23. Пламя и кровь

      Признание в любви будто выбило почву из-под ног. Джейхейра меньше всего ожидала услышать это — что угодно, но не это. Хотя она догадывалась, что нравится ему, и это было нормально — она знала, что прекрасна, одно это заставляло мужчин терять голову. Но это было другое, и она считала, что кроме влечения и собственничества нет ничего… большего. Может, симпатия. Уважение. Политика, наконец… и вдруг «я люблю тебя».       Когда она хотела выпасть из окна и все закончить, он так крепко держал ее и тряс, и кричал, и… может, он уже тогда?.. Может, он правда боялся ее потерять именно потому, что…       И когда укачивал ее у зеркала и пел ей, когда она расплакалась, видя в отражении Джейхейриса… И когда потом явился к ней пьяным… потом пытался извиниться… действительно репетировал идиотские слова о погоде… ревновал к Флорис… боялся ее напугать… метался в попытках доказать свою невиновность насчет того вина… упал перед ней на колени, пряча лицо в ее платье… следил за ней, не отходя ни на шаг… пытался спасти от зимней лихорадки… спас, когда она заболела…       И когда она перестала намеренно вызывать у него страх, решив, что это глупо и жестоко, и перешла к обычной вежливости — она снова вела себя жестоко?       Она же уже не пыталась ранить или задеть. Не игнорировала — здоровалась, прощалась, отвечала, если он что-то спрашивал… сама заговаривала по делу, хотя редко… а он напился и пришел к ней умолять, чтобы она не делала вид, что его нет… тогда она его испугалась, а потом просто обо всем забыла… но если он уже тогда был в нее влюблен…       Когда-то, когда она была маленькой, ей нравилось дразнить Арри, сына кухарки — он был ее ровесником или чуть старше. Он злился, краснел, сдерживался, чтобы не броситься в драку, понимая, что нельзя так себя вести с принцессой… Потом мать объяснила ей, что она ведет себя плохо, и Джейхейра прекратила, просто перестав его замечать, потому что извинения были выше ее достоинства, и в целом он был ей не интересен… И этот мальчишка вдруг начал бегать за ней, ловить за рукав, делать что угодно, лишь бы она с ним заговорила.       Потом он куда-то уехал. Вроде бы его забрали в деревню, Джейхейра не помнила — ей было примерно шесть, но то, как Арри себя вел — помнила.       Получается… с Эйегоном происходило то же самое? Если он уже влюбился, то хотел заслужить ее внимание, а она деликатно сводила все к делам и политике… и он сходил с ума, потому что когда она пыталась его уколоть — она все равно его замечала?       Она же не знала и не хотела быть жестокой…       …или догадывалась и все отрицала, потому что удобнее было верить в политическую необходимость, а не в то, что он укачивал ее в объятиях и утешал, потому что хотел утешить. И спасал ей жизнь, потому что хотел спасти… И, хотя мог приказать, пытался заслужить ее любовь.       В чем-то ей это нравилось. Очень нравилось. Даже если раздражало, все равно это было приятно, и она просто не задумывалась, что причиняет ему боль.       Или задумывалась, но и это было приятно.       Он же был искренне счастлив, когда они наконец начали разговаривать. Просто разговаривать ни о чем, сидя на драконьем дворе у Пламенной Мечты, в библиотеке, за столом, в спальне. Он начал по-настоящему улыбаться ей, как улыбался раньше только Рейне, жадно ловил каждое ее слово, смотрел на нее с нескрываемым восторгом…       И теперь он может умереть.

***

      На второй день Эйегон уже не метался. Его сознание полностью оторвалось от реальности — он лишь тихо и монотонно бормотал что-то, то жалуясь на холод, то на темноту, то называя ее имя. Джейхейра вливала ему в рот воду или бульон с ложки, меняла компрессы и обтирала уксусной водой. Жар то немного отступал, то вспыхивал снова. За раной следили мейстеры; иногда появлялся Манкан, осматривая больного и отдавая распоряжения.       На сон Джейхейра отвлекалась — ненадолго, но это было важно, чтобы не усугубить ситуацию: если пришлось бы лечить и ее, это никому бы не помогло.       Потом наступил кризис.       Его черты заострились, кожа приобрела восковой оттенок, бред иссякал, превращаясь в бессвязный поток слов, пальцы слабо шевелились, будто пытаясь поймать что-то в пустоте. Края раны распухли и покраснели, на повязке постоянно проступали желтоватые пятна. Орвиль теперь почти не отходил от постели, постоянно промывая ее едкими составами. Арвин и Лорен меняли белье, подавали инструменты и готовили новые отвары.       — Пей, — приказала Джейхейра, и, не церемонясь, просунула ложку в рот, заставляя глотать. Взяла мокрую тряпку и шлепнула ему на грудь — вода хлынула ручьями, смывая пот, стекаясь в мутные лужицы в яремной впадине и вниз по ребрам.       — Джей…       Схватив за подбородок, Джейхейра резко повернула к себе его безжизненное лицо и наклонилась так близко, что серебряные пряди волос коснулись его щеки.       — Борись, — прошипела она. — Или я тебя никогда не прощу.       Она видела, как мейстеры переглядываются, но ей уже было все равно. И все равно, что неправильно было так себя вести. Так было нужно, чтобы он почувствовал, чтобы разбудить его, чтобы не дать уйти слишком далеко, и это было то ли интуитивное знание, то ли почерпнутое у лекарей отца, то ли предвидение.       Это тоже не помогало. Ничего не помогало.       Орвиль в который раз промыл рану, сменил повязку и дал Эйегону укрепляющий отвар. На Джейхейру он не смотрел, и уходя, бросил в пространство:       — Я сделал все, что мог.       Вместо Орвиля появился великий мейстер Манкан. Подойдя к Эйегону, он потрогал его лоб и шею, отодвинул простыню и осмотрел рану, приподняв повязку. То, что он увидел, заставило его губы сжаться в тонкую ниточку.       — Все плохо? — спросила Джейхейра.       — В рану попала грязь, и иногда этого достаточно, — Манкан печально взглянул на нее. — Теперь исход зависит не от мейстеров, а от крепости его крови и силы духа… и от милости богов.       Боги были и в Валирии. Старые боги, о которых уже почти ничего не помнили, кроме имен; их имена носили драконы — Балерион, Вхагар, Мераксес, Сиракс… В Вестеросе верили в Семерых, где-то септоны молились им, прося о выздоровлении короля, но в Семерых верил и тот, кто всадил в него этот проклятый кинжал.       Джейхейра дала своему дракону имя смерти. Оседлала саму смерть и сейчас где-то он дремал на драконьем дворе недалеко от Пламенной Мечты и Утро… и в его пламени сгорели те, кто посмел напасть на нее… и он появился по ее зову.       Она просто позвала.       Эйегону всегда было необходимо ее внимание. Он цеплялся за нее почти с отчаянием, даже в бреду повторяя именно ее имя, а не имена родителей, сестер и братьев. Он ревновал ее даже к призракам, обещая выжечь из нее память о Джейхейрисе…       …выжечь.       …чистое пламя входило в кровь и выжигало гниль… это было чудовищно больно… но очищение огнем всегда больно.       Perzys se ānogar.       — Уходите, — сказала Джейхейра. — Выйдите все.       — Ваше величество, — возразил Манкан, — сейчас важна каждая минута. Если откроется кровотечение, если жар достигнет предела…       — Выйдите! — она сжала кулаки. — Все уже и так достигло предела! Оставьте меня просто попрощаться с ним!       Пару секунд Манкан молча смотрел на нее, и наконец медленно склонил голову.       — Как прикажете, моя королева.       Дверь закрылась и Джейхейра осталась наедине с Эйегоном. Не сдвигаясь с места, сжала и разжала пальцы — и резко повернулась к столику, где лежали бинты. Среди них был свернутый в несколько раз узкий кожаный ремешок. Джейхейра взяла его, в другую руку — горящую свечу.       Это могло или убить, или вылечить. Это было то самое уверенное знание — от Хелейны, от предков, от богов, которые не хотели, чтобы гасло последнее наследие драконьих всадников — в целом, ей было неважно, от кого. Все равно мейстеры сдались. Все равно оставалось только молиться в пустоту и поить его маковым молоком, а потом лишенные короля Семь Королевств разорвут на части.       И…       Наверное, Джейхейра бы… скучала.       Да черт возьми, почему ее все бросают? Братья, родители, дяди, даже Отто! Почему она все время только отпускает, теряет и оплакивает?       Почему тогда, когда все начало наконец-то меняться?       Она села на кровать рядом с Эйегоном, и свеча озарила его мертвенно-бледное лицо.       — Я делаю это впервые, — сказала она. — В первый и в последний раз. Учти, это больно, — как будто он мог ее слышать — но, возможно, слышал. — Ты можешь умереть, — предупредила Джейхейра. — А можешь очнуться… но ты будешь кричать, все подумают, что я тебя убиваю, прибегут сюда и помешают, так что… прости.       Разжав его челюсти, она вложила сложенный ремешок ему между зубов, и поднесла огонь свечи к ране.       Раздался глухой хлопок, будто лопнула пустота.       Эйегон взвыл загнанным зверем, выгибаясь на кровати.       Великие боги, что она делает, она же его просто мучает… она же видела это во сне — то, как его пытали… но во сне все было иначе. Там его жгли, а сейчас огонь не выжигал тело до черноты, а втекал в кровь, и пахло не горелой плотью, а раскаленным железом и грозой.       Джейхейра усилием воли отогнала от себя страх, заговорив на валирийском:       — Когда я впервые тебя увидела, ты мне на самом деле понравился. Я думала, ты будешь жутким, а ты оказался обычным. Даже не так, ты был похож на… призрака. Тень. У тебя не было цвета. Ничего. Я и так не хотела за тебя замуж, а когда увидела, что тебе будто абсолютно все равно, представила, что мне придется ложиться в постель с человеком, который вообще ничего не чувствует… Я ужасно разозлилась. И я тебя ударила, а когда я тебя ударила — ты уже выглядел иначе. Ты стал злиться. В тебе что-то загорелось…       Кричать ему не позволял кляп. Сведенные судорогой пальцы впились в простыни, разрывая ткань.       — Я хотела причинять тебе боль, — продолжила Джейхейра. — Правда хотела. Хотя вряд ли тебя слишком трогали мои выходки с каминами и мясом на ужин… и потом мне надоело, потому что ты все равно не реагировал. А еще я ждала, что ты ответишь тем же или раскричишься, но ты просто молча терпел и все… и я увидела, что у тебя все эти шрамы… мне не стало тебя жалко. Или стало. Но это было жутко. Это до сих пор жутко… и красиво! Ты красивый, ясно? Ты очень красивый! Ты даже сейчас умудряешься быть красивым!       Широко распахнутые глаза, искаженное от боли лицо, растрепанные серебряные волосы…       — Ты пытался со мной сблизиться, — Джейхейра зажмурилась на мгновение. — Я знаю, что ты пытался. Я сама тебя отталкивала. Когда умер Солнечный Огонь, я была готова разорвать тебя на части! Я тогда сама не хотела жить, потому что никого не осталось… ничего… а ты не дал мне умереть. И потом не дал… И я тебе не дам умереть, ясно? Ты мой муж, и я тебя не отпускала! Я лучше сама тебя прикончу!       Конвульсии стали такими сильными, что он чуть не вырвался. Инстинктивно, почти не думая, Джейхейра прижала его бедро коленом и обхватила свободной рукой здоровый бок.       Со стороны это правда должно было выглядеть так, будто она пытается его убить.       — Не дергайся! Слушай! Я не договорила! И не жди никаких признаний в любви, ясно? Я… я просто… Да не дергайся ты! — Джейхейра сморгнула слезы. Приходилось буквально удерживать его, бьющегося в агонии.       Зато это помогало. Она знала — чувствовала, что помогало, и если бы это было не так, он бы уже умер, а он жил, и он слышал ее. Это она тоже знала.       — Мне жаль, что я вынуждала тебя страдать, понял? Мне жаль! Но тогда было все равно! Я говорила себе, что это расчет! Что ты меня просто хочешь! Что на моем месте могла быть любая другая!       Эйегон выгнулся дугой, и Джейхейра едва удержалась, прижимая свечу еще ближе и цепляясь за него. Лицо оказалось в сантиметрах от его плеча.       — Да прекрати ты!.. Это не расчет! Я уже поняла, что нет! Ты мне нужен, ясно тебе? Ты мне нужен! Nyke ȳdra daor jaelagon naejot ojughagon ao! Mittys!       Свеча полыхнула ярче. Эйегона тряхнуло еще сильнее — и отпустило. Напряжение разом ушло и он рухнул на матрас, проваливаясь в сон. Обычный. Спокойный.       Джейхейра вынула ремешок из его рта, швырнув на пол, и поднялась на ноги. Свеча в ее руке потухла.       — Теперь придется объяснять мейстерам, с чего вдруг ты перестал умирать, — проворчала она уже на всеобщем. — О тебе сложат легенды. Мало того, что у короля исцеляющие руки, так он еще и бессмертный… Пойду скажу Манкану…       Но никуда не пошла — упала в кресло и громко, по-детски расплакалась.