Глава 12. Отражения в разбитом зеркале

Путь от «Титаник Аккорд» до Башни Паутины пролегал через самые роскошные кварталы Пентаграмм-Сити. Неоновые вывески шикарных бутиков, кафе с витринами, за которыми застыли в изящных позах демоны-манекены, мостовые, выложенные блестящим чёрным обсидианом — всё это промелькнуло за окном лимузина как мираж, лишённый смысла. Клара сидела на кожаном сиденье, закутанная в плащ-невидимку, который Одетта протянула ей у входа в башню. Плащ был повреждён — один край обгорел и больше не маскировал её полностью, лишь искажал контуры. Но это было неважно. Стража у лифта узнала Одетту и молча пропустила их обеих. В лифте, поднимавшемся на верхние уровни, царила гробовая тишина. Одетта стояла прямо, глядя в инкрустированную перламутром дверь. Её лицо было бледным, но бесстрастным. Клара же смотрела на свои руки, лежавшие на коленях. На них ещё были видны следы голубой крови Годзиллы Младшего — несколько засохших капель, которые она не смогла стереть. Она касалась их кончиками пальцев, как будто это были священные реликвии. «Он прыгнул. Он закрыл меня собой», — думала она, и это воспоминание вызывало в груди странную смесь восторга и мучительной боли. Восторга — потому что кто-то, огромный и сильный, посчитал её достойной защиты. Боли — потому что она возвращалась туда, где её никогда не считали достойной даже простого внимания. Лифт остановился. Двери бесшумно разъехались, открыв просторный вестибюль её личных покоев. Здесь всё было, как всегда: идеальная чистота, дорогие гобелены на стенах, аромат ладана и заморских цветов в воздухе. И два безмолвных рыцаря в полных доспехах, стоявшие по обе стороны от дверей. Они не шевельнулись, но Клара почувствовала на себе тяжесть их невидимых взглядов. — Войди, — тихо сказала Одетта, пропуская её вперёд. Клара сделала шаг, и в этот момент из глубины апартаментов раздался знакомый, ледяной голос: — Оставь нас, Одетта. И закрой дверь. Кармилла вышла из тени колонны. Она была одета в свой обычный строгий костюм из чёрного бархата и серебряных кружев, но сегодня в её облике не было даже намёка на привычную холодную элегантность. Она была похожа на лезвие, воткнутое в пол. Её глаза, обычно спокойные и проницательные, горели сдержанным, но яростным огнём. Одетта поклонилась, бросив на сестру один-единственный взгляд — в нём было предостережение и что-то похожее на жалость. Потом она вышла, и массивные дубовые двери закрылись с тихим, но окончательным щелчком. Клара осталась наедине с матерью. Она сбросила повреждённый плащ. Он упал на пол бесформенной тряпкой. Под ним оказался её розовый концертный наряд — простой, даже вызывающе простой по меркам Кармайн. Он был помят, пропах дымом и пылью вулкана. Кармилла медленно обошла её кругом, изучая с ног до головы. Её взгляд скользнул по пятнам на одежде, по растрёпанным волосам, по лицу, на котором ещё остались следы слёз и восторга. — Итак, — начала Кармилла, и её голос был тихим, почти шёпотом, но каждое слово падало, как камень в бездонный колодец. — Моя младшая дочь. Наследница одного из самых древних и уважаемых домов Преисподней. Посланница Кармайн на Совете Оверлордов. Находится в обществе… музыкантов. Титанов. И возвращается в мой дом в одежде уличной танцовщицы, покрытая грязью и… — она вдруг резко остановилась, её ноздри дрогнули, — и чем это? Чьей-то кровью? Клара подняла подбородок. Она знала, что не должна отвечать. Знания не спасло её от слов, которые вырвались наружу: — Это его кровь. Он защитил меня. Кармилла замерла. Казалось, воздух вокруг неё стал ещё холоднее. — «Он», — повторила она, и в её голосе зазвучала ядовитая насмешка. — Ты говоришь о нём так, будто это твой рыцарь из дешёвой сказки. Это чудовище, Клара. Живое оружие. Ходячее землетрясение. И ты позволяешь ему… что? Обливать тебя своей мерзкой слюной? Или, может, у тебя уже есть планы на гибридное потомство? Полудемоны-полуящеры для украшения наших садов? — Мать! — выкрикнула Клара, и её голос задрожал от обиды и гнева. — Он не чудовище! Он благороднее, чем любой из твоих «уважаемых» оверлордов! Он спас меня, когда твоя тень-монстр летел мне прямо в лицо! Где ты была? Где была твоя защита? Кармилла ударила её. Удар был не сильным — не для демонессы её уровня. Но он был точен, быстр и унизителен. Ладонь, украшенная кольцами с острыми гранями, щёлкнула по щеке Клары, оставив на коже тонкую царапину. Клара отшатнулась, пошатнувшись. Боль была не физической — она была глубокой, детской, укоренившейся где-то в самой основе её существа. — Моя защита, — прошипела Кармилла, её лицо наконец исказила настоящая ярость, — это стены этого дома! Это наша фамилия! Это вековые договоры и союзы, которые ты, глупая девочка, плюёшься топтать своими грязными ногами! Ты думаешь, твой «титан» защитит тебя? От чего? От экзорцистов? От гнева небес? Он сам — часть хаоса, который они придут уничтожить! Ты связалась с теми, кого весь Ад либо боится, либо презирает! — Они не боятся и не презирают! — кричала Клара, слёзы наконец хлынули из её глаз, смешиваясь с кровью на щеке. — У них есть честь! У них есть музыка! У них есть… семья! Настоящая! А не эта холодная, пустая пародия! Кармилла смотрела на неё, и постепенно ярость в её глазах сменилась чем-то более страшным — ледяным, бездонным разочарованием. — Семья, — повторила она. — Ты смеешь говорить мне о семье? Я, Кармилла Кармайн, построившая этот дом из пепла после того, как мой собственный отец продал меня за политический союз? Я, родившая тебя в муках, когда даже врачи говорили, что мое тело не выдержит? Я, оберегавшая тебя, лепившая из тебя леди, достойную нашего имени — всё это для тебя «пустая пародия»? — Ты не лепила леди! — рыдала Клара, её тело тряслось от рыданий. — Ты лепила куклу! Куклу, которая должна улыбаться, когда ей приказывают, молчать, когда ей говорят, и выходить замуж за того, кого выберут! Ты никогда не спрашивала, чего хочу я! Ты никогда не видела меня! Ты видела только продолжение себя! Ещё один инструмент для своей вечной игры в власть! Кармилла стояла неподвижно. Казалось, её фигура стала ещё выше, ещё неприступнее. В её глазах что-то надломилось — какая-то последняя, тонкая нить, которая, возможно, всё ещё связывала её с дочерью не как с активом, а как с человеком. — Хорошо, — сказала она, и её голос снова стал гладким, как полированный мрамор. — Если я — лишь тюремщик, а этот дом — тюрьма… Тогда вот твой приговор. Ты остаёшься здесь. В этих покоях. До тех пор, пока не поймёшь, где твоё место. Никаких прогулок. Никаких собраний. Никаких… концертов. Одетта будет приносить тебе еду. Стража будет следить, чтобы ты не пыталась совершить ещё одну глупость. А если ты посмеешь ослушаться… Она сделала паузу, подойдя так близко, что Клара почувствовала холод, исходящий от её кожи. — …то я лично открою клетку и покажу тебе, что такое настоящая опасность. Ту, от которой твой ящер не спасёт. Теперь… — она указала рукой в сторону дверей в спальню, — убирайся с моих глаз. Вид твоей испачканной одежды и дешёвых слёз оскорбляет этот дом. Клара стояла, опустив голову. Слёзы капали на пол, оставляя тёмные пятна на безупречно отполированном дереве. Она ничего не сказала. Что можно было сказать? Все слова были уже выкрикнуты, все аргументы — разбиты о непробиваемую стену материнского высокомерия. Она повернулась и пошла в свою комнату. Её шаги были тихими, неслышными. Дверь закрылась за ней с лёгким щелчком. Кармилла осталась одна посреди вестибюля. Она подошла к окну, смотря на город, раскинувшийся внизу. Её отражение в тёмном стекле было безупречным — ни одна прядь волос не выбивалась, ни одна складка на одежде не морщилась. Но внутри всё было иначе. Где-то глубоко, под слоями векового льда и расчёта, копошилось что-то неприятное, тревожное. Что-то похожее на страх. Не за себя. За ту глупую, непокорную девочку, которая только что назвала её дом тюрьмой. «Она поймёт, — сказала себе Кармилла. — Она должна понять. Мир не терпит романтиков. Он ломает их. Лучше я сломаю её здесь, в безопасности, чем это сделают они». Но даже в этих мыслях не было убеждённости. Была только привычная, отточенная веками жестокость. Прошло около часа. Клара сидела на краю своей кровати, уставившись в стену. Она не плакала — слёзы, казалось, высохли навсегда. Внутри была пустота. Холодная, беззвёздная пустота, в которой отдавалось эхо материнских слов: «убирайся с моих глаз», «дешёвые слёзы», «глупая девочка». Дверь приоткрылась. Вошла Одетта. В руках у неё был поднос с едой — изысканные блюда, которые Клара любила в детстве: фрукты, залитые сиропом из грёз, печенье в форме летучих мышей, кубок с шипучим нектаром. Она поставила поднос на прикроватный столик. — Клара… — начала она тихо. Клара не повернулась. — Я не голодна. — Тебе нужно поесть, — настаивала Одетта. Её голос был мягким, но в нём слышалась усталость. — Ты пережила многое сегодня. — «Пережила»? — Клара наконец посмотрела на неё. Её глаза были сухими и горящими. — Я была жива сегодня, Одетта. По-настоящему жива. Впервые за… за всё время. А потом ты привела меня обратно. Сюда. В эту гробницу. Одетта вздохнула, села рядом на кровать. Она выглядела старше своих лет, её обычно безупречная осанка была ссутулена. — Я сделала то, что должна была. Мать… — Мать! Всегда мать! — Клара вскочила, её руки сжались в кулаки. — А что насчёт меня, Одетта? Ты же видела! Ты дала мне плащ! Ты сказала «беги»! А потом… потом просто привела меня обратно, как провинившегося щенка! Почему? — Потому что это не так просто! — голос Одетты тоже сорвался, в нём впервые зазвучали эмоции. — Ты думаешь, я не хочу, чтобы ты была свободна? Я хочу! Но эта свобода… она убьёт тебя, Клара! Вне этих стен тебя разорвут на части! Вокс, другие оверлорды, экзорцисты… даже твой ящер, в конце концов! Он титан! Его жизнь измеряется тысячелетиями и битвами! Что ты для него? Мимолётное увлечение? Красивая игрушка, которая смеет говорить правду? — Он не такой! — кричала Клара. — Ты не видела его глаз! Ты не чувствовала… — Я чувствую только то, что вижу! — перебила её Одетта, тоже вставая. Её лицо исказила боль. — И я вижу нашу мать, которая с каждым днём становится всё холоднее и безжалостнее. Я вижу дом, который держится на паутине лжи и страха. И я вижу тебя — мою младшую сестру, — которая бросается в огонь, потому что ей надоел лёд! Но огонь сожжёт тебя дотла! — Лучше сгореть, чем замёрзнуть! — выпалила Клара, и её слова повисли в воздухе, острые и окончательные. Одетта замолчала. Она смотрела на Клару, и в её глазах было столько боли, столько страха и… обиды, что Клара на мгновение опешила. — Замёрзнуть, — повторила Одетта тихо. — Так ты называешь мою жизнь? Мою жертву? Ты думаешь, мне легко было стать «образцовой старшей дочерью»? Видеть, как мать ломает тебя, и молчать? Видеть, как ты пытаешься вырваться, и знать, что если ты сорвёшься, всё рухнет? Я держала этот дом, Клара! Я была тем клеем, который скреплял трещины, пока ты мечтала о светлячках! Клара почувствовала, как её гнев начинает смешиваться с чем-то другим — с чувством вины. Но оно было слабым, задавленным горечью предательства. — И что? Ты хочешь медаль? За то, что помогала ей ломать меня? За то, что всегда была на её стороне? — Я была на стороне нашего выживания! — в голосе Одетты прозвучали слёзы. — Ты не понимаешь, каково это — быть старшей. Нести ответственность. Бояться, что одна твоя ошибка погубит всех. — А я не просила тебя нести за меня ответственность! — Клара подошла к ней вплотную. — Я просила быть сестрой! А ты… ты была просто ещё одним надзирателем. Ты выдала меня сегодня, Одетта. Ты привела меня сюда, зная, что будет. Ты — предательница. Слово повисло между ними, тяжёлое и ядовитое. Одетта отшатнулась, будто её ударили. Её лицо побелело. Все эмоции — боль, страх, обида — исчезли, сменившись той самой ледяной маской, которую Клара ненавидела. — Хорошо, — сказала Одетта ледяным тоном. — Если я предательница… Тогда тебе нечего со мной говорить. Ешь. Не ешь. Умри с голоду. Мне всё равно. Я выполнила свой долг. Она развернулась и пошла к двери. Её шаги были твёрдыми, без колебаний. — Одетта… — имя вырвалось у Клары само собой, в нём была тень прежней привязанности. Одетта остановилась, не оборачиваясь. — Что? Но Клара не могла вымолвить больше ничего. Всё, что она хотела сказать, утонуло в море обиды и отчаяния. Она сжала губы и отвернулась. Дверь закрылась. Клара снова осталась одна. На этот раз тишина была абсолютной. Она села на пол, прислонившись к кровати, и обхватила колени руками. Слова сестры отдавались в ней болезненным эхом. «Замёрзнуть». «Жертва». «Долг». «А что же моя жертва? — думала она. — Что же мой долг? Терпеть? Молчать? Стать такой же, как они? Холодной, пустой, бесчувственной?» Она посмотрела на свои руки. На те самые капли голубой крови. Они уже начали тускнеть, стираться. Как и воспоминание о том моменте, когда он закрыл её собой. Скоро от этого не останется ничего. Только эти стены. Только материнское презрение. Только сестринское «долг». Отчаяние накрыло её с головой. Оно было густым, чёрным, липким. Оно заполнило пустоту внутри и стало давить на рёбра, на горло, на глаза. Она не могла дышать. «Никто не придёт. Никто не спасёт. Он… он даже не знает, где я. Да и зачем ему? У него есть свой мир. Свои битвы. Я для него — всего лишь эпизод. Глупая демонесса, которая посмела влюбиться в титана». Мысли кружились, становясь всё мрачнее, всё безысходнее. Она подняла глаза и увидела на стене своё отражение в зеркале в полный рост — бледное, испуганное, жалкое создание в помятой одежде. Не леди Кармайн. Не возлюбленная титана. Просто… никто. И тогда в её голове созрело решение. Не планы побега. Не мольбы. Не бунт. Решение абсолютное, конечное, как удар клинка. Она встала. Подошла к своему туалетному столику, где среди безделушек лежала её тренировочная шпага — не боевая, а церемониальная, с тонким, острым, но хрупким лезвием. Она взяла её в руки. Металл был холодным. Клара повернулась к зеркалу. Смотрела на своё отражение. Потом опустила взгляд на своё запястье. Тонкие синие вены просвечивали под бледно-коричневой кожей. Она не думала о боли. Не думала о последствиях. Думала только о том, чтобы это закончилось. Чтобы все поняли. Чтобы мать, наконец, увидела, что она натворила. Осторожно, почти нежно, она приставила остриё шпаги к коже на внутренней стороне левого запястья. Потом, с глубоким, спокойным выдохом, провела лезвием. Боль была острой, яркой, почти очищающей. Тёплая кровь — тёмно-бордовая, почти чёрная — хлынула из разреза, капая на белый мрамор столика. Клара смотрела на это почти с любопытством. Потом перевела шпагу на правое запястье. Ещё один разрез. Ещё один поток. Она опустила шпагу. Она почувствовала слабость, легкое головокружение, но в основном — странное, отстранённое спокойствие. Она окунула указательный палец в лужу собственной крови на столике. Кровь была тёплой, вязкой. Она подошла к огромному, идеально чистому зеркалу. И начала писать. Кровь ложилась на стекло неровными, дрожащими буквами, стекая вниз тёмными ручьями. «НИКТО НЕ ИСКАЛ. НИКТО НЕ УВИДЕЛ. НИКТО НЕ СПАС. ПРОСТО КЛАРА. КОТОРОЙ НЕ СТАЛО» Она отступила на шаг, рассматривая свою работу. Послание было кривым, наивным, пафосным. Но оно было искренним. Последним криком души, которую никто не слышал. Слабость нарастала. Темнота закрадывалась по краям зрения. Клара знала, что если сейчас упадёт, то, возможно, уже не встанет. И часть её — та самая, что только что резала вены — была готова к этому. Но другая часть, та, что помнила о светлячках в бокале, о музыке в вулкане, о голубой крови на руках — взбунтовалась. «Нет. Не так. Не дам им удовольствия найти меня здесь. В этой комнате. Как жертву». Она, шатаясь, подошла к шкафу, нашла старый шёлковый шарф. Разорвала его на полосы и кое-как, дрожащими руками, перетянула раны. Повязки быстро пропитались кровью, но поток ослаб. Этого хватит. Ненадолго. Потом она подошла к окну. Оно было заколдованно — обычно его нельзя было открыть. Но Клара помнила старый трюк, которому научил её один из слуг в детстве, когда она хотела сбежать в сад. В определённом месте, у самой рамы, была слабая точка в заклинании. Она надавила туда ладонью, вложив в движение остаток своей силы воли и магии. Замок щёлкнул. Окно распахнулось, впуская ночной, прохладный воздух Пентаграмм-Сити. Клара выглянула наружу. Она была на огромной высоте. Внизу мерцали огни, ползли машины, сновали крошечные фигурки. Страх высоты, всегда мучивший её, теперь казался смешным. По сравнению с той пустотой внутри, физическая пропасть была ничем. Она не прыгнула. Она не хотела умирать. Она хотела… исчезнуть. Стать призраком. Человеком без имени. Она забралась на подоконник. Её тело дрожало от слабости и адреналина. Она оглянулась на свою комнату в последний раз — на кровать с шёлковыми подушками, на окровавленное зеркало, на брошенную на пол шпагу. На всю эту красивую, мёртвую клетку. Потом она оттолкнулась. Падение длилось недолго. Она не летела прямо вниз — использовала остатки магии, чтобы смягчить падение, направить себя на уступы и балконы ниже. Это было болезненно — она ударялась о каменные выступы, царапалась, чувствовала, как повязки на руках размокают насквозь. Но она падала, катилась, скатывалась, пока наконец не рухнула в кучу мусора в тёмном, вонючем переулке где-то в нижних уровнях города. Она лежала, глядя в грязное небо, по которому ползли неоновые отблески. Боль была всеобъемлющей — в руках, в рёбрах, в душе. Но она была жива. И она была свободна. По-настоящему свободна. От матери. От сестры. От своего имени. От всего. Она поднялась на ноги, пошатываясь. Огляделась. Это была окраина — район, где даже огни рекламы казались тусклыми и больными. Здесь жили те, кого выбросили на свалку самого Ада. Идеальное место, чтобы исчезнуть. Закутавшись в остатки плаща-невидимки, скрыв окровавленные руки, Клара заковыляла вглубь переулков. Она не шла к Годзилле Младшему. Не шла в отель «Хазбин». Она шла прочь. Подальше ото всех. Чтобы её, наконец, никто не искал. --- Зал Совета Оверлордов на следующий день был полон. Воздух был густым от напряжения, скрытых угроз и дорогих духов. За длинным столом из чёрного дерева, инкрустированным золотыми прожилками, сидели владыки Пентаграмм-Сити. Во главе стола — Зестиал, самый старший и, пожалуй, самый могущественный из них. Его лицо, напоминающее благородную маску фараона, было бесстрастным. Рядом — Вокс, его экранная голова проецировала улыбку уверенного в себе бизнесмена, но в статике, мелькавшей по краям, угадывалось раздражение. Валентино, развалившись в кресле, курил длинную трубку, его взгляд лениво скользил по присутствующим. Вельвет сидела с идеальной осанкой, её пальцы перебирали нити невидимой ткани на коленях — она ткала что-то даже здесь. Рози, владычица каннибалов, жевала что-то липкое, её многочисленные глаза блуждали по комнате с тупым любопытством. Зизи, экстравагантная и вечно взвинченная хозяйка фэшн-индустрии, поправляла свой невероятно сложный головной убор из перьев и проволоки. И, конечно, Аластор — он сидел в тени, откинувшись на спинку стола, с той своей вечной, невыносимой улыбкой. В руках он вертел свой микрофон-трость. Не хватало Кармиллы. Двери наконец открылись. Вошла она. И сразу все почувствовали разницу. Обычно Кармилла входила с холодным, неспешным величием. Сегодня её походка была резкой, почти военной. Её лицо было бледным, как мрамор, но под глазами виднелись тёмные круги — не от бессонницы, а от сдержанной ярости. Она прошла к своему месту, не глядя ни на кого, и села. — Мы начинаем, — объявил Зестиал, его голос, низкий и резонирующий, заполнил зал. — Первый вопрос: инцидент в «Титаник Аккорд». Выпуск сущности Рейзор. Кто ответственен? Все взгляды устремились к Воксу. Тот не моргнул. — Ответственность лежит на нестабильности древних печатей в вулкане, — заявил он, его голос звучал гладко, как заранее записанное сообщение. — Концерт «Грохота» вызвал резонанс, который пробудил спящее зло. Мои люди уже расследуют, чтобы подобное не повторилось. — Твои «люди», — проворчал Валентино, выпуская кольцо дыма. — Это те самые, что чуть не устроили извержение в центре города? Удобно, Вокси. Свалил всё на «древние печати». — У нас есть свидетельства, — вмешалась Вельвет, её голос был холодным и точным, как скальпель, — что активация произошла не спонтанно. Был зафиксирован всплеск энергии, характерный для дистанционных артефактов. Артефактов, которые, по слухам, есть в коллекции у некоторых… медийных персон. Вокс повернул к ней свой экран. — Слухи — не доказательство, дорогая. Или у тебя есть что-то более весомое? Кроме твоей… паранойи? Вельвет улыбнулась тонко, но не ответила. — Независимо от причины, — продолжил Зестиал, — факт остаётся фактом: инцидент привлёк внимание титанов. И укрепил их союз. Годзилла теперь имеет официальную поддержку не только Гидоры и Биолланте, но и КосмоГодзиллы, и Гамеры. Это меняет баланс сил. — Именно поэтому, — Кармилла заговорила впервые. Её голос был ровным, но в нём чувствовалась стальная пружина, готовая распрямиться. — Я объявляю о начале совместного проекта между домом Кармайн и VoxTech. Все замерли. Даже Аластор приподнял бровь. — Проекта? — переспросил Зестиал. — Разработки оружия Судного дня, — чётко выговорила Кармилла. Она подняла глаза, и её взгляд, холодный и решительный, обвёл стол. — Мы не можем позволить титанам диктовать нам условия. Их союз — угроза не только нашей власти, но и стабильности всего Ада перед лицом Истребления. Нам нужно средство сдерживания. Оружие, способное нейтрализовать даже Годзиллу. Зал взорвался. — Браво! — воскликнула Зизи, хлопая в ладоши. — Наконец-то кто-то говорит о реальных мерах! Эти ящеры портят всю эстетику города своими потрохами и рёвом! — Поддерживаю, — кивнула Рози, облизывая пальцы. — Мясо титанов должно быть… пикантным. Новое оружие поможет нарезать его на порции. Вокс сиял. Его экран заиграл яркими красками. — Спасибо за доверие, леди Кармилла. Я уверен, наш альянс создаст нечто… революционное. Валентино и Вельвет обменялись быстрыми взглядами. Их лица были непроницаемы, но в глазах читалось явное неодобрение. — Опрометчиво, — сказала наконец Вельвет. — Ввязываться в гонку вооружений с титанами, когда у нас за порогом — настоящая армия экзорцистов. — Это не гонка вооружений, — парировал Вокс. — Это превентивная мера. Чтобы экзорцистам не с кем было воевать, кроме нас. — И кто будет контролировать это оружие? — спросил Валентино, прищурившись. — Ты? Кармилла? Или, может, мы все получим по пульту? Или это будет очередной «ключик» в одних руках? — Контроль будет коллективным, — сказала Кармилла, но в её тоне не было уверенности. — Коллективным? — Аластор наконец заговорил, и его голос, полный статики и сладкой язвительности, заставил всех вздрогнуть. — О-хо-хо! Какое трогательное проявление доверия! А я, наивный, думал, что вы все друг другу в глотки вцепитесь при первой же возможности. — Аластор, твоё мнение не запрашивали, — холодно заметил Вокс. — Но оно всегда предлагается! Бесплатно! — Аластор широко улыбнулся. — Просто любопытно… вы действительно думаете, что сможете управлять силой, способной свалить Годзиллу? Вы видели, что случилось с Рейзором? Он был игрушкой по сравнению с тем, что вы задумали. Игрушкой, которая вышла из-под контроля и едва не съела своих создателей. Зестиал внимательно смотрел на Кармиллу. Его древние глаза, видевшие бесчисленные циклы падений и взлётов, читали в ней нечто большее, чем просто политический расчёт. Он видел личную ярость. Боль. И опасную, слепую решимость. — Кармилла, — сказал он тихо, но так, что все замолчали. — Ты уверена в этом шаге? Ты готова взять на себя ответственность за то, что может пробудить? Кармилла встретила его взгляд. — Я готова на всё, чтобы защитить то, что принадлежит мне. Мои владения. Мой дом. Мою… семью. Именно в этот момент, когда её слова ещё висели в воздухе, с грохотом распахнулись огромные двери зала. В проёме, заполнив его собой, стоял Годзилла. Его спина была прямой, глаза горели холодным алым огнём. За ним, теснясь в дверях и даже снаружи, виднелись другие фигуры — огромные, могущественные, излучающие дикую, неукротимую энергию. Все оверлорды вскочили с мест. Стража у дверей замерла в нерешительности, их копья дрожали. — Что это значит, Годзилла? — прогремел Зестиал, вставая. Его голос прозвучал как удар гонга. — Ты нарушаешь нейтральную территорию! — Нейтральную? — рыкнул Годзилла. Его голос был физическим ударом, заставившим задрожать стёкла в окнах. — Здесь, где планируют создать оружие для убийства моей семьи и моих союзников? Здесь, где ваша «леди» только что объявила о своём намерении развязать войну? Он шагнул вперёд. За ним последовали другие. Ангирус — низкорослый, но невероятно мощный титан, покрытый иглами, его маленькие глаза сверкали яростью. Мотра — величественная, похожая на гигантскую бабочку-моль, её крылья, свёрнутые за спиной, переливались в свете люстр. Родан — существо из камня и огня, напоминающее птеродактиля, выкованного в кузнице вулкана, от него исходил жар. КосмоГодзилла — его кристаллические пластины отражали свет, создавая радужные блики. Гамера — добродушный на вид, но с глазами, полными древней мудрости и скрытой силы. Гяос — стройный, змеевидный, с длинной шеей, хищной пастью и большими изодранными крыльями, двоюродный брат Родана. Мотра Лео (или просто Лео) — старший брат Мотры, более массивный, с рогами на голове и боевыми шрамами на панцире под огромными красивыми крыльями. И Баттра — младший двоюродный брат Мотры, похожий на неё, но более угловатый и агрессивный, его крылья были подняты в боевой готовности. Делегация кайдзю заполнила половину зала. Их коллективная аура была такой плотной, что некоторым оверлордам стало тяжело дышать. — Мы пришли не для войны, — сказал Годзилла, его взгляд остановился на Кармилле. — Мы пришли с доказательствами. Доказательствами того, к чему ведёт ваша слепота и жажда власти. Он кивнул Спейсу. Тот поднял руку, и из кристалла на его запястье вырвался луч света, создав в центре зала голографическую проекцию. На экране возникло изображение. Качество было плохим, с помехами, как будто запись сделана скрытой камерой в условиях сильных электромагнитных помех. Но было видно достаточно. Это была какая-то заброшенная промышленная зона на самой окраине Пустошей. На переднем плане — две фигуры. Одна — массивная, похожая на ходячую крепость из чёрного металла и живой плоти, с множеством орудийных портов на теле. Разрушитель. Другая — стройная, почти эфемерная, с телом, напоминающим стеклянный цветок, и длинными, щупальцевидными лепестками, на концах которых мерцали опасным светом глаза. Ирис. Между ними, прижатые к груде искорёженного металла, стояли две маленькие фигуры. Клара — её лицо было бледным, испуганным, но не сломленным. И… малыш. Крошечный, по меркам титанов, детёныш Годзиллы. Минилла. Он цеплялся за подол платья Клары, его большие, полные слёз глаза смотрели прямо в камеру. Разрушитель что-то говорил (звука не было), и его массивная рука схватила Клару за плечо, дёрнув. Она вскрикнула, попыталась вырваться. Ирис в это время обвил лепестками Миниллу, подняв его в воздух. Малыш забился в панике. Потом изображение дернулось, и стало видно, как Клару отбрасывают в сторону. Она ударилась о стену и обмякла. Миниллу уносили вглубь туннелей. Запись закончилась. В зале воцарилась мёртвая тишина. Первой заговорила Кармилла. Она встала, и её лицо было искажено такой яростью, такой животной, материнской яростью, что даже Годзилла на мгновение отступил. — ЭТО ФАЛЬШИВКА! — закричала она, её голос сорвался на визг. — Ты подделал это, ящер! Ты похитил мою дочь! Ты забрал её после концерта и теперь пытаешься шантажировать меня! ВЕРНИ ЕЁ! ВЕРНИ ЕЁ СЕЙЧАС ЖЕ, ИЛИ КЛЯНУСЬ, Я РАЗОРВУ ТВОЮ ГРЯЗНУЮ ГЛОТКУ! Она была похожа на фурию. Все её холодное достоинство испарилось. Она была просто матерью, увидевшей, как мучают её ребёнка. Годзилла смотрел на неё без тени насмешки. В его глазах была… усталость. — Я не похищал твою дочь, Кармилла, — сказал он спокойно. — Мои люди нашли эту запись на разбитой камере наблюдения на окраине. Разрушитель и Ирис — наши давние враги. Они сбежали из заточения неделю назад. Они похитили и Клару, и моего сына. Не для выкупа. Для чего-то худшего. Они питаются страхом. И энергетикой молодых душ. — ВРЁШЬ! — Кармилла почти выпрыгнула из-за стола. Её пальцы впились в дерево, оставляя царапины. — Ты всё подстроил! Ты хочешь сорвать наш проект! Ты хочешь, чтобы я отказалась от оружия! Ты… ты и твой выродок сын! Это он во всём виноват! Он совратил её! Он втёрся к ней в доверие, а теперь вы похитили её, чтобы шантажировать меня! Я требую компенсации! Верните мою дочь и заплатите за причинённый ущерб, или я обрушу на ваши Пустоши всю мощь дома Кармайн! Годзилла медленно покачал головой. В его движении была бесконечная печаль. — Ты не способна принять действительность, Кармилла. Ты так долго жила в своём коконе из лжи и контроля, что уже не видишь правду, даже когда она бьёт тебя в лицо. Твоя дочь не была похищена мной. Она была похищена потому, что оказалась в опасном месте. Одна. Без защиты. Почему она была одна, Кармилла? Почему твоя дочь сбежала из твоего дома и бродила по самым гиблым окраинам Ада? Кармилла застыла с открытым ртом. Его слова, спокойные и неумолимые, как эрозия, разъедали её ярость, обнажая под ней нечто ужасное — сомнение. Воспоминание о том, как она ударила Клару. О том, как та смотрела на неё перед тем, как уйти в свою комнату. О пустом окне утром. О кровавых надписях на зеркале, которые ей показала бледная, молчаливая Одетта. «Никто не искал…» Но она не могла сдаться. Не сейчас. Не перед ними всеми. — Ты… ты не смеешь… — начала она, но её голос дрогнул. — Я смею, потому что вижу дальше твоих интриг! — голос Годзилла загремел, наконец наполнившись гневом. — Пока ты играешь в свои политические игры и строишь планы уничтожения моей семьи, настоящие монстры похитили твоего ребёнка и моего! И вместо того, чтобы объединиться, чтобы спасти их, ты продолжаешь нести эту чушь об оружии и компенсациях! Ты безумна, Кармилла! И твоё безумие погубит не только тебя! — ДОВОЛЬНО! Удар кулаком об стол прозвучал как взрыв. Дубовая столешница толщиной в полметра треснула пополам. Все вздрогнули и обернулись. Это был Зестиал. Он стоял, и его обычно спокойное лицо было темно от гнева. Древняя, нечеловеческая сила исходила от него, заставляя даже титанов насторожиться. — Этот спор бесплоден, — сказал он, и каждый слог был отчеканен из стали. — Кармилла. Пройдём. Он не спрашивал. Он приказывал. И в его тоне была такая непререкаемая власть, что Кармилла, вся ещё дрожа от ярости и ужаса, автоматически подчинилась. Она кивнула, не в силах вымолвить слово, и пошла за ним в небольшую боковую комнату для приватных переговоров. Двери закрылись. В основном зале воцарилась тяжёлая, гробовая тишина. --- Боковая комната была маленькой и аскетичной — только стол, два кресла и голые стены. Зестиал закрыл дверь и активировал звукоизоляционное заклинание. Теперь снаружи не было слышно ни слова. Кармилла стояла, прислонившись к стене, её грудь тяжело вздымалась. Она пыталась собрать остатки своего достоинства, но это было бесполезно. Перед Зестиалом, древним как сам Ад, все её маски были бесполезны. — Сядь, — сказал он не мягко, но без прежней суровости. Она опустилась в кресло, машинально поправив платье. — Он лжёт, — прошептала она, но в её голосе уже не было уверенности. — Нет, — просто сказал Зестиал. Он сел напротив, сложив руки на столе. Его глаза, мудрые и усталые, смотрели на неё без осуждения, но и без снисхождения. — Годзилла многое — упрямый, вспыльчивый, порой жестокий. Но он не лжец. И уж точно не похититель детей. Это ниже его. И ниже его сына. — Его сын… — Кармилла сжала кулаки. — Он во всём виноват! Если бы не он, Клара не… — Не что? Не осмелилась бы думать своей головой? Не почувствовала бы, что есть нечто большее, чем твои правила? — Зестиал покачал головой. — Кармилла. Твоя дочь взрослая. По нашим меркам — почти ребёнок, да. Но у неё есть своя воля. Свои чувства. Ты пытаешься обвинять в этом титана? Обвинять в том, что он… что? Увидел в ней не пешку, а личность? Позволил ей почувствовать себя значимой? — Он совратил её! — настаивала Кармилла, но её голос снова дрогнул. — Или она сама влюбилась? — спросил Зестиал тихо. — Разве это преступление? Разве любовь — это то, что ты, мать, должна карать? Кармилла опустила глаза. Перед её внутренним взором проплыло лицо Клары — не то, искажённое гневом во время их ссоры, а другое. То, что она видела мельком на записи с концерта (у неё тоже были свои шпионы). Лицо, озарённое музыкой, полное изумления и восторга. Лицо, которое она не видела с тех пор, как Клара была совсем маленькой. — Я… я пыталась её защитить, — наконец сказала она, и в её голосе впервые зазвучала неуверенность. — Этот мир жесток, Зестиал. Особенно для таких, как она. Мягких. Мечтательных. Я хотела сделать её сильной. Сделать так, чтобы её не сломали. — И для этого ты сломала её первой? — спросил Зестиал, и его вопрос не был обвинением. Это был диагноз. Кармилла вздрогнула, словно её ударили. — Я… я не… — Ты создала золотую клетку, назвала её «заботой», и удивляешься, что птица пытается вырваться, даже разбивая крылья. Ты видела надпись на зеркале? «Никто не искал». Это о тебе, Кармилла. Она кричала, а ты не услышала. Потому что ты слишком занята была «лепкой из неё леди». Слёзы, которых не было даже во время ярости, наконец выступили на глазах Кармиллы. Они были горькими, солёными, неудержимыми. — Она сбежала… — прошептала она. — Она порезала себе вены и сбежала… И я… я даже не сразу узнала. Я думала, она просто дуется в своей комнате… О, Боги… Её тело содрогнулось от рыданий. Вся её многовековая броня — холодность, расчёт, высокомерие — рассыпалась в прах. Перед Зестиалом сидела не всемогущая оверлордша, а испуганная, одинокая женщина, которая только что осознала, что потеряла дочь. Не потому, что её украли. А потому, что сама вытолкнула из дома. — Я… я заключила сделку с Воксом, — выговорила она сквозь слёзы. — Оружие Судного дня… Я думала, это даст нам силу. Безопасность. Что я смогу защитить её от всего… даже от него. Но… — Но ты лишь подлила масла в огонь, — закончил Зестиал. Он не утешал её. Он говорил правду, и эта правда была горше любого утешения. — Знаешь, что происходит сейчас в главном зале? В отсутствие тебя и меня? Вокс, вероятно, уже пытается перехватить инициативу. Валентино и Вельвет, я уверен, готовят ему ловушку. А твой союз с ним теперь — не сила, а мишень на твоей спине. Ты, зная о грядущем Истреблении, выбрала худшую из возможных политик — политику раскола и гонки вооружений внутри Ада. Ты играла в свою игру, забыв, что скоро начнётся настоящая война. И твоя дочь стала первой жертвой этой игры. — Что мне делать? — спросила Кармилла, поднимая на него заплаканное лицо. В её глазах был ужас и мольба. — Как её найти? Как спасти? — Первое — успокоиться, — сказал Зестиал. Он протянул ей через стол платок из чистейшего шёлка. — Истерика не поможет. Второе — разорвать сделку с Воксом. Публично. Третий — объединиться с Годзиллой. У него есть ресурсы, которых нет у тебя. И у него такой же стимул — его сын. — Но он… он меня ненавидит. — Нет, — снова покачал головой Зестиал. — Он тебя презирает. Это хуже, но оставляет место для действий. Он прагматик. Если ты предложишь помощь в поиске и спасении детей, он согласится. Даже ради этого временного перемирия. Кармилла вытерла слёзы, её движения были резкими, почти детскими. Она пыталась собрать мысли в кучу, но они рассыпались, как песок. — Я так боялась, что она станет слабой… что её сломают… а сломала её я сама. — Возможно, ещё не всё потеряно, — сказал Зестиал, и в его голосе наконец прозвучала тень сочувствия. — Она сильная, твоя девочка. Раз смогла сбежать из такой крепости. Раз смогла найти в себе силы уйти. Значит, дух в ней ещё жив. Его нужно найти и… не заковать снова. А защитить, дав ей ту свободу, о которой она просила. Он помолчал, глядя куда-то вдаль. — Ты знаешь, Кармилла, иногда я слушаю музыку. Она удивлённо подняла на него глаза. — Музыку? — Да. Того самого Зиллы. На старых виниловых пластинках. У меня есть пара редких записей. — На лице Зестиала мелькнула почти неуловимая улыбка. — Она… грубая. Примитивная. Полная ярости и боли. Но в ней есть честность. Такая, какой нет в наших изысканных речах и политических играх. Может быть, твоя дочь искала именно этой честности. Честности чувств. Даже если они ведут в опасные места. Кармилла слушала, и внутри неё что-то переворачивалось. Она смотрела на этого древнего демона, который видел рождение и смерть империй, который говорил с ней не как оверлорд с оверлордом, а как… наставник с заблудшим учеником. Или как отец с дочерью. — Спасибо, Зестиал, — прошептала она. — Не благодари. Просто исправляй ошибки. Пока не стало слишком поздно. И помни — в этой комнате тебя ждут не друзья. Там ждут акулы, учуявшие кровь. Будь готова. Он встал, отключил звукоизоляцию и открыл дверь. --- То, что они увидели, выйдя, было хаосом. Оверлорды разделились на группы. Вокс, его экранное лицо искажено яростью, стоял посередине, окружённый голографическими схемами какого-то чудовищного оружия — огромной пушки с множеством стволов, испещрённой руническими знаками. — …и с фокусировкой на кинетический удар, способный пробить даже броню Годзиллы! — выкрикивал он. — Мои инженеры работают круглосуточно! Через месяц у нас будет прототип! Валентино и Вельвет стояли по другую сторону от треснувшего стола. Валентино курил, смотря на Вокса с явным презрением. — Твои инженеры, Вокси, — сказал он, выпуская дым колечком, — на прошлой неделе чуть не взорвали лабораторию, пытаясь стабилизировать плазменный сердечник. Или ты забыл скрыть отчёты о чрезвычайных происшествиях? У меня, знаешь ли, свои источники в твоей «техноутопии». Вокс резко повернулся к нему. — Шпионить за мной, Валентино? Это новый низкий уровень, даже для тебя. — Это не шпионаж, это бизнес, — парировала Вельвет, её пальцы продолжали ткать невидимую нить. — Мы были твоими партнёрами, Вокс. А ты нас просто выкинул из проекта, как отработанный материал. Не ожидал, что мы будем молча наблюдать, как ты втягиваешь всех в свою авантюру. — Авантюра? — завопил Вокс. — Это спасение! Пока вы тут тянете время и строите глазки титанам, я делаю реальные шаги для защиты нашего города! — Защиты? — в голосе Мотры, до сих пор молча наблюдавшей, зазвучала металлическая нота. — То, что ты показываешь, смертоносец, — это орудие убийства. Не защиты. В Пустошах есть поговорка: «Кто копает яму другому, роет могилу рядом с собой». Ты роешь могилу для всех нас. Родан, стоявший рядом, издал низкое, похожее на скрежет камня ворчание в знак согласия. Гяос, его двоюродный брат, кивнул, его длинная шея изогнулась. Зизи и Рози смотрели на это с недоумением. Они не понимали тонкостей интриг, но чувствовали, что ветер меняется. Аластор сидел на своём месте, откинувшись на спинку. Он смотрел на происходящее с выражением человека, наблюдающего за особенно забавным спектаклем. В руках он вертел тот самый чёрный контракт. Именно в этот момент Кармилла и Зестиал вышли из комнаты. Все взгляды устремились к ним. Кармилла была бледна, глаза покраснели от слёз, но её подбородок был поднят, а взгляд — твёрдым. Она прошла к своему месту (вернее, к тому, что от него осталось — обломку стола) и обвела взглядом присутствующих. — До тех пор, пока моя дочь Клара не будет найдена, — объявила она громко и чётко, — дом Кармайн прекращает всякую поддержку проекта VoxTech по разработке так называемого «Оружия Судного дня». Все ресурсы, все специалисты отзываются. Соглашение аннулировано. В зале наступила тишина. Даже Вокс замер, его экран замигал в замешательстве. — Что? — наконец вырвалось у него. — Ты не можешь просто… — Могу, — холодно перебила его Кармилла. — И я это делаю. Моя дочь в опасности. Её поиск и спасение — теперь мой единственный приоритет. А ваш проект, Вокс, с его нестабильностью и жаждой разрушения, лишь отвлекает ресурсы и создаёт новые угрозы. Я не буду его частью. Вокс смотрел на неё, и его цифровое лицо отражало целую гамму эмоций: ярость, панику, предательство. — Ты… ты предательница! После всего, что я предложил! После… — После того, как ты использовал мою боль и страх для продвижения своих планов? — Кармилла улыбнулась ледяной улыбкой. — Да. Я была глупа. Но теперь я прозрела. И советую и тебе последовать моему примеру. Пока не поздно. Вокс задохнулся от ярости. Он обернулся к остальным, ища поддержки. Но Валентино и Вельвет смотрели на него с холодным удовлетворением. Зизи и Рози переглядывались в нерешительности. Аластор… Аластор просто улыбался. И тогда Радиодемон встал. Его тень за спиной заколыхалась, вытягиваясь до потолка. — О-хо-хо! Какая трогательная сцена семейного раздора! — его голос перекрыл все остальные. — Но, дорогая Кармилла, ты, кажется, забываешь о юридических тонкостях. Видите ли, наш уважаемый медиа-магнат… — он указал тростью на Вокса, — …уже подписал кое-что. В обмен на мой скромный «ключик» к Рейзору. Он ленивым жестом протянул тот самый контракт Воксу. — Прочти, дружок. Особенно пункты мелким шрифтом. Тот, что о «неудаче предприятия» и переходе прав. Вокс с рычанием схватил пергамент. Его глаза (точнее, пиксели на экране) пробежали по тексту. Чем дальше он читал, тем больше мерцало его лицо, искажаясь в гримасе ужаса и бешенства. — Это… это подлог! — выкрикнул он. — Ты подсунул мне это, когда я был… — Взволнован? Очарован перспективой? — Аластор склонил голову набок. — Неважно. Твоя подпись там. Твоя кровь (ну, или масло) тоже. Согласно этому документу, в случае, если твоя авантюра с Рейзором не приведёт к «полному и безоговорочному уничтожению Годзиллы и захвату отеля «Хазбин»»… что, как мы видим, не произошло… ты передаёшь мне 51% контроль над твоей медиа-империей. О-хо! Похоже, ты только что стал моим… младшим партнёром. Зал замер. Даже титаны смотрели на эту сцену с откровенным изумлением. Вокс стоял, дрожа. Его экран погас на секунду, потом вспыхнул снова, заполнившись хаотичными помехами и искажённым криком ярости. — АЛАСТОР! Я ТЕБЯ УБЬЮ! Я ВЫРВУ ТВОЮ ПОДЛУЮ, УХМЫЛЯЮЩУЮСЯ ГЛОТКУ! Он бросился вперёд, но тени Аластора ожили, сплетясь в барьер перед ним. Валентино и Вельвет обменялись взглядами и сделали шаг назад, отстраняясь от происходящего. — Спокойствие, дружок, спокойствие, — насмешливо сказал Аластор. — Насилие — не решение. Особенно когда у тебя больше нет абсолютной власти. Теперь у нас… совместное предприятие. И я думаю, тебе стоит начать слушать мои идеи относительно программирования. Например, о показе классических мультфильмов в прайм-тайм. О-хо-хо! Годзилла, наблюдавший за этим, наконец вмешался. — Ваши склоки мне неинтересны, — проворчал он. — У меня есть дети, которых нужно спасать. Кармилла. Твоё решение мудро. Мои разведчики уже в движении. У нас есть зацепки. Если ты серьёзна… присоединяйся. Кармилла встретила его взгляд и кивнула. — Я серьёзна. Мои ресурсы к твоим услугам. И… я прошу прощения. За мои слова. За мою слепоту. Годзилла смотрел на неё несколько секунд, потом коротко кивнул. — Спасаем детей. Остальное — потом. Он развернулся и, не обращая внимания на продолжающуюся перепалку между Воксом и насмехающимся Аластором, вышел из зала. За ним последовали его союзники-кайдзю. Кармилла бросила последний взгляд на Зестиала. Тот едва заметно кивнул. Потом она вышла, чтобы отдать приказы своим людям. Впервые за многие века она действовала не из расчёта, а из чувства. И это чувство было страхом. Но не за свою власть. За свою дочь. --- Разрушитель и Ирис выбрали своё логово с умом. Это были древние шахты на границе Пустошей и Кислотных Равнин. Лабиринт туннелей, вырытых ещё первыми проклятыми душами, насыщенный остаточной радиацией и токсичными испарениями. Идеальное место, чтобы скрыться от глаз и от чутья даже таких охотников, как Годзилла. Но они недооценили ярость отца и… брата. Годзилла Младший не ждал планов, разведки или приказов отца. Увидев запись, на которой крошечная, перепуганная Клара получала удар, а его маленький братик Минилла исчезал в щупальцах Ирис, в нём что-то оборвалось. Всё его обычно сдержанное, меланхоличное спокойствие испарилось, сменившись белым, яростным пламенем. Он ушёл, не сказав никому ни слова. Просто вышел из зала Совета и помчался на окраины, полагаясь на инстинкт и на слабый, но уловимый след — смесь страха Клары и беззащитной энергии Миниллы. Его нашёл Тото, сын Гамеры. Молодой титан, ещё не достигший полной силы, но уже обладавший храбростью и верным сердцем. Он увидел уходящего Годзиллу Младшего и, не раздумывая, последовал за ним. — Эй! Куда? — крикнул он, догоняя. — Иди назад, Тото, — рыкнул Годзилла Младший, не останавливаясь. — Это не твоя битва. — Минилла — мой друг! — упрямо сказал Тото, втягивая конечности в панцирь и катясь рядом. — И если твоя девочка в беде… ну, мне папа всегда говорил, что нельзя бросать друзей. Даже глупых, которые лезут в драку без плана. Годзилла Младший хмыкнул, но не стал его отгонять. Возможно, в глубине души он был даже рад не остаться в одиночестве. Они нашли вход в шахты по следам свежих обвалов и едкому запаху страха, смешанному с ядовитыми испарениями. Внутри было темно, сыро и тесно даже для них. Годзилла Младший шёл впереди, его пластины слабо светились голубым, освещая путь. Тото катился за ним, готовый в любой момент выпрыгнуть и атаковать. Они нашли их в огромной пещере, которая когда-то была главной штольней. В центре, на груде ржавого оборудования, стояли Разрушитель и Ирис. Рядом, прижатые к стене, сидели Клара и Минилла. Малыш титана плакал, уткнувшись лицом в колени Клары. Та обнимала его одной рукой, а другой прижимала к груди окровавленную, самодельную повязку. Её лицо было бледным, но глаза горели — не страхом, а холодной, яростной решимостью. — …и когда мы высосем из них последние капли жизненной силы, — гудел голос Разрушителя, похожий на скрежет металла, — наша мощь возрастёт втрое. Даже Годзилла не сможет… — Годзилла уже здесь! — прогремел Годзилла Младший, выходя из туннеля в пещеру. Разрушитель и Ирис резко обернулись. Ирис издал тонкий, визгливый звук, его лепестки зашевелились. Разрушитель развернул свои орудийные порты. — О-о, — прошипел Разрушитель. — Младшенький прибежал спасать свою возлюбленную и братца. Как трогательно. И как глупо. — Отпусти их, — сказал Годзилла Младший. Его голос был низким, опасным. — И я дам тебе быструю смерть. Разрушитель рассмеялся — ужасным, дребезжащим смехом. — Смерть? Малыш, я пережил падение звёзд и гнев богов. Что ты можешь мне сделать? Годзилла Младший не стал больше говорить. Он зарядился и бросился вперёд. Битва была яростной и неравной. Разрушитель был тяжелее, сильнее, защищён бронёй из сплавленного адамантина и плоти. Его удары отправляли Годзиллу Младшего в стены, оставляя вмятины в камне. Орудия на его теле выстреливали сгустками плазмы, которые прожигали кожу и пластины. Ирис действовал как диверсант — его лепестки, острые как бритвы, хлестали сзади, целясь в глаза, в суставы, пытаясь оплести и обездвижить. Он испускал пси-волны, вызывающие головокружение и дезориентацию. Тото пытался помочь, атакуя Ирис, втягиваясь в панцирь и вращаясь, как живой бурав. Но Ирис был слишком быстр и хитер. Один из его лепестков пронзил лапу Тото, пригвоздив его к полу. Молодой Гамера взревел от боли. Годзилла Младший сражался с яростью отчаяния. Он использовал всё: когти, хвост, атомное дыхание (слабое, но болезненное для Ирис). Он оторвал одну из орудийных башен на плече Разрушителя, иссиня-чёрная жидкость брызнула фонтаном. Но и сам он получал удар за ударом. Один особенно мощный удар в грудь заставил его отлететь и рухнуть рядом с Кларой и Миниллой. Он поднял голову. Клара смотрела на него. В её глазах не было страха. Была боль. И сожаление. — Уходи… — прошептала она. — Спаси брата… меня не стоит… — Заткнись, — хрипло сказал он, поднимаясь на ноги. Его тело было исполосовано ранами, из одной глубокой пореза на боку сочилась голубая кровь. — Ты… стоишь всего. Разрушитель приближался, его массивная ступня поднялась, чтобы раздавить их всех троих. И тогда грохот заполнил пещеру. С потолка, проламывая камень, как бумагу, вниз рухнули две колоссальные фигуры. Годзилла-старший и Гамера. Они приземлились так, что пещера содрогнулась. Годзилла, не теряя ни секунды, схватил Разрушителя за горло и с силой швырнул его в дальнюю стену. Треснула скала. Гамера, увидев раненого сына, издал рёв, полный такой родительской ярости, что даже Ирис отпрянул. Он бросился к нему, вырвав пронзивший лапу лепесток, и встал между Тото и врагом. Теперь силы сравнялись. Нет, перевесили. Годзилла-старший против Разрушителя — это было как мастер против ученика. Каждый удар Годзиллы был точным, сокрушительным. Он ломал орудия, рвал броню, ломал кости под ней. Разрушитель отбивался, но это было бесполезно. Годзилла был воплощением гнева природы, и в этот момент его гнев был направлен на того, кто посмел тронуть его детей. Гамера, обычно миролюбивый, сражался с холодной, методичной яростью. Он использовал свой панцирь как таран, сбивая Ирис с ног, а когда тот пытался обвить его лепестками, втягивался внутрь и вращался, превращаясь в гигантскую пилу, которая крошила хрупкие отростки. Битва была короткой, но жестокой. Годзилла, наконец, повалил Разрушителя на спину, поставил ногу на его грудь и, наклонившись, выпустил полный заряд атомного дыхания прямо в лицо чудовищу. Ярко-голубой луч прожог голову, шею, часть грудины. Разрушитель дёрнулся в последней судороге и затих. Ирис, видя гибель союзника, попытался бежать. Но Гамера был быстрее. Он поймал одно из его щупалец, намотал на лапу и с силой дёрнул, вырвав существо из укрытия за сталактитом. Потом, прежде чем Ирис смог контратаковать, раскрыл пасть и выпустил сгусток плазмы, который испепелил хрупкое тело дотла. Тишина, наступившая после, была оглушительной. Годзилла-старший тяжело дышал, пар валил от его раскалённого тела. Он подошёл к сыну, который стоял, опираясь о стену, всё ещё прикрывая Клару и Миниллу своим телом. — Идиот, — сказал Годзилла-старший, но в его голосе не было гнева. Была усталость и… гордость. — Лезешь один против двух древних зверей. — Они… тронули их, — просто сказал Годзилла Младший. Годзилла-старший кивнул. Потом посмотрел на Клару. Та подняла на него глаза. В них были слёзы, но она не отводила взгляда. — Спасибо, — прошептала она. — Спаси его потом, — буркнул Годзилла, указывая на сына. — Он, кажется, едва держится. Годзилла Младший действительно пошатнулся. Вся адреналиновая ярость ушла, и теперь он чувствовал каждую рану, каждую ссадину. Но больше всего он чувствовал странный жар, разливавшийся из ран, нанесённых когтями Разрушителя. На его коже, вокруг этих ран, начали проступать яркие, ядовито-оранжевые пятна. Они пульсировали, расползаясь, как гниль. — Папа… — слабо сказал он. — Мне… нехорошо. Годзилла-старший насторожился. Он подошёл ближе, понюхал воздух вокруг сына. Его глаза сузились. — Инфекция. От когтей Разрушителя. Яд старой войны… — Он повернулся к Гамере. — Нужно в логово. Сейчас. Он бережно, но быстро подхватил сына. Гамера взял на руки Тото (у того рана была болезненной, но не смертельной) и Миниллу, который наконец перестал плакать и теперь просто смотрел на всё широкими глазами. Клару Годзилла-старший просто кивком указал идти рядом. Она кивнула, с трудом поднявшись, и пошла, прижимая к груди свою окровавленную руку. --- Логово Годзиллы в Пустошах было не дворцом, а крепостью. Гигантская пещера, вырубленная в самой твердой скале, с высокими сводами, закопчёнными от древних костров, и стенами, испещрёнными петроглифами, рассказывающими историю титанов. В центре горел костёр из синих кристаллов, дававший свет и тепло. Годзиллу Младшего уложили на платформу из плоских камней. Его состояние ухудшалось с каждой минутой. Оранжевые пятна расползались по его телу, сливаясь в огромные, безобразные очаги. Кожа под ними пузырилась и сочилась жёлтым гноем. Он бредил, его тело пылало жаром — температура была намного выше обычной для титана. Годзилла-старший стоял рядом, сжав кулаки. Гамера осматривал раны, качая головой. — Яд старой войны, — повторил он. — Разрушитель питался отбросами радиационных свалок и токсичных болот. Его когти — рассадник сотен болезней. Обычный титан мог бы справиться… но твой сын молод. Его иммунитет не готов к такому. — Есть противоядие? — спросил Годзилла, его голос был глухим от напряжения. — Было. Много веков назад. Технологии его создания утеряны. Может, у демонов… — Гамера пожал плечами, но в его глазах была безнадёжность. Клара стояла в стороне, наблюдая. Её собственная рана на руке ныла, но она не обращала на это внимания. Она смотрела на Годзиллу Младшего, на его страдающее лицо, и чувствовала, как её сердце разрывается на части. Это она была причиной. Если бы не она, он не бросился бы так опрометчиво… Внезапно воздух в пещере сгустился, наполнился запахом статического электричества и старой крови. Тени у стен зашевелились, сплетаясь в знакомую, высокую фигуру. — О-хо-хо! Какое душераздирающее зрелище! Все обернулись. В центре пещеры, ничуть не смущаясь обстановкой, стоял Аластор. Он был безупречен, как всегда, с микрофоном-тростью в руке и широкой, непроницаемой улыбкой на лице. Годзилла-старший зарычал, низко и опасно. — Ты. Как ты посмел войти сюда? — О, я всегда там, где разворачивается интересное действо! — Аластор сделал театральный поклон. — И, кажется, у вас тут небольшая… проблема со здоровьем. Юный принц выглядит неважно. — Убирайся, — прошипел Годзилла. — Или я вышвырну тебя отсюда лично. — Не торопитесь, не торопитесь! — Аластор поднял руку в умиротворяющем жесте. — Я пришёл не с пустыми руками. Вернее, не совсем. У меня есть… предложение. Он прошёлся по пещере, его тень скользила за ним, как живой плащ. — Видите ли, все события последних дней… инцидент с Рейзором, раскол среди оверлордов, даже это милое похищение… всё это — следствие. Следствие моей скромной игры. Годзилла насторожился. Гамера встал в защитную стойку. — Твоей игры? — Ну конечно! — Аластор широко улыбнулся. — Это я убил ту девицу, Эйприл, и подсунул её головочку в постель к Валентино после того, как тот унизил Родана. Нужно было посеять раздор, знаете ли. Это я дал ключ Воксу, заранее зная, что его тщеславие и глупость приведут к катастрофе. И это я… ну, следил за развитием отношений вашего очаровательного отпрыска и юной леди Кармайн. Всё ради одной цели — приструнить Вокса. Унизить его. Дать ему понять, что в этом Аду есть сила постарше и похитрее его медиа-империи. Что даже он — всего лишь пешка в моей игре. Он остановился рядом с лежащим Годзиллой Младшим, наклонился, изучая оранжевые пятна. — Ужасная штука, этот яд. Без специальной сыворотки он умрёт. Температура будет расти, пока не сварится его мозг изнутри. Жутковато, не правда ли? — Что ты хочешь, Аластор? — спросил Годзилла, но в его голосе уже не было чистой ярости. Была настороженность. И понимание, что они попали в ловушку, расставленную задолго до сегодняшнего дня. — Я хочу предложить сделку, — сказал Аластор, выпрямляясь. — У меня есть сыворотка. Та самая, что может нейтрализовать яд Разрушителя. Я готов дать её вам. Более того, я готов предоставить её прямо сейчас. Но… взамен. Он повернулся, его улыбка стала ещё шире, ещё более невыносимой. — Взамен вы, Годзилла, вместе со всеми своими союзниками — Гидорой, Биолланте, вот этим добряком-черепахой, его сыном, всеми, кого сможете собрать, — обязуетесь лично оборонять отель «Хазбин» во время предстоящего Истребления. Вы будете отбиваться от экзорцистов, защищая этот… проект искупления. До последнего вздоха. В пещере повисло молчание. Гамера смотрел на Годзиллу, его лицо было мрачным. Они оба понимали, что это значит. Титаны всегда держались в стороне от дел демонов. Их война была с другими титанами, с природой, с небесами. Вмешиваться в конфликт грешников и экзорцистов… это значило выбрать сторону. Навлечь на себя гнев небес напрямую. Нарушить многовековой нейтралитет. — Ты просишь невозможного, — наконец сказал Годзилла. — Я прошу выбора, — поправил его Аластор. — Сохранить свои принципы… или спасти сына. Принципы — вещь абстрактная. А сын… он здесь. И он умирает. С каждой секундой. Годзилла посмотрел на Годзиллу Младшего. Тот бредил, его тело корчилось в лихорадке. Оранжевые пятна уже покрыли половину груди и переползали на шею. Жар был таким сильным, что воздух над ним дрожал. Он вспомнил его маленьким. Вспомнил, как учил его ходить, как тот падал и поднимался. Вспомнил его первый, неуверенный луч атомного дыхания. Вспомнил, как он сказал о светлячках… Он закрыл глаза. Когда открыл их, решение было принято. — Хорошо, — сказал он, и его голос был тяжелым, как глыба гранита. — Я согласен. Но с условием. Ты вылечиваешь его сейчас. Немедленно. И только после того, как он будет в безопасности, я выполню свою часть. — Ну конечно! — Аластор щёлкнул пальцами. Из тени у его ног выползла маленькая, похожая на крысу тварь, несущая в зубах небольшой хрустальный шприц, заполненный мерцающей серебристой жидкостью. — Вот она. Чистейший антидот, созданный по старым… очень старым рецептам. Одно введение — и яд начнёт нейтрализоваться в течение часа. Он протянул шприц Годзилле. Тот взял его, изучил. Потом кивнул Гамере. Тот подошёл к Годзилле Младшему, аккуратно нашёл крупную вену на шее и ввёл сыворотку. Эффект был почти мгновенным. Судороги прекратились. Дыхание стало ровнее. Оранжевые пятна перестали расползаться, их цвет начал тускнеть. Годзилла выдохнул. Он смотрел на сына, и в его глазах было облегчение, смешанное с горечью. — Теперь твоя очередь, Аластор. Что ещё? Ты не из тех, кто довольствуется малым. — Проницательно! — Аластор похлопал в ладоши. — Действительно, есть ещё пара деталей. Во-первых, ваш союз с Гидорой и Биолланте — он останется в силе. Они тоже будут частью обороны. Я позабочусь о том, чтобы никакие… недоразумения не нарушили ваш договор. Годзилла кивнул. Это было предсказуемо. — А во-вторых… об этом нашем маленьком соглашении. Чарли Морнингстар и её постояльцы не должны знать истинной причины вашего присутствия. Пусть думают, что вы пришли защищать их по доброте душевной. Или из ненависти к экзорцистам. Неважно. Но наша сделка — наш секрет. — Почему? — спросила неожиданно Клара. Она вышла вперёд, её глаза сверкали. — Почему скрывать? Чарли заслуживает правды! — Правда, милая, — сказал Аластор, поворачиваясь к ней, — это роскошь, которую не всегда можно себе позволить. Особенно когда речь идёт о таких хрупких созданиях, как наша принцесса искупления. Если она узнает, что её грандиозная битва за души куплена ценой сделки с таким… неоднозначным персонажем, как я, её вера может пошатнуться. А нам этого не нужно. Нам нужно, чтобы она горела своим идеалом до конца. Это придаст шоу… пикантности. Клара сжала губы, но промолчала. Она понимала его логику, как бы она ей не ненавистна. — И последнее, — Аластор сделал паузу для драматического эффекта. — Для усиления обороны… я приведу каннибалов. Тех, кем управляет Рози. Они будут действовать под моим началом. Не волнуйтесь, — он увидел выражение лиц присутствующих, — они будут кусать только экзорцистов. О-хо-хо! Годзилла смотрел на него, и в его глазах было глубокое, бездонное отвращение. Но и уважение. Отвращение к методам. Уважение к размаху и расчёту. — Ты заплатишь за это однажды, Аластор. За то, что играешь жизнями. — Возможно, — легко согласился Радиодемон. — Но не сегодня. Сегодня я — спаситель. И режиссёр. И продюсер этого великолепного спектакля. До начала Истребления осталось… четыре дня. Советую подготовиться. Будет жарко. В прямом смысле. Он поклонился, его тень сомкнулась вокруг него, и он растворился, оставив после себя лишь эхо своего смеха и обещание грядущей бури. Годзилла подошёл к сыну. Тот уже спал спокойно, его температура падала. Гамера проверял пульс и кивнул: «Выживет». Клара стояла рядом, глядя на них. — Я… я останусь с ним, — тихо сказала она. — Если позволите. Годзилла посмотрел на неё. Увидел ту самую решимость, что была на её лице в пещере. Увидел шрам на её щеке от кольца матери. Увидел перебинтованную руку. — Хорошо, — сказал он. — Оставайся. Но будь готова. Скоро начнётся ад. Настоящий. Он вышел из пещеры, чтобы отдать приказы, чтобы собрать союзников, чтобы подготовиться к битве, которую не хотел, но которую теперь был обязан дать. Четыре дня. До начала Истребления оставалось четыре дня. И за это время предстояло сделать невозможное: объединить титанов, демонов, каннибалов и грешников под одной крышей отеля, чтобы дать отпор небесной каре. И всё это — ради спасения одной души. Или, возможно, многих. Клара села рядом со спящим Годзиллой Младшим, осторожно взяла его огромную, иссечённую шрамами ладонь в свои маленькие руки. И впервые за долгое время почувствовала не отчаяние, а тихую, непоколебимую надежду. Даже в аду. Даже перед лицом Судного дня.