лицо не Визирям, а самому Боласу. Эйден давал ему понять: его могут пытать, ломать, унижать, но тот факт, что его духовное обоняние остаётся незатронутым и способным оценить всю низменность «совершенного эго» дракона, — это его последняя и неприкосновенная крепость. Эйден больше не чувствовал боли. Ошмётки гноящейся плоти, осколки вырванных зубов, раскалённый прут в его ребре, заклинания Алязифа — всё это стало просто фоном, белым шумом. Его сознание, его воля, его накопленная за восемь тысячелетий ярость сконцентрировались в одну точку — на незримом присутствии, отравлявшем воздух своим смрадным эго. И он начал кричать. Его голос, сорванный и хриплый, рванул тяжёлый воздух зала, заглушая монотонные чтения. — Змей-переросток, я знаю, что ты там! ВЫХОДИ, ГОВНА КУСОК!! — рёк он, и стены, казалось, содрогнулись от этой немыслимой дерзости. — ИЛИ БОИШЬСЯ ПРЕДСТАТЬ ПЕРЕД СВОИМИ ПЕШКАМИ В ИСТИННОМ ОБЛИЧЬЕ?! ВЫХОДИ, ДВУНОГИЙ НЕДО-ДРАКОН!! Последнее слово повисло в воздухе, вибрируя немым вызовом. И в эту секунду талмуд Алязифа со всей силы обрушился на его лицо. Кость хрустнула, оставшиеся зубы превратились в пыль, нос размазался по лицу. Боль, наконец, вернулась — ослепляющей, огненной волной. Алязиф, дрожа от религиозного рвения и личной ненависти, прошипел: —Молчать, еретик! Эйден, почти не видя перед собой ничего, кроме кровавой пелены, собрав во рту остатки воли, плюнул. Это была не просто слюна. Это был сплав крови, осколков зубов, слизи и всего его презрения. Тёплая, липкая масса попала прямиком в лицо ошеломлённому Визирю. И это перешло все границы. Священный ритуал покарания еретика рухнул, превратившись в уличную потасовку. С криком ярости Алязиф Седьмой, не боясь уже никакого гнева Бога-Фараона, начал избивать Эйдена своим талмудом, снова и снова, вымещая всю свою уязвлённую гордыню. А высоко в своей пирамиде, Никол Болас наблюдал за этим. И ему это нравилось. Удовольствие, которое он испытывал, было двойным. Во-первых, самодовольную букашку, посмевшую нарушить его покой, наконец-то ставили на место. А во-вторых, и это было куда слаще, он видел, как его Визирь, его идеальный инструмент, опустился до уровня животного, до состояния слепой ярости. Это было доказательством его абсолютной власти над всеми — и над жертвой, и над палачом. Великий механизм работал. И Болас наслаждался зрелищем того, как ломаются его шестерёнки. Час избиения истёк. Алязиф, тяжело дыша, отступил от изуродованного тела, с которого капала на пол алая кровь. Его руки дрожали не от усталости, а от нарастающей, леденящей душу иррациональности. Он смотрел на месиво из плоти и костей, что когда-то было лицом Эйдена, и его мозг отказывался верить. Треснувшая челюсть начала сдвигаться с едва слышным хрустом. Вывороченные скулы вправлялись сами собой. Синяки и гематомы рассасывались на глазах, как будто время текло в обратную сторону. Сломанный нос выпрямился с тихим щелчком. И тогда... послышался смех. Не крик, не стон — а безумный, режущий слух, пронизывающий до костей хохот. Он эхом раскатился по залу, и этот звук был страшнее любых проклятий. Эйден смеялся. Смеялся над ними. Над их тщетными усилиями. Над их верой в то, что боль и смерть — это абсолют. — ВЫ... ХА-ХА-ХА... ВЫ ДАЖЕ НЕ ЗНАЕТЕ, КОМУ СЛУЖИТЕ!!! — выкрикивал он сквозь приступ маниакального веселья, его голос уже был ровным и чистым, будто и не было только что развороченной глотки. — ПОКАЖИ ВАМ НАВОЗНОГО ЖУКА, ТАК ВЫ И ЕГО... ХИ-ХИ... НАРЕЧЁТЕ БОГОМ!! Его смех был слишком неестественным, слишком пронзительным. В нём не было ни злорадства, ни надежды. В нём была пропасть. Пропасть из восьми тысяч лет одиночества, боли и знания, перед которым их фанатичная вера в Бога-Фараона казалась лепетом сумасшедших детей. Алязиф замер, его религиозный пыл сменился животным ужасом. Он бил, калечил, пытал — а жертва смеялась ему в лицо и заживала на его глазах. Это было не просто исцеление. Это было опровержение всей его картины мира. Его талмуд, его вера, его власть — всё оказалось бесполезным против этой невозможной, богохульной жизнестойкости. В этот момент Эйден перестал быть еретиком. Он стал воплощённым кошмаром, живым доказательством того, что за пределами их маленького, тоталитарного мирка существуют силы, перед которыми их Бог-Фараон, возможно, всего лишь ещё один навозный жук. И этот кошмар... смеялся. Высоко в своей пирамиде, в полной, давящей тишине, Никол Болас наблюдал. Он не просто видел образы, передаваемые через сознание Визирей. Он ощущал их: запах крови, жар ярости Алязифа, тупое усердие Мегелоха. И сначала это доставляло ему удовольствие. Наблюдать, как ломают дерзкую букашку, всегда приятно. Но затем произошло Нечто. Он увидел, как плоть затягивается. Услышал тот самый, режущий разум смех. И слова: «Вы даже не знаете, кому служите!» Воздух вокруг трона не дрогнул. Не последовало ни взрыва ярости, ни грома. Вместо этого воцарилась тишина, настолько густая и тяжёлая, что она могла бы раздавить целый город. Пламя в светильниках замерло, превратившись в подобие синих стеклянных сосулек. Великий Разум Дракона, обычно занятый одновременным отслеживанием бесчисленных планов и схем, полностью и безраздельно сфокусировался на одной точке. На этом смеющемся человеке в зале для допросов. Это уже не было интересным зрелищем. Это был вызов. Не грубый, как плевок, а тонкий, философский, бьющий в самую суть его власти. Этот... феномен... не просто обладал полезной силой. Он обладал знанием. Он видел не «Бога-Фараона», а «навозного жука». И это знание делало его абсолютно неуязвимым для главного оружия Боласа на Амонхете — страха и поклонения. Через ментальную связь, тонкую как паутина, Болас послал не слово, не приказ, а ощущение. Чистейший, безразличный холод. В зале для допросов Алязиф и Мегелох застыли на месте. Их сердца на мгновение замерли, а дыхание превратилось в пар. Они не услышали голоса в своих головах, но их разумы пронзила одна, ясная и неоспоримая мысль, чужая и вселенская: «Этого достаточно. Ваша грубость бесполезна. Он не сломается от ваших палок». Затем, уже обращаясь к сути происходящего, Болас наложил свой вердикт. Снова без слов, но с предельной чёткостью: «Он считает себя знающим. Что ж. Покажем ему истинные масштабы его невежества. Приготовьте Плавильню Душ. Его бессмертие будет служить вечным топливом для моей машины». Связь оборвалась. Давление исчезло, оставив двух Визирей в леденящем ужасе, куда более страшном, чем любая ярость. Они поняли. Представление окончено. Начинается нечто иное. Их Бог-Фараон не просто разгневан. Он заинтересовался. И для Эйдена это было худшим из возможных исходов. Понимая свою участь, Эйден перестал сопротивляться. Его тело, всё ещё заживающее после пыток, безвольно болталось в руках Визирей, пока они волокли его по бесконечным коридорам к Плавильне Душ. Он не видел смысла тратить силы на борьбу, которую не мог выиграть физически. Вместо этого его разум, отрешённый от мук плоти, сфокусировался на одной-единственной точке — на магической «печати», которую он тайком оставил в апартаментах Джейса. Это был не просто маячок, а сложный, пятицветный якорь, вплетённый в саму структуру мана-поля Равники. Они тащили его по мосту над бурлящей бездной Плавильни, откуда исходил жуткий рёв миллионов растерзанных душ. Жар прожигал лёгкие. Алязиф что-то кричал ему в лицо, но Эйден уже не слышал. Всё его существо было сконцентрировано на одном жесте, на одном мысленном приказе. И в тот миг, когда руки Визирей разжались, чтобы столкнуть его в вечное забвение, пространство содрогнулось. Он не шагнул в портал — он заменил собой пространство. Вспышка фиолетовой дымки, пахнущей статикой и озона, ослепила стражу. Эйдена не стало. На его месте осталась лишь пустота, которую тут же заполнил яростный рёв Боласа, прокатившийся по всей пирамиде. Он материализовался в воздухе и с глухим стуком рухнул на ковёр в апартаментах Джейса. Воздух Равники, наполненный запахом чернил, пыли и десяти разных магических стилей, ударил в его обоняние, став самым сладким ароматом за последние месяцы. В комнате царило напряжённое молчание. Джейс стоял посреди зала, а вокруг него, застыв в различных позах изумления, находились Лилиана Весс, Враска и главы всех десяти гильдий. Похоже, Гилдпакт созвал экстренный совет, и его худшие опасения относительно исчезновения Эйдена только что подтвердились самым драматичным образом. Поднявшись на локте, Эйден встретился взглядом с Джейсом. Его лицо было бледным, одежда — изодранной и залитой кровью, но в глазах тлела та самая, знакомая Джейсу искра не сломленного интеллекта. Уголок его рта дрогнул в подобии улыбки. — Я же... сказал, что выберусь... — прохрипел он. И его сознание, наконец, отпустило. Тело обмякло, погружаясь в целительный не бытие, в то время как в комнате повисла оглушительная тишина, которую через мгновение взорвал хаос голосов и вопросов, коттрые превратились в фоновый шум.