Глава 5 - Уличный джаз

Воскресное утро Шарлотта проспала, очнувшись лишь тогда, когда солнце уже стояло высоко в небе. Весь предыдущий субботний день она без остатка посвятила бумажной работе: скрупулёзно подсчитывала доходы от хлопковой фабрики, перечитывала отчёты о тайных поставках спиртного в подпольные заведения, связанные с их организацией. Единственными перерывами в этом марафоне были короткие походы на кухню, чтобы сварить очередную порцию крепкого, почти чёрного кофе. К вечеру цифры и строчки транспортных накладных начали плясать у неё перед глазами, преследуя даже в кратких моментах отдыха. Разлепив веки, она несколько секунд неподвижно лежала, пытаясь заставить мозг проснуться, затем медленно, как лунатик, сползла с кровати. Вся её спина и шея отзывались тупой, ноющей болью. «Определённо нужно что-то менять в том, как я сижу за столом…», — с укором подумала она, чувствуя, как затекли мышцы. Спустившись босиком по прохладным ступеням на кухню, она громко и бесцеремонно зевнула. Подобрав с кухонного стола простой тряпичный ободок, она нацепила его на свои взъерошенные волосы, чтобы они не лезли в лицо. Дом представлял собой лёгкое, но повсеместное поле битвы с вчерашним рабочим днём: пять пустых кофейных кружок расставлены по разным углам первого этажа, тут и там валялись листки с пометками и расчётами. В этом хаосе было невозможно собраться с мыслями и окончательно стряхнуть остатки сна, поэтому Шарлотта, движимая внезапным порывом, принялась за уборку. Когда последняя кружка была вымыта и расставлена по полкам, а все бумаги аккуратно сложены в стопку на рабочем столе, она наконец сварила себе свежий, бодрящий кофе и, с наслаждением вдыхая его аромат, устроилась в глубоком кресле в гостиной, прямо напротив большого окна. Она поджала под себя одну ногу, чувствуя прохладу ткани на коже. Её взгляд, ещё мутный и несфокусированный после долгого сна, бесцельно скользил по залитой ярким солнцем лужайке перед домом, а затем медленно перешёл на интерьер самой гостиной, будто впервые видя привычную обстановку. Дом Шарлотты Магне, как уже упоминалось, располагался в одном из тихих спальных районов на границе с центром Нового Орлеана. Он был скромных размеров, но от этого не менее уютным. Несмотря на своё знатное происхождение и финансовые возможности семьи, внутреннее убранство жилища Чарли было на удивление простым и лишённым показной роскоши. Первый этаж делился на две основные зоны: кухню и гостиную. Гостиная была обставлена со спартанской лаконичностью: два глубоких кресла с чёрной обивкой, небольшой кофейный столик у камина, который редко растапливался, и несколько фотографий в простых рамках, украшавших стены и каминную полку. Среди них — снимки с Вэгги и Энджелом, запечатлевшие всю троицу за столиком в «The Blue Note», несколько фотографий со званых вечеров рядом с отцом и дядей Микаэлем. Но главное место занимала одна, особо бережно хранимая фотография: на ней были запечатлены её мать и отец. Лилит, находившаяся на сносях самой Шарлоттой, сияла на снимке, словно самое счастливое создание на свете. Рядом с ней, обняв супругу за плечи, стоял Люцифер Магне. Он тоже улыбался, но его взгляд был направлен не в объектив, а на любимую жену, а одна его рука нежно касалась её округлившегося живота, в котором, как знала Шарлотта, уже теплилась она сама — плод их безграничной любви. Кухня также дышала аскетизмом: обеденный стол, три стула и необходимая кухонная утварь — никаких излишеств. Единственным ярким пятном были небольшое, новенькое радио — чуть ли не единственный ярко говорящий признак состоятельности девушки и хризантемы в вазе на подоконнике — любимые цветы Лилит, любовь к которым переняла и её дочь. Девушка лениво обвела взглядом знакомую обстановку, и её глаза неожиданно зацепились за предмет, выделявшийся на фоне простой мебели. На спинке одного из стульев аккуратно висел бордовый пиджак мужского кроя. Шарлотта непроизвольно улыбнулась, и по её щекам разлился лёгкий румянец. Осознание того, что она забыла вернуть Аластору его пиджак, пришло к ней спустя минут десять после их прощания в ту пятничную ночь. К тому моменту Синнер уже успел скрыться в ночи, и Шарлотта мысленно пообещала себе вернуть вещь при следующей встрече в баре Рози. Весь тот вечер, готовясь ко сну, она провела, не снимая его с плеч. Ткань сохраняла едва уловимый, но стойкий аромат, который теперь неразрывно ассоциировался с радиоведущим: смесь кофе, дорогого табака и чего-то древесного, вероятно, его одеколона. Было даже немного стыдно признаться себе, что в какой-то момент, погружённая в собственные мысли, она обнаружила себя прижавшейся лицом к лацкану и глубоко вдыхающей этот гипнотический запах. Ну и дура же ты, Чарли, — с лёгким самоосуждением и смущённой ухмылкой прошептала она, отводя взгляд от пиджака и делая глоток горячего кофе, пытаясь прогнать нахлынувшие воспоминания. Воспоминания о пятничном вечере не отпускали её, пока она разбирала бумаги. Образ Аластора — его бархатный голос, полный скрытого юмора, та забота, с которой он накинул на неё пиджак, и тот прощальный поцелуй руки, от которого по коже бежали мурашки, — всё это всплывало в памяти снова и снова, пока, наконец, усталость не погрузила её в сон поздно ночью. Теперь же, в спокойном воскресном полдне, Шарлотта тихо усмехнулась сама себе. Как же это было смешно и немного нелепо — позволить человеку, которого она знает от силы пару недель, так прочно занять её мысли. Аластор Синнер был загадкой, харизматичным и опасным феноменом, и она, казалось, уже попала под его обаяние. Допив последний глоток кофе, она ополоснула кружку, поставила её на сушилку и направилась на второй этаж, в ванную. Сегодняшний день полностью принадлежал ей — никаких отчётов, никаких деловых встреч. Она планировала заглянуть на местный рынок, чтобы пополнить запасы провизии, и, возможно, завернуть в «The Blue Note», если Вэгги сегодня работала. Освежившись под прохладной водой и сменив домашнюю одежду на лёгкое, струящееся платье своего любимого чёрного цвета, Шарлотта почувствовала лёгкий прилив энергии. Взяв с вешалки просторную сумку, она на мгновение задержала взгляд на бордовом пиджаке, всё ещё висевшем на стуле, снова улыбнулась про себя и вышла из дома, щурясь от яркого полуденного солнца.

***

День и впрямь выдался на редкость прекрасным. Август понемногу начинал сдавать свои жаркие позиции, и в воздухе уже витало едва уловимое предвестие осени, но сегодня солнце ещё пригревало по-летнему. Выходной наполнил улицы горожанами — одни неспешно прогуливались с семьями, другие деловито сновали по своим делам, создавая оживлённый, но не суетливый гул. Две подруги, Шарлотта и Вэгги, медленно продвигались по рынку, погружённые в лёгкий, ни к чему не обязывающий разговор. В руках у Чарли уже болтался увесистый пакет с продуктами, и она, чувствуя его тяжесть, слегка раскачивала его из стороны в сторону. Вэгги, не выдержав, снова и снова пыталась отобрать ношу, чтобы помочь подруге, что выливалось в весёлую возню: Шарлотта с хохотом отскакивала, Вэгги — с притворным возмущением бросалась в погоню. Как выяснилось, у Вагаты сегодня был выходной. Шарлотта заглянула к ней домой, чтобы проверить, на месте ли подруга, и, к её облегчению, дверь открыла сама Вэгги, а не её вечно недовольная и любопытная соседка Лют. Не теряя времени, девушки быстро собрались и отправились на рынок. — Энджел тебе не звонил? — спросила Шарлотта, когда их шаги выровнялись и беззаботная беготня сменилась спокойной прогулкой. — Звонил вчера, — кивнула Вэгги, поправляя солнцезащитные очки. — Сказал, что с ним всё в порядке. Просто тогда, в тот вечер, он немного… перестарался с празднованием своего нового места работы. — И кем же он всё-таки устроился? — с искренним любопытством уточнила Магне. — Сказал, что работает в клубе. Ты знаешь «Дворец Мимзи»? Шарлотта нахмурила брови, погрузившись в мысли. За четыре года жизни в Новом Орлеане её знание города едва ли выходило за рамки туристических маршрутов — она редко покидала свой дом без острой необходимости. Однако название «Дворец Мимзи» показалось ей смутно знакомым, вызывая в памяти обрывки чужих разговоров и смутные ассоциации. — Это ведь что-то вроде кабаре? — уточнила Шарлотта, вглядываясь в лицо подруги, пытаясь извлечь из памяти более чёткие детали. — Типа того, — подтвердила Вэгги, её взгляд скользнул по ярким витринам магазинов. — Я была там пару раз. Помнишь, тот парень Лют, Адам, пропадал там несколько ночей подряд, и мы с ней ходили его выковыривать. Шарлотта кивнула, вспомнив. Соседка Вэгги, Лют, действительно встречалась с неким Адамом. Сама Вагата терпеть его не могла и описывала его как самовлюблённого придурка с пошлым чувством юмора и абсолютно пустой головой. Его привычка коверкать имена и давать обидные прозвища однажды довела пылкую Анхель до точки кипения, и та, недолго думая, сломала ему нос. — И что, место ничего? — поинтересовалась Шарлотта, пытаясь представить обстановку. — И кем он там работает? Официантом, барменом? — Место — дыра, — скривилась Вэгги, и её лицо выразило искреннее отвращение. — Антисанитария, сомнительная публика, и, по слухам, некоторые работники в перерывах промышляют чем-то похуже. А владелице, мисс Мимзи, похоже, абсолютно всё равно. — Она вздохнула. — Энджел устроился туда выступать. Ты же знаешь, он поёт… иногда даже хорошо. Шарлотта тихо вздохнула. Оставалось лишь надеяться, что их вечно проблемный друг на этот раз не ввяжется в очередную авантюру, хотя, зная Энджела, это казалось маловероятным. — Он сегодня там? — спросила она, в голосе прозвучала лёгкая тревога. — Может, заглянем, проведаем его? Мне уже давно не удавалось с ним нормально пообщаться. Вэгги от этой идеи явно не пришла в восторг. Её лицо вытянулось, но, заметив искреннее беспокойство на лице подруги, она с неохотой сдалась. — Только ненадолго, Лотти, — предупредила она, поднимая указательный палец. — У меня ещё куча своих дел. Шарлотта радостно закивала, и подруги, свернув с рынка, направились в сторону Бурбон-стрит. Эта улица, помимо знакомого кафе «The Blue Note», где работала Вэгги, была усеяна множеством подобных заведений, каждое из которых скрывало за своими дверьми свой собственный, особый мир.

***

Оказавшись у довольно пёстрого, чуть облупившегося здания, увенчанного внушительных размеров неоновой вывеской «Дворец Мимзи», девушки без лишних раздумий вошли внутрь. Сразу же их обволок полумрак, пахнущий пылью, старым бархатом и сладковатым парфюмом. В зале царила дневная, почти сонная тишина, нарушаемая лишь отдалёнными звуками репетиции. Поскольку холл был закрыт, народу почти не было, лишь несколько девушек в пока ещё повседневной одежде, но уже с ярким, почти театральным макияжем, бесцельно сновали между столиками. Изначально коренастый охранник на входе, похожий на недовольного быка, отказался их пропускать. Вэгги, известная своим взрывным нравом, уже приготовилась устроить скандал — её глаза сверкнули, а пальцы сжались в кулаки. К счастью, Шарлотта успела мягко, но настойчиво придержать подругу за локоть, остановив попытку потасовки на корню. — Прошу прощения, мы здесь чтобы встретиться с одним из ваших артистов, Энджелом, — вежливо, с лёгкой, обезоруживающей улыбкой объяснила она вышибале, слегка приукрасив историю для убедительности. — Он ждёт нас, чтобы передать кое-какие ноты. Охранник нехотя буркнул что-то и махнул рукой, разрешая пройти. Девушки двинулись дальше, вглубь заведения. Их взгляды скользили по интерьеру: здесь и там виднелись потёртые бархатные сиденья, на сцене кто-то возился со светом, а в самом конце зала, в приличном отдалении от входа, располагался бар. Даже при таком скудном освещении было сразу ясно, что здесь промышляют нелегальным распитием спиртного — за стойкой виднелись полки с сомнительными бутылками без этикеток. Шарлотта напрягла память, и наконец в её сознании всплыла нужная информация. Это заведение было ей известно из отчётов о поставках алкоголя. Судя по всему, Эдем крышевал этот музыкальный холл и поставлял сюда спиртное. Магне попросту ещё не успела посетить это место для деловой встречи с владелицей, чтобы уведомить её о новых поставках и своей новой ключевой роли в семейном бизнесе. В баре, если как следует приглядеться, можно было заметить силуэты двух людей, но их фигуры были плохо различимы в гущах теней. Эти две фигуры о чем-то переговаривались: та, что поменьше, без умолку болтала, а другая, что была побольше и, вероятно, принадлежала мужчине, слушала рассказ, сложив руки на стойке и подперев ими подбородок. Девушки медленно прошли вглубь, рассматривая обстановку, когда со сцены послышался резкий, раздражённый крик. — Энджел, давай выходи! У тебя есть пять минут на репетицию — не заставляй остальных ждать! — прокричал кто-то из-за кулис, и эхо разнеслось по пустому залу. Вэгги и Шарлотта тут же переглянулись, без слов поняв друг друга, и заняли места за ближайшим к сцене столиком, сгорая от любопытства. — Иду я, иду! Боже, ты иногда такой зануда, сладкий, — послышался знакомый подругам вкрадчивый и немного ленивый голос парня. И вот на сцене, из-за тяжёлого бархатного занавеса, появился молодой человек в экстравагантном белом костюме, расшитом розовыми полосками. Он состроил гримасу в сторону кулис и, грациозно поправив манжет, приготовился к выходу под пристальными взглядами двух зрительниц. Энджел Даст был блондином с густой, пшеничного цвета шевелюрой, падавшей на веснушчатое лицо обрамлением мягких локонов. Он был довольно высоким, тощим, и его тело с тонкими запястьями и изящным изгибом талии больше напоминало женственное очертаниями. Но самой главной, завораживающей особенностью парня были его глаза: у Энтони была гетерохромия, и каждый глаз будто принадлежал разным людям — один сиял холодным, ярко-голубым цветом, словно осколок арктического льда, а второй излучал тепло, будучи глубокого, карего оттенка, как спелый грецкий орех. Парень вышел на сцену своей размашистой, уверенной походкой, отчётливо стуча каблуками своих высоких, лакированных чёрных сапог. Небрежным, но точным движением он махнул рукой оркестру, дремавшему неподалёку. Музыканты встрепенулись, и через мгновение зал наполнила лёгкая, соблазнительная мелодия, полная томных аккордов. Энджел, купаясь в свете прожекторов, что выхватывали его из полумрака, начал плавно покачивать бёдрами, его танец был медленным, волнообразным и исполненным намёков. Он скользил по сцене, словно обвиваясь вокруг невидимого партнёра, а после плавно подошёл к микрофону. Обхватив стойку обеими руками, будто в объятиях давнего возлюбленного, он томно, с лёгкой хрипотцой запел: You had plenty money, 1922, You let other women make a fool of you. Why don't you do right, like some other men do? Get out of here and get me some money too. Голос у Энджела Даста и вправду был хорош — бархатный, гибкий, с лёгкой, соблазнительной дрожью. Он томно пропевал ноты, не переставая двигаться, его тело продолжало свой немой диалог со зрителями. Он обводил пустой зал прищуренным, игривым взглядом, словно соблазняя каждую тень, каждую пылинку в воздухе, а на его губах играла загадочная, обещающая улыбка. You're sittin' down and wonderin' what it's all about? You ain't got no money, they will put you out. Why don't you do right, like some other men do? Get out of here and get me some money too. — Он хорошо поёт, — прошептала Шарлотта Вэгги, невольно пританцовывая на месте под чарующие ритмы. Её плечи плавно двигались в такт музыке. Подруга согласно улыбнулась, не отрывая взгляда от сцены, где царил их эксцентричный друг. Когда последняя нота песни растаяла в воздухе, Энджел грациозно покрутился на каблуке, его белый пиджак с розовыми полосками взметнулся вокруг него бледным вихрем. Его разноцветный взгляд скользнул по пустым столикам и вдруг упал на двух девушек, сидевших в первых рядах и теперь аплодировавших ему. Глаза парня прояснились осознанием, его брови, светлые и тонкие, взметнулись высоко вверх в немом, но красноречивом удивлении. — Чарли? Вэгги? — его голос, громкий и звонкий, сорвался со сцены, нарушая тишину пустого зала. Он прищурил свои разноцветные глаза, будто не веря им. Девушки не выдержали и весело рассмеялись, их смех отозвался эхом в полумраке. Энджел в два широких шага спрыгнул со сцены, мягко приземлившись на каблуках, и стремительно подбежал к подругам. Он разом заключил обеих в объятия, закружившись в порыве искренней радости, заставляя пол и стены плыть перед их глазами. — Вы что тут забыли? Я вас вообще не заметил! — воскликнул Даст, наконец отпуская их и отступая на шаг, чтобы с ног до головы оглядеть подруг счастливым, изучающим взглядом. — Я думал, тут только пыльные призраки да заскучавшие музыканты! — Решили проведать нашего залетного певца, — ответила Шарлотта, её лицо озарила тёплая, широкая улыбка. — Я уже начала забывать, как ты выглядишь! Очень рада тебя видеть. — Ох, куколка, ты не представляешь, как я рад! — его голос звенел игривыми нотами. Он грациозно протянул руку и легонько щёлкнул Шарлотту по кончику носа. — Ну что, как вам шоу? Заслуживаю оваций или помидорами сейчас закидают? — Ничего так, для парня, который уже наполовину состоит из сигаретного дыма, — с лёгкой, дружеской усмешкой бросила Вэгги, скрестив руки на груди. Энджел в ответ лишь сильнее улыбнулся и театрально закатил глаза, будто выслушивая занудное нравоучение. — Ты был великолепен, Энджел! — вступила Шарлотта, её глаза сияли неподдельным восхищением. Она ловила каждое его движение на сцене. — Мы в полном восторге, правда! Парень растроганно потрепал её по волосам, сбивая аккуратную причёску. — Ладно, ладно, не растравляй мне душу… А как вы вообще прошли? — его взгляд стал чуть более серьёзным, хотя улыбка не покидала лица. — Холл-то закрыт, тут только свои. — А наша Лотти — мастер по запудриванию мозгов, — Вэгги многозначительно подмигнула подруге, её лицо расплылось в хитрой ухмылке. Шарлотта лишь пожала плечами, изображая лёгкую невинность. — Ну, я всего лишь слегка приукрасила пару фактов, ничего криминального. Энджел тихо усмехнулся, и его фигура плавно опустилась в кресло за столиком, который девушки успели превратить в свой временный штаб. Бархат сиденья мягко вздохнул под его весом. — Так значит, ты теперь работаешь здесь — во «Дворце Мимзи»? — спросила Шарлотта Магне, её голос прозвучал мягко, но в нём слышалось неподдельное любопытство. Она обвела взглядом полумрак зала, будто заново оценивая обстановку. — Как видишь, — ответил парень, развалившись в кресле с видом заслуженного артиста. — Прошёл прослушивание, и сама мисс Мимзи снизошла, разрешила пока петь на разогреве. Но, — он многозначительно поднял палец, и его разноцветные глаза блеснули амбициями, — я почти уверен, что через недельку-другую буду главной звездой всей Бурбон-стрит! — Король среди крыс, — Вэгги чуть заметно сморщила нос, и её лицо выразило лёгкое отвращение. — Просто прелестно. Сияешь в обществе подонков и мошенников. Энджел в ответ на такое ядовитое заявление лишь беззаботно высунул язык, словно озорной мальчишка. — Кручусь как могу, милочка, — парировал он, грациозно разводя руками. — Талант есть — грех его в землю закапывать. У меня, в отличие от нашей Чарли, нет золотой подушки в виде папиного хлопкового состояния. К тому же, — добавил он, и его голос на мгновение стал искренним, — петь мне нравится. По-настоящему. — Главное, чтобы ты был доволен, — тепло, от всей души улыбнулась ему Шарлотта. Под этим тёплым, лучистым взглядом надменная маска мгновенно сползла с лица Энджела. Он «растаял», его плечи расслабились, и в ответ на его губах расцвела такая же мягкая, лишённая всякого пафоса улыбка. — Ну, а как у вас дела-то? — перевёл он тему, переведя взгляд с одной подруги на другую. — Вэгги я тут встречаю чуть ли не каждую неделю, а тебя, куколка, днём с огнём не сыщешь. Неужели твой отец совсем делами завалил? Вэгги уже успела проболтаться Энджелу по телефону, что Шарлотту «окончательно ввели в семейное дело», так что парень в общих чертах был осведомлён о её новом, плотном графике. — Не то чтобы совсем завалил, — слегка отмахнулась Шарлотта, тщательно подбирая слова. Её пальцы невольно теребили край платья. — Просто первая неделя была… ну, очень насыщенной. Сплошные встречи, документы, счета. Всё новое, непривычное. Она говорила правду, но лишь её верхушку, тщательно скрывая под водой глыбу льда. Ни Энджел, ни Вэгги не подозревали о настоящей, теневой сути «семейного дела» Магне. Чарли изо всех сил старалась не вдаваться в подробности, выстраивая между друзьями и своей реальностью прочную, невидимую стену. Она до жути боялась представить, как отреагирует пылкая и гиперопекающая Вэгги, узнай она, что её «Лотти» — не просто наследница плантаций, а дочь криминального лорда Луизианы, будущая глава могущественной группировки, чья жизнь отныне будет связана с опасностями, подпольными сделками и людьми, у которых понятия «честь» и «совесть» давно стёрты в порошок. Энджел, возможно, отнёсся бы к этому спокойнее — он и сам был не из пугливых и жил по своим правилам. Но парень был слишком болтлив, мог ляпнуть что-нибудь Вэгги в порыве откровенности, да и втягивать его в этот омут Шарлотта не желала — её друзья должны были оставаться в безопасности, в свете. — Насыщенной? — переспросила Вэгги, пристально глядя на подругу. Её взгляд стал изучающим. — Лотти, мне тебе напомнить, как ты выглядела в прошлый раз? Будто совиный выводок на твоём лице ночные дискотеки устраивал. — Не нагнетай, всё не так драматично, — отмахнулась Шарлотта, стараясь, чтобы в голосе звучала лёгкость. — Главное, что сейчас наша куколка сияет, как новенький пенни, — спокойно вступил Энджел, ловко пасуя Шарлотту от нарастающего гнева Вэгги. Он бросил ей шутливый, успокаивающий взгляд. — Так что угомонись, дорогая. Ведешь себя так, будто ты её мать, а не подруга. Расслабься. Вэгги недовольно цокнула языком, собираясь парировать, но их начинающийся спор был резко прерван пронзительным, почти визгливым женским голосом. — Энджел, и кто эти… особы? Вся троица замерла и обернулась в сторону голоса. Перед ними стояла невысокая, но чрезвычайно импозантная женщина лет тридцати пяти. Её фигура была облачена в роскошное, расшитое блёстками платье, а лицо покрывал слой безупречного и яркого макияжа. Это была сама Мимзи Моринг, владелица заведения. Однако чуть позади хозяйки «Дворца Мимзи» стояла ещё одна фигура, от которой у Шарлотты на мгновение перехватило дыхание. Аластор Синнер, одетый в безупречно белую рубашку с закатанными до локтей рукавами, обнажавшими жилистые предплечья, и простые коричневые брюки, наблюдал за сценой. Его фирменная широкая улыбка играла на губах, но его внимание было приковано не к разворачивающейся драме, а исключительно к Шарлотте. Юная мисс Магне, в свою очередь, не могла оторвать от него взгляда, словно видела его впервые. Оба были застигнуты врасплох этой неожиданной встречей в столь неподходящем месте. — Простите, мисс Мимзи, — поспешно, но вежливо заговорил Энджел, — это мои подруги, Шарлотта и Вагата. Они просто зашли навестить меня на новом рабочем месте. Шарлотта, услышав своё имя, наконец оторвала взгляд от Аластора, который продолжал молча наблюдать за ней с лёгким, заинтересованным выражением. Она повернулась к Мимзи и, собравшись, одарила её вежливой, хотя и немного напряжённой улыбкой, протянув руку для приветствия. — Добрый день, мисс Мимзи, простите за беспокойство, мы не хотели прерывать репетицию… — начала она, но была резко оборвана. Мимзи смотрела на Шарлотту с нескрываемым высокомерием и неприязнью. Она проигнорировала протянутую руку и, презрительно фыркнув, снова обратилась к Энджелу. — Энджел, раз уж ты здесь новичок, я прощу это недоразумение, но запомни раз и навсегда: в нерабочее время в зале позволено находиться только персоналу. — Да, мисс Мимзи, конечно, — поспешно согласился Даст, — этого больше не повторится. — Тогда будь добр, выведи этих… — начала Мимзи, но её фраза повисла в воздухе, когда она увидела, как Аластор, до этого остававшийся в тени, сделал несколько элегантных шагов вперёд. Он мягко, но уверенно взял руку Шарлотты, всё ещё протянутую в воздухе, и, склонившись, коснулся губами её костяшек в изысканном приветственном жесте. — Добрый день, Чарли, — произнёс он, его бархатный голос был полон дружелюбия, а взгляд, поднятый на неё, светился искренней теплотой. — Кажется, наши встречи с каждым разом становятся всё более… интригующими. Шарлотта смущённо улыбнулась, чувствуя, как знакомое тепло разливается по её щекам при виде Аластора. Его появление здесь, в этом месте и в этот момент, казалось одновременно и невероятным совпадением, и чем-то почти что предначертанным. — Добрый день, Аластор, — произнесла она, и её голос прозвучал чуть тише обычного. — Действительно, кажется, наши встречи в последнее время полны самых неожиданных поворотов. Пока они обменивались этими любезностями, остальная компания застыла в немом недоумении. Вэгги смотрела на них с широко раскрытыми глазами, переваривая сам факт того, что её подруга, казалось, знает этого импозантного незнакомца. Мимзи, хозяйка заведения, смотрела на Аластора с откровенным изумлением и даже легкой обидой, её брови почти скрылись под чёлкой. — Вы… вы знакомы, Ал? — наконец выдохнула она, её голос выражал смесь любопытства и лёгкого укора, будто он скрывал от неё какую-то важную деталь. — Знакомы, — ответил Аластор, и его улыбка стала чуть более собранной, профессиональной. — Мисс Магне — восхитительная особа. Мы имели удовольствие пересекаться на некоторых светских мероприятиях. Он произнёс это с безупречной вежливостью, но в его глазах мелькнула та самая искорка, которую Шарлотта узнавала. Вэгги повернулась к подруге, подняв бровь с немым вопросом. — А это, прости, кто? — спросила она, изучая Аластора с нескрываемым любопытством. Не дав Шарлотте возможности ответить, Аластор сделал изящный, почти театральный поклон. — Позвольте представиться — Аластор Синнер. Я скромный слуга эфира и вы возможно слышали мой голос на радио. — его голос звучал бархатно, но в нём слышалась лёгкая насмешка. Он стоял перед ними, безупречный в своём выходном костюме, словно сошедший со страниц глянцевого журнала. Его осанка, улыбка и манера держаться излучали такую уверенность и обаяние, что Вэгги на мгновение растерялась. Шарлотта же почувствовала, как знакомое тепло разливается по щекам. Она была безмерно благодарна Аластору за подобную формулировку, так как упоминание о подпольном баре «Riddles» вызвало бы уйму неудобных вопросов. — Вэгги, Энджел, — заговорила Шарлотта, её взгляд всё ещё был прикован к Аластору, словно она проверяла его реакцию. — Это Аластор Синнер. Тот самый… знаменитый «Радио-Демон». Аластор, а это мои самые близкие друзья: Вагата Анхель и Энджел Даст. Синнер с изящной вежливостью склонил голову, его пронзительный взгляд на мгновение задержался на каждом из представленных, будто считывая информацию. — Чрезвычайно рад знакомству, — его бархатный голос прозвучал вежливо, но без той же теплоты, с которой он здоровался с Магне. — Чарли упоминала, что круг её доверенных лиц невелик, а потому я понимаю, что имею честь видеть самых особенных для неё людей. Внезапно в разговор вписалась Мимзи, её голос, обычно визгливый, сейчас звучал с отчётливой ноткой изумления. Она снова уставилась на Шарлотту, переспрашивая, будто не веря своим ушам: — Постойте-ка… Так ты Магне? Дочь Люцифера Магне? Шарлотта ощутила, как по спине пробежал холодок. Её взгляд мгновенно, с лёгкой паникой, метнулся к Мимзи. Внутри всё сжалось в тугой узел. Она мысленно молилась всем известным и неизвестным богам, чтобы владелица клуба, чьё заведение крышевал её отец, не проговорилась лишнего о «семейном бизнесе» прямо перед ее друзьями. Заметив мгновенную, едва уловимую тень паники в глазах Шарлотты, Аластор сработал мгновенно, как отлаженный механизм. Его собственный, прекрасно откалиброванный радар на секреты и неловкие ситуации сработал безотказно. Он быстро проанализировал обстановку: Чарли, судя по всему, не посвящала своих друзей во все тонкости «семейного дела», а Мимзи, чья репутация болтуньи была ему знакома, сейчас стояла на пороге того, чтобы грубо вломиться в это хрупкое неведение. Нужно было действовать быстро и изящно, чтобы отвести удар. Прежде чем Мимзи успела раскрыть рот для следующей фразы, Аластор мягко, но властно перехватил инициативу. Он повернулся к владелице клуба с самой очаровательной и безмятежной из своих улыбок, одновременно делая лёгкий, почти незаметный шаг вперёд, чтобы частично заслонить собой Шарлотту. — Ах, да, насчёт её отца! — воскликнул он с лёгким, искусственно-светским смешком, который идеально разрядил нарастающее напряжение. — Люцифер Магне, конечно же! Владелец знаменитых хлопковых плантаций на юге штата. — Он специально сделал ударение на легальном и абсолютно респектабельном бизнесе семьи, переводя стрелки в безопасное русло. Его взгляд, обращённый к Мимзи, был предупреждающим, и в его глубине таилась стальная вежливость, беззвучный приказ играть по предложенным правилам. — Чарли как-то упоминала, что вы сотрудничаете в плане… оформления интерьеров для его представительств? Используете ткани с его фабрик, если не ошибаюсь? Великолепный вкус, должен я заметить. Он буквально навязал Мимзи новый, безопасный нарратив, давая Шарлотте драгоценные секунды, чтобы прийти в себя. Всё это было сделано так гладко и естественно, что со стороны выглядело как простое продолжение светской беседы. Мимзи, поймав взгляд Аластора — тот самый, что за его неизменной улыбкой скрывал стальную волю и безмолвное предупреждение, — мгновенно сориентировалась. Болтать лишнее было чревато. Её взгляд скользнул по Шарлотте и её друзьям, после чего она деловито кивнула. — Да, именно так, — подтвердила она слова Аластора, её голос стал ровнее и сдержаннее. Затем она повернулась к Шарлотте, и на её лице появилось подобие приветливой улыбки. — Рада наконец-то познакомиться лично, дорогая. — На этот раз она сама протянула руку Шарлотте, явно пытаясь загладить свою предыдущую оплошность, когда она проигнорировала рукопожатие наследницы Магне, сопроводив тот жест презрительным взглядом. — Энджел, ты не говорил, что водишь дружбу с такими… влиятельными особами, — добавила она, бросая взгляд на Даста. — А разве я обязан был отчитываться о своём круге общения? — парировал Энджел с лёгким, язвительным сарказмом в голосе, наблюдая, как лицемерная хозяйка заведения мгновенно меняет пластинку, едва заслышав громкую фамилию. Шарлотта пожала протянутую руку, ощущая фальшивую теплоту в прикосновении Мимзи, и тут же перевела взгляд на Аластора. Её глаза выражали безмолвную, но глубокую благодарность. Он снова её выручил, мастерски отвел неудобные вопросы. Она мысленно пообещала себе вести учёт всем этим маленьким подвигам — когда-нибудь нужно будет найти способ отблагодарить его. — Ещё раз приношу свои извинения, что мы побеспокоили вас в нерабочее время, мисс Мимзи, — сказала Шарлотта, вежливо отводя взгляд от Аластора и обращаясь к владелице клуба. — Мы просто хотели проведать Энджела и уже уходим. — О, да бросьте, дорогуша, не извиняйтесь! — защебетала Мимзи, её голос стал приторно-сладким, от чего у всех присутствующих невольно скривились лица. — Можете приходить сюда когда угодно! В конце концов, я ведь почти что член семьи вашего отца! В это верилось с огромным трудом. Шарлотта, будучи вежливой, отнюдь не была глупа. Она промолчала, не удостоив эту явную ложь ответом, но её взгляд снова встретился с взглядом Аластора. И в его глазах, устремлённых на Мимзи, она ясно прочитала ту же самую, отточенную насмешку, что и у неё в душе. — Благодарю за столь любезное приглашение, мисс Мимзи, — ответила она с безупречной вежливостью, в которой, однако, чувствовалась стальная решимость положить этому разговору конец. — И всё же, нам действительно пора. — Конечно, конечно, родная! — закивала Мимзи, не унимаясь. — Надеюсь, вы ещё нас навестите! Я лично выделю для вас лучший столик в первом ряду, если захотите как-нибудь посмотреть наше шоу! На улице, у самого входа в клуб, царила лёгкая неловкость прощания. Вэгги, бросившая на Аластора короткий, но красноречивый взгляд, полный сомнений и недоверия, поспешила удалиться, торопливо помахав рукой на прощание. Шарлотта крепко, по-дружески обняла Энджела, который с театральным вздохом направился обратно в заведение. — Ещё увидимся, куколка, — отсалютовал он Шарлотте двумя пальцами, а затем перевёл взгляд на Аластора. — И тебе пока, Улыбашка! — крикнул он, прежде чем скрыться за тяжёлой дверью. Когда они остались одни на опустевшем тротуаре, Шарлотта не смогла сдержать сдавленного смешка, который вырвался у неё скорее от нервного перенапряжения, чем от настоящего веселья. Аластор, наблюдая за тем, как её плечи слегка подрагивают, изящно приподнял бровь. — И что же вызвало столь безудержное веселье, мисс Магне? — поинтересовался он, его голос звучал мягко, но с отчётливой ноткой любопытства. — Прости, это, наверное, нервное, — выдохнула она, вытирая пальцем выступившую от смеха слезинку в уголке глаза. Затем её взгляд стал серьёзнее, и она прямо посмотрела на Синнера. — И… спасибо. Спасибо, что снова пришёл мне на помощь и спас от разоблачения. Кажется, ты уже вошёл в роль моего личного спасателя от неловких ситуаций. — Боюсь даже предположить, насколько часто ты в них оказываешься, если за столь короткий срок нашего знакомства я уже успел выступить в этой роли не единожды, — парировал Аластор, и в его глазах заплясали весёлые искорки, выдавая явное удовольствие от сложившейся ситуации. — О, поверь, очень часто, — с лёгкой, уставшей улыбкой призналась Шарлотта. — Настолько часто, что я уже давно перестала вести счёт. Она снова тихо усмехнулась, и этот звук смешивался с отдалённым гулом города. — Позволь поинтересоваться, что привело тебя сюда? — спросила Шарлотта, игриво приподняв бровь. — Неужели следил за мной? — О, в этом городе все дороги так или иначе ведут к общим знакомствам, — парировал Аластор, с изящным щелчком открывая портсигар. — У Мимзи, как и у любого процветающего заведения, есть инвесторы. — Он достал тонкую сигарету, и пламя зажигалки на мгновение осветило его улыбку. — Я, как ты уже, наверное, поняла, вкладываюсь в различные предприятия. Радио — это моя страсть, превратившаяся в профессию, а проценты от прибыли таких мест, как бар твоего отца или этот клуб, — приятное дополнение к основному доходу. Он сделал первую затяжку, выпустив струйку дыма, и его взгляд снова устремился на Шарлотту, изучая её реакцию. — Так значит, ты в дружеских отношениях с новым соловьём мисс Моринг? — поинтересовался он, слегка склонив голову. Шарлотта фыркнула, качая головой. — Мы с Энджелом познакомились, когда я только переехала в город. Он тогда переживал… сложный период, — её голос стал чуть мягче. — Какое-то время он даже жил у меня, пока я помогала ему прийти в себя. — Полагаю, его «сложный период» был связан с некоторыми проблемами с законом? — предположил Аластор, но не стал развивать тему. Честно говоря, эксцентричный певец не произвёл на него особого впечатления; его напускная театральность и яркий макияж скорее отталкивали, чем вызывали интерес. — А что насчёт мисс… Анхель, если я не ошибаюсь? — Вэгги — моя подруга с детства, — пояснила Шарлотта, и её лицо озарила тёплая, искренняя улыбка. Она указала пальцем через улицу. — Она работает официанткой вон в том кафе, «The Blue Note». Аластор кивнул, его лицо сохраняло вежливую маску, но внутри он не мог не согласиться. Вагата Анхель, или Вэгги, как её называли Шарлотта и Энджел, оставила у него ощущение неприятной особы. Её бестактность и та навязчивая, почти агрессивная «забота», которую он наблюдал, казались ему абсолютно чуждыми. Ему было непонятно, как такая резкая и бесцеремонная натура могла быть близкой подругой Шарлотты — натуры, в чьём характере, за редкими и оправданными исключениями, преобладали утончённость, доброжелательность и истинная, глубокая вежливость. — Ты дружишь с Мимзи? — спросила Шарлотта, тем временем доставая из сумочки изящный портсигар. Аластор ловким движением щёлкнул зажигалкой и поднёс огонёк к кончику её сигареты. — Если её бесконечную болтовню и назойливость, помноженные на моё ангельское терпение, можно назвать дружбой, то… пожалуй, да, — заметил он с лёгкой, едва уловимой усмешкой в голосе. — Она обращалась к тебе довольно неформально, — продолжила Шарлотта, делая первую затяжку и изучающе глядя на него сквозь дымку. — И, судя по тому, как вы стояли у бара, у вас был довольно оживлённый разговор. Я даже на секунду подумала, что вы… не просто друзья. Услышав это предположение, Аластор на мгновение застыл, и его неизменная улыбка чуть не соскользнула с лица. Он резко повернулся к ней, изучая её выражение, и, поняв, что она говорит совершенно серьёзно, разразился коротким, немного хриплым смехом. — О, дорогая Чарли, — произнёс он, слегка откашлявшись от внезапного приступа веселья. — Нет, ни в коем случае. Мимзи… — он выбрал слово, — …не та особа, чьё общество я бы искал в подобном контексте. И, если честно, — его голос приобрёл лёгкий, насмешливый оттенок, — я придерживаюсь довольно… специфических взглядов на всё, что касается дел сердечных. Романтические устремления не входят в сферу моих интересов. Услышав его последнюю фразу, Шарлотта с искренним недоумением приподняла бровь. Её взгляд, обычно такой ясный и понимающий, теперь выражал лёгкую растерянность. Для неё, выросшей в мире, где браки по расчёту и стратегические союзы были нормой, подобное откровенное равнодушие к самой идее романтических отношений казалось странным. — Неужели? — удивлённо выдохнула она, медленно выпуская струйку дыма. — Прости, но я не совсем понимаю… Как это — не входят в сферу интересов? Ты никогда ни в кого не был влюблён? Никогда не испытывал влечения? Аластор наблюдал за её попыткой осмыслить его слова, и его улыбка стала чуть шире, приобретая оттенок тёплой, почти снисходительной забавы. Её наивное любопытство было одновременно забавным и трогательным. — Не утруждай свою прелестную головушку подобными вещами, дорогая, — мягко парировал он, делая изящный жест рукой, словно отмахиваясь от самой темы. — Есть вещи куда более интересные и достойные внимания, чем капризы сердца и химические реакции, которые люди склонны возводить в ранг великих чувств. Поверь мне, — его взгляд на мгновение стал пронзительным, — жизнь предлагает бесконечно более увлекательные… занятия. Чарли это заявление слегка разочаровало. Она почувствовала легкий укол в груди, будто от обиды, но ничего не ответила. И все же, было странно слышать подобное от мужчины вроде Аластора. Было не трудно предположить, что такой человек с прекрасными манерами, притягательной внешностью и довольно известным именем пользуется бешеным успехом у женщин. Магне было сложно поверить, что среди наверняка обширного круга знакомых Синнера не нашлось не одной дамы, что смогла бы его заинтересовать. Заметив замешательство на лице девушки и погруженность в собственные мысли, Аластор хмыкнул. Ему от чего то вспомнился вечер пятницы, когда он провожал ее до дома, и то, как Чарли реагировала на его слова и поведение. Не совсем понимая столь яркую эмоциональную отдачу, Синнер все же осознавал, что юная наследница Эдема, вероятно, испытывает к радиоведущему особую симпатию. Аластору хотелось еще раз подразнить ее — увидеть этот малиновый румянец на бледном лице, когда он находится слишком близко, заметить смущенную улыбку этой девушки. Его бесспорно забавляло то, как на него реагировала Шарлотта. Внезапно в голову ему пришла забавная идея, как продлить их неожиданную встречу. Радиоведущий затушил сигарету, обернулся к еще погруженной в размышления девушке и сократил расстояние между ними. — Кажется, ты говорила, что у тебя были дела в субботу. — вспомнил он диалог в баре. — Получилось справиться со всей бумажной волокитой? В ответ он получил короткий кивок. Шарлотта непонимающе взглянула на него, пытаясь понять к чему Синнер вдруг вспомнил об этом. Аластор же, получив ответ, на который надеялся, улыбнулся чуть шире и, наклонившись к ее лицу, оказался в нескольких сантиметрах от Чарли. — В таком случае, — начал он, довольно отмечая то, как заметно розовеет лицо Шарлотты Магне, — может ты бы хотела составить мне компанию? Шарлотта почувствовала, как дыхание застряло в горле от его внезапного приближения. Так близко его черты казались ещё более отточенными, а улыбка — одновременно загадочной и манящей. Её сердце принялось биться чаще, и она была почти благодарна полумраку переулка, скрывавшему предательский румянец на её щеках. — К-компанию? — переспросила она, пытаясь собраться с мыслями. — В чём именно? Аластор выпрямился, но его взгляд, полный весёлого ожидания, не отпускал её. — О, в чём-нибудь приятном и непринуждённом. Например, прогулка. Город в воскресенье дышит иначе — ленивее, глубже. И, — он сделал театральную паузу, — я считаю, ты всё ещё остаёшься у меня в долгу, дорогая Чарли. Шарлотта с недоумением подняла бровь. — В долгу? — Ну конечно, — его глаза хищно блеснули. — Во-первых, спасение от разоблачения перед друзьями. А во-вторых, — он указал пальцем на неё, — мой пиджак. Надо думать, что он стал твоим почётным заложником. Она вспомнила тот вечер — как во время их прогулки до ее дома, Аластор накинул свой пиджак на ее плечи, заметив, что ей стало холодно, и как она забыла его вернуть, когда они дошли до ее крыльца. — О Боже, пиджак! — она с виноватым видом приложила ладонь ко лбу. — Я совершенно забыла отдать его тебе тогда! Он у меня дома — я хотела вернуть его тебе, при следующем походе в бар! — Тем лучше, — Аластор улыбнулся, и в этой улыбке было столько обаяния, что устоять было невозможно. — Это даёт тебе прекрасный повод составить мне компанию прямо сейчас. Мы прогуляемся, ты вернёшь мне мою собственность, а заодно… я покажу тебе пару мест, о которых не рассказывают в путеводителях по Новому Орлеану. Что скажешь? Он протянул ей руку для сопровождения. Это был изящный, почти старомодный жест. Шарлотта колебалась всего мгновение. Мысль о груде еще не разобранных бумаг на следующую неделю, ждущей её дома, пронеслась в голове и тут же растворилась. Перед ней стоял Аластор Синнер, предлагающий провести с ней день. И её сердце, вопреки всем доводам разума, уже сделало свой выбор. С лёгкой, смущённой улыбкой она положила свою ладонь на его протянутую руку. — Кажется, у меня нет причин отказываться, — тихо сказала она, чувствуя, как тёплое прикосновение его пальцев заставляет её кожу покрываться мурашками. Они вышли на набережную, и Аластор легко принял у Шарлотты пакет с продуктами. Его пальцы слегка коснулись её руки, и это простое прикосновение вызвало новый прилив тепла к её щекам. Они зашагали по булыжной мостовой, и их тени, вытянутые низким послеобеденным солнцем, сливались воедино. Аластор вёл непринуждённую беседу, указывая на архитектурные детали старых зданий, делясь забавными историями из закулисной жизни радио. Шарлотта слушала, завороженная, забыв о времени и обязанностях. Он был блестящим рассказчиком, и его компания была подобна редкому, изысканному вину — опьяняющей и вызывающей привыкание. Вскоре они свернули на узкую, оживлённую улочку, известную своими уличными музыкантами. Воздух вокруг вибрировал — смесь звуков саксофона, смеха и аплодисментов. И тут её слух уловил знакомую мелодию, пробивающуюся сквозь общий гул. Весёлый, ритмичный банджо и бархатный голос певца, исполнявшего популярный джазовый хит. — О! — непроизвольно воскликнула Шарлотта, останавливаясь. — Я знаю эту песню! Она прислушалась, и на её лице расплылась широкая, узнающая улыбка. — Её постоянно крутят на радио, — повернулась она к Аластору, — как раз на вашей волне! Аластор, до этого с лёгкой улыбкой наблюдавший за её реакцией, тоже насторожил слух. Его брови чуть приподнялись, а на губах появилось выражение заинтересованного узнавания. — Ах, да, — кивнул он, и в его глазах вспыхнули весёлые искорки. — «Diga Diga Doo». Довольно неплохая песня. Ее ставят в эфир почти каждую неделю, обычно в моих утренних подборках. Не говоря ни слова, он мягко взял её за локоть и повёл сквозь толпу зевак ближе к импровизированной сцене — небольшому свободному пятачку, где квартет музыкантов отдавал всего себя музыке. Они остановились в первом ряду. Энергия, исходившая от музыкантов, была заразительной. Барабанщик отбивал чёткий ритм, контрабасист отстукивал ладонью по деке, а саксофонист выводил залихватские пассажи, от которых ноги сами пускались в пляс. Певец, увидев их — элегантную пару, явно выделявшуюся из толпы, — подмигнул и направил микрофон в их сторону на одной из кульминационных нот. Zulu man is feeling blue Hear his heart beat a little tattoo, singing Diga diga doo, diga doo doo Diga diga doo, diga doo You love me and I love you And when you love it is natural to Diga diga doo, diga doo doo Diga diga doo, diga doo Шарлотта рассмеялась, чувствуя, как музыка наполняет её лёгкостью и радостью. Она украдкой взглянула на Аластора. Он стоял, слегка покачивая головой в такт, его пальцы отбивали ритм на его бедре. И в этот момент, глядя на него, на его расслабленную, улыбающуюся фигуру, освещённую золотым светом заходящего солнца, её сердце сжалось от чего-то тёплого и щемящего. Атмосфера на улице накалялась. Заразительная энергия музыки захватила толпу, и многие пары, а также одиночные танцоры, отдавались ритму, не стесняясь и не обращая внимания на окружающих. В одном из таких неистовых вращений, какой-то увлёкшийся танцор по неосторожности задел плечом миниатюрную Шарлотту. Она не успела даже вскрикнуть, как потеряла равновесие и пошатнулась прямо в сторону Аластора. Но он, с присущей ему кошачьей реакцией, мгновенно среагировал. Его руки уверенно обхватили её, не дав ей упасть. На мгновение она оказалась в его объятиях, её спина прижалась к его груди, а его дыхание коснулось её щеки. — Всё в порядке, дорогая? — его голос прозвучал прямо у неё над ухом, низкий и спокойный, но в нём слышалась лёгкая озабоченность. Шарлотта, вся пунцовая от смущения и неожиданности, поспешно выпрямилась, едва ли не отпрыгнув от него. — Да! Да, всё хорошо, прости, — пролепетала она, сглатывая и отводя взгляд, чувствуя, как горит каждое место, которого касались его руки. Аластор, убедившись, что она устойчиво стоит на ногах, отпустил её. Его взгляд скользнул по разгорячённым, веселящимся людям, и в его глазах вспыхнула искорка озорства. Он аккуратно поставил пакет с продуктами к подножию ближайшего фонарного столба, обезопасив его. Затем он повернулся к Шарлотте, и на его лице расцвела самая очаровательная и в то же время немного вызывающая улыбка. Он сделал театрально-галантный поклон, протянув ей руку ладонью вверх в классическом приглашении на танец. — Раз ты в порядке, — произнёс он, и в его бархатном голосе зазвенела беззаботная шутка, — могу ли я предложить этой юной даме разделить со мной безумный ритм и протанцевать? Сердце Шарлотты забилось чаще, но на этот раз не только от смущения. В его глазах она увидела не насмешку, а чистую, безудержную азартную радость. И это было заразительно. Смущённая улыбка медленно растянулась на её лице. Она с лёгкостью опустилась в игривый реверанс, словно придворная дама, отвечающая на вызов кавалера, и положила свою ладонь в его протянутую руку. — Можете, милорд, — парировала она его шутливому тону, и её глаза блеснули озорством. Аластор рассмеялся, искренне и громко, и его пальцы сомкнулись вокруг её руки. Он подтянул её ближе, не в грубой манере, а с уверенностью ведущего, и они растворились в пульсирующей толпе. И тут Аластор с приятным удивлением обнаружил, что Шарлотта не просто следует его движениям — она парила. Её шаги были лёгкими, точными и удивительно пластичными. Она чувствовала ритм каждой клеточкой своего тела, её бедра плавно раскачивались в такт бэнджо, а плечи двигались с изящной, почти джазовой расслабленностью. Она не пыталась произвести впечатление сложными па, но её естественная грация и врождённое чувство ритма делали её движения завораживающими. Они не исполняли заученный танец. Это был живой, импровизированный диалог, полный смеха, лёгких подкручиваний и синхронных поворотов. Когда Аластор вёл её в стремительном вращении, её платье вздымалось облаком тёмной ткани, а её смех звенел, смешиваясь с музыкой. Она ловила его взгляд, и в её сияющих глазах читался не только восторг, но и вызов — лёгкое, игривое соревнование. — Ты полна сюрпризов, мисс Магне, — прокричал он ей на ухо, чтобы перекрыть шум, его голос был полон неподдельного восхищения. — Где ты научилась так двигаться? — Скрытые таланты, мистер Синнер! — откликнулась она, ловко увернувшись от другого танцующего пассажира и снова оказываясь в такте с ним. — Мама настаивала на уроках бальных танцев. Говорила, что это пригодится. — Она была права, — он парировал, ловко направляя её под свою руку в элегантном повороте. — Хотя сомневаюсь, что она имела в виду джазовые импровизации посреди улицы. — А разве есть что-то лучше? — рассмеялась она, и в этот момент музыка достигла своей кульминации, и они замерли в финальной позе — он слегка наклонившись над ней, а она откинувшись назад, полностью доверяя его поддержке, её рука в его, а взгляды, полные смеха и внезапной, электризующей близости, сцеплены. Аплодисменты толпы и весёлые возгласы музыкантов огласили улицу. Они медленно выпрямились, дыхание сбито, на щеках румянец. Аластор не сразу отпустил её руку. — Полагаю, — сказал он, и его голос снова приобрёл свою обычную бархатистую тембровость, но в ней теперь звучала новая, тёплая нота, — что этот долг можно считать оплаченным с лихвой. И даже с процентами. Шарлотта улыбнулась, её дыхание постепенно выравнивалось, но щёки всё ещё горели от танца и от его близости. — Я всё ещё должна вернуть тебе пиджак, — напомнила она, снова чувствуя лёгкое смущение от того, что так долго задерживала его вещь. — Ах, да, верно, — согласился Аластор, с лёгкой, почти незаметной улыбкой. Он наклонился, поднял пакет с продуктами, который предусмотрительно оставил в безопасности, а затем с тем же изящным, безупречным жестом предложил ей свой локоть. — Главный предмет нашего сегодняшнего соглашения. Не будем о нём забывать. Она с благодарностью приняла его предложение, её пальцы вновь легли на сгиб его руки. Прикосновение к ткани его рубашки казалось теперь иным — более тёплым, более привычным, наполненным только что пережитым моментом лёгкого безумия. Они покинули шумную улицу, оставив позади музыку и смех, и направились в сторону её дома. Атмосфера между ними изменилась. Если раньше их беседа была лёгким флиртом, приправленным взаимным любопытством, то теперь в ней появилась новая глубина — нечто вроде комфортной, почти интимной близости, рождённой от совместно пережитой спонтанной радости. Они шли не спеша, и разговор их тек плавно и естественно. Аластор больше не подкалывал её с прежней интенсивностью, а Шарлотта чувствовала себя достаточно раскрепощённой, чтобы делиться своими мыслями, не боясь быть неправильно понятой. Она рассказывала о своих впечатлениях от города, о том, каким он виделся ей после долгих лет жизни в поместье, а он слушал с тем внимательным, аналитическим интересом, который заставлял её чувствовать себя по-настоящему услышанной. И всё это время, пока они приближались к её дому, Аластор не мог отделаться от странного ощущения. Ощущения, что эта прогулка, этот простой акт сопровождения женщины домой, был чем-то большим, чем просто вежливостью или выполнением негласного долга. Это было… приятно. Неожиданно и глубоко приятно. И когда впереди показался знакомый фасад её дома, он с лёгким, едва осознанным сожалением отметил, что их время подходит к концу. Когда они пересекли лужайку и оказались у самого крыльца, Шарлотта задумчиво прикусила нижнюю губу, словно взвешивая какое-то решение. Она остановилась и повернулась к нему, её лицо в мягком свете наступающих сумерок выражало лёгкую нерешительность. — Знаешь… я бы пригласила тебя в дом, — произнесла она, и в её голосе слышалась лёгкая, смущённая нотка. — Мы оба, наверное, ещё не обедали, а время уже к ужину подходит. Я могла бы… быстро что-нибудь состряпать. В конце концов, — она слегка пожала плечами, — я чувствую себя немного виноватой за то, что отняла у тебя полдня твоего выходного. Аластор смотрел на неё, и его улыбка, обычно такая отточенная и немного отстранённая, на этот раз стала мягче, почти тёплой. В её предложении не было ничего, кроме искренней, простой доброты, и это тронуло его неожиданной глубиной. — Я был бы глубоко признателен за такое гостеприимство, дорогая Чарли, — согласился он, и его бархатный голос прозвучал как нельзя кстати в тишине вечера. Шарлотта довольно улыбнулась, и её смущение мгновенно рассеялось, сменившись лёгким, приятным волнением. Она достала ключи, короткий щелчок открывшейся входной двери нарушил вечернюю тишину. Включённый свет в прихожей выхватил из полумрака интерьер. Аластору предстала небольшая, но уютная гостиная с камином, а прямо со входа открывался вид на аккуратную кухню. Обстановка была простой, без вычурных излишеств, чем-то напоминала его собственный дом, но здесь преобладали более светлые, пастельные тона, создававшие ощущение лёгкости и покоя. — Проходи, чувствуй себя как дома, — сказала Шарлотта, забирая у него пакет с продуктами. Она босиком, почти бесшумно прошла на кухню. Аластор последовал за ней. Он с интересом окинул взглядом пространство — всё было чисто, аккуратно и дышало её присутствием. Шарлотта тем временем включила небольшое радио на полке. Тихая, ненавязчивая джазовая композиция наполнила комнату, создавая фоновую атмосферу. Она начала быстро и ловко разбирать продукты, купленные днем с Вэгги. — Так… — протянула она, поворачиваясь к нему с коробкой пасты в руках. — Какие-нибудь предпочтения? Или доверишься кулинарному вдохновению хозяйки? — В её глазах плеснулась весёлая искорка, и Аластор понял, что его решение остаться было как минимум одним из самых правильных за последнее время. — Пожалуй, я всецело доверюсь твоему кулинарному искусству, — с лёгким, театральным поклоном ответил Аластор. Его взгляд, быстрый и аналитический, скользнул по такой же, как и гостиная, кухне, отмечая простую, но изящную обстановку, так не похожую на то, что он мог бы ожидать от наследницы Эдема. Шарлотта кивнула, раскладывая ингредиенты для ужина на стол. — Чая, к сожалению, предложить не могу — я его не пью, — предупредила она. — Но зато могу сварить отличный кофе. Улыбка Аластора стала ещё шире, озарив его лицо искренним одобрением. — Кофе — это прекрасная, просто восхитительная идея, дорогая. Чай, признаться, я тоже не особо жалую. Шарлотта весело рассмеялась, и звук её смеха наполнил уютное пространство кухни. — Неужели? А в чём же причина такого отношения? — Скажи на милость, кому в здравом уме может нравиться простая вода, в которой плавают листья? — фыркнул Аластор, который рассматривал радио и уветы на подоконнике, его глаза с любопытством изучали каждую деталь. — Это же лишённый всякой фантазии напиток. — Он сделал паузу, наблюдая, как она достаёт с полки две кружки. — Но, раз уж ты взяла на себя такой труд и готовишь ужин, позволь мне хотя бы внести свою скромную лепту и взять на себя приготовление кофе. Уверяю, с этим делом я знаком не понаслышке. — Если ты настаиваешь, — с лёгкой, одобрительной улыбкой согласилась Чарли, доставая из шкафчика небольшую, но добротную медную турку и банку с молотыми зёрнами. — Все необходимое здесь. Я полностью полагаюсь на твоё чутьё. — Чутьё, дорогая, — с достоинством поправил он, принимая из её рук турку, — здесь ни при чём. Это чистой воды любовь к искусству. Приготовление хорошего кофе сродни созданию мелодии — требуется точность, чувство ритма и щепотка вдохновения. Его пальцы, обычно занятые перебором сценария или куда более мрачными инструментами, с неожиданной нежностью обхватили ручку турки. Он насыпал кофе, его движения были отточенными и уверенными. — Позволь предположить, ты предпочитаешь без сахара? — уточнил он, встретившись с ней взглядом. В его глазах читалась не только вежливость, но и неподдельное желание сделать всё идеально именно для неё. — Совершенно верно, — кивнула Шарлотта, уже занятая приготовлением ужина. Она доставала из холодильника овощи, и между ними возникла странная, но комфортная гармония — два независимых процесса, объединённые общим пространством и тихим ожиданием совместной трапезы. — Как я и думал, — удовлетворённо произнёс Аластор, ставя турку на огонь. — Сахар лишь перебивает истинный аромат. Хотя, должен признаться, в виски я нахожу его сладость вполне… уместной. Он внимательно следил за кофе, ловя тот самый момент, когда пена начинает подниматься, но ещё не убегает. Воздух на кухне постепенно наполнялся насыщенным, горьковато-бодрящим ароматом, который смешивался с запахами готовящейся еды, создавая удивительно домашнюю атмосферу. — Знаешь, — продолжил он, не отрывая взгляда от турки, — я никогда не предполагал, что окажусь на чьей-то кухне в такой час, готовя кофе, пока мне готовят ужин. Жизнь, должно быть, полна сюрпризов даже для таких закоренелых циников, как я. В его голосе не было ни капли сожаления — лишь лёгкое, заинтересованное удивление от того, куда завел его этот необычный вечер. Шарлотта на мгновение оторвалась от нарезки овощей и бросила в его сторону короткий, но красноречивый взгляд. В её глазах плеснулась смесь искреннего удивления и лёгкой неловкости. — Честно говоря, я удивлена не меньше тебя, — призналась она, сбрасывая нарезанные овощи на раскалённую сковороду. Шипение масла заполнило паузу. — Помимо редких визитов отца и Вэгги, да того времени, когда здесь несколько месяцев жил Энджел, пытаясь справиться со своей… зависимостью, в этих стенах за четыре года больше никто не бывал. — Она аккуратно помешала содержимое сковороды, и её голос стал чуть тише, но твёрже. — Но я рада, что ты здесь. Твоя компания… она приятна. И ты сам, — она снова взглянула на него, и в уголках её глаз собрались лучики смешинок, — удивительно приятный собеседник. Единственное… — она слегка покраснела, и её улыбка стала немного застенчивой, — Мне и тебе тоже, наверное, немного неловко от такой… внезапной домашности. Не каждый день я принимаю у себя известного радиоведущего на своей кухне. В её словах не было кокетства, лишь искреннее, немного смущённое признание. Этот момент простой, почти бытовой близости казался для них обоих таким же неожиданным, как и сама их странная, зарождающаяся связь. Аластор мягко усмехнулся, снимая турку с огня в самый последний момент, прежде чем пена смогла бы убежать. Идеальный расчёт, как и во всём, что он делал. — Неловкость — это естественная реакция на нечто новое, дорогая, — произнёс он, разливая ароматный кофе по двум чашкам. — Но, позволь заметить, ты справляешься с этой «внезапной домашностью» куда лучше, чем можно было бы представить. — Он поставил одну чашку рядом с ней на столешницу. — Что до моей репутации… — он сделал театральную паузу, поднося свою чашку к губам, — …здесь, за этим столом, я всего лишь Аластор. Человек, которому посчастливилось разделить вечер с остроумной и, должен признать, прекрасной хозяйкой. Он сделал глоток, и его глаза блеснули от удовольствия — как от вкуса кофе, так и от ситуации в целом. — А насчёт того, что здесь никого не бывало… — он облокотился о столешницу, наблюдая, как она работает у плиты. — Возможно, эта кухня просто ждала подходящего гостя. И, если честно, — его голос приобрёл лёгкий, почти заговорщицкий оттенок, — я чувствую себя польщённым, что удостоился такой чести. В его словах не было ни намёка на осуждение, лишь чистое, неподдельное любопытство и та самая странная симпатия, которую он всё ещё не мог до конца объяснить самому себе. Шарлотта помешала содержимое сковороды, и лёгкая улыбка тронула её губы. — «Прекрасная хозяйка»? — она покачала головой, но румянец на её щеках выдавал удовольствие от комплимента. — Ты определённо знаешь, как польстить девушке, Аластор. Должно быть, это профессиональная деформация — располагать к себе людей голосом и словами. — О, это не профессия, дорогая, — парировал он, слегка наклонив голову. — Это искреннее восхищение. Я редко встречаю людей, способных так виртуозно сочетать в себе изящные манеры, острый ум и… такую впечатляющую физическую сноровку. — Он сделал ещё один глоток кофе, и его взгляд стал игривым при упоминании пятничного инцидента. — Признайся, ты где-то тайно тренировалась? Или искусство нейтрализации назойливых кавалеров — это фамильная черта Магне? Она фыркнула, перекладывая овощи на тарелку. — Ты о Севиафане? — уточнила Шарлотта, — Фамильная черта — это скорее упрямство и нежелание терпеть глупость, — поправила она. — А сноровка… — она на мгновение задумалась, вспоминая. — Когда я решила жить одна, отец беспокоился о том как я буду решать подобные ситуации, полагая, что его дочь не сможет держать оборону. Думаю, он представлял себе что-то менее… травматичное для нападающих. — Его опасения были ложными, — с лёгким смешком заметил Аластор. — Хотя, полагаю, мистер Фон Элдрич теперь разделяет твою точку зрения. И, возможно, приобретёт более уважительное отношение к личным границам. — На это я и надеюсь, — её голос на мгновение стал твёрже. Затем она смягчилась и, сняв сковороду с огня, повернулась к нему. — А ты? Твоя… работа на радио требует каких-то особых навыков, о которых не знают слушатели? — В её вопросе не было ничего, кроме любопытства, но он задел ту самую, скрытую грань его жизни. Аластор не моргнув глазом, поставил чашку. — Ну конечно, — ответил он с лёгкостью. — Умение находить общий язык с самыми разными людьми, будь то влиятельный бизнесмен или… человек с улицы. Искусство задавать правильные вопросы. И, разумеется, — его улыбка стала чуть острее, — безупречное чувство времени. Знать, когда нужно говорить, а когда — просто слушать. Порой самые интересные истории всплывают в тишине жутких переулков. Он посмотрел на неё, и в его взгляде читался немой вопрос: понимает ли она истинный смысл его слов. Их диалог продолжал балансировать на лезвии — между светской беседой и тонким намёком на те тени, что скрывались за их безупречными фасадами. — Ты о том серийном маньяке? — спросила девушка. — Каратель, кажется. Почти каждый твой новостной блок сейчас начинается с новых имен погибших от его рук. Голос Шарлотты был ровным. Она явно не испытывала никакого страха перед именем серийного убийцы, который разгуливал на свободе. Аластор замер на мгновение, его пальцы застыли на ручке чашки. Вопрос прозвучал так прямо, так неожиданно лишённо всякого страха или осуждения, что это вызвало у него странный, почти одобрительный интерес. Он медленно поставил чашку на столешницу, и его улыбка не дрогнула, но в глазах вспыхнул холодный, аналитический блеск. — Именно о нём, — подтвердил он, его голос приобрёл лёгкие, задумчивые нотки, будто он обсуждал погоду или последнюю театральную постановку. — «Каратель». Довольно пафосное прозвище, не находишь? Оно придаёт всему этому… нездоровый налёт мелодраматизма. — Пожалуй так, — усмехнулась Магне, — люди любят давать всему имена — с ними не так страшна неизвестность. И порой эти имена имеют довольно громкий смысл. Он наблюдал за ней, изучая малейшую реакцию. Отсутствие страха в её голосе было поразительно. Большинство людей шептались об этом, их голоса дрожали от ужаса. Она же говорила о маньяке с тем же спокойствием, с каким обсуждала рецепт соуса. — Да, — продолжил он, слегка наклонив голову, — мои утренние выпуски, к сожалению, всё чаще открываются такими… тревожными новостями. Город, кажется, заворожён этой историей. Это стало своеобразным мрачным сериалом, где каждый ждёт новой серии. — Он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе. — А тебя это пугает, Чарли? Осознание, что кто-то с такой… методичностью, бродит по тем же улицам, что и мы с тобой? В его вопросе не было ни капли беспокойства за её безопасность. Скорее, это был эксперимент. Проверка. Ему было любопытно, проникнет ли хоть тень обычного, человеческого страха в её спокойный, аналитический настрой. Шарлотта повернулась к нему, и на её лице расцвела та самая, мягкая, почти безмятежная улыбка, что так контрастировала с мрачной темой их разговора. Её спокойствие было зеркальным отражением его собственного — два улыбающихся лица, беседующих о тьме с обманчивой лёгкостью. — А стоит ли бояться? — её вопрос прозвучал просто и ясно, словно она спрашивала о чём-то само собой разумеющемся. Её взгляд был прямым и открытым, без тени неуверенности. — Вэгги часто приносила мне газеты, да и твои выпуски я слушаю: судя по всему, у этого человека, кем бы он ни был, есть своя… своеобразная система ценностей. Он ведь убивает грешников, не так ли? — Она перечислила, загибая пальцы: — Насильники, убийцы, мошенники, ростовщики, торговцы людьми… Целый пласт общества, которому самое место за решёткой, но они каким-то чудом всё ещё на свободе. Она сделала глоток из своей кружки, и её взгляд стал отстранённым, погружённым в размышления. Голос её при этом оставался ровным и спокойным. — Для кого-то он, возможно, и монстр. Но думаю, не мне его судить. — Она тихо хмыкнула, и в её глазах мелькнула тень самоиронии. — Я всё-таки дочь человека, у которого руки по локоть в крови. Да и сама… не претендую на звание невинной овечки. Аластор слушал её, не отрывая взгляда, и внутри него шевельнулось редкое чувство — не просто удивление, а глубокая, почти интеллектуальная признательность. Она не пыталась оправдывать жестокость, не впадала в морализаторство. Она анализировала ситуацию с холодной, почти что его собственной, логикой, видя в ней не просто хаос, но и своеобразное… правосудие. — Интересная точка зрения, — произнёс он, и в его голосе прозвучала неподдельная, не связанная с насмешкой или игрой, заинтересованность. — Не часто приходится её слышать. — Ты просто не в тех кругах её ищешь, — с лёгким вздохом ответила она, возвращаясь к готовке и изящно раскладывая еду по тарелкам. — На кладбище Лафайетт, если знаешь, стоит статуя Фемиды. — Она бросила на него быстрый взгляд. — Так вот, саму богиню правосудия уже почти не видно из-за горы цветов и благодарственных писем, которые люди оставляют там в адрес Карателя. — Она протянула ему тарелку. — Думаю, тебе, как радиоведущему, было бы интересно взглянуть на этот своеобразный народный монумент. Очень… показательно. В её словах не было одобрения. Не было и осуждения. Был лишь холодный, констатирующий факт, который бросал новый, неожиданный свет на деятельность того, кого город боялся, но кого некоторые — благодарили. И Аластор смотрел на неё, понимая, что эта женщина продолжает раз за разом превосходить все его ожидания. Конечно, он знал о статуе Фемиды, но впервые слышал о том, что монумент правосудию горожане превратили в место благодарности его альтер-эго. Аластор принял тарелку, и его пальцы на мгновение коснулись её. Лёгкое прикосновение, но оно словно проводило невидимую нить между ними. — Благодарственные письма? — он мягко рассмеялся, но в его смехе не было насмешки. Скорее, звучало удовлетворение коллекционера, нашедшего редкий экземпляр. — Как трогательно. Я, признаться, не слежу за общественной реакцией так пристально. Моя задача — освещать факты, а не сентиментальные жесты толпы. Он поставил тарелку на кухонный стол и снова взял свою чашку с кофе, изучая её через поднимающийся пар. — Но ты права, это… показательно. — Он сделал паузу, подбирая слова. — Это доказывает, что в городе царит глубокое разочарование в официальной системе правосудия. Люди чувствуют себя незащищёнными и отчаянно хватаются за любого, кто предлагает хоть какую-то видимость порядка. Даже если этот порядок приносит с собой иглу и нитки. Он отпил глоток, его взгляд стал тяжёлым и задумчивым. — А ты, Чарли? — его голос прозвучал тише. — Ты видишь в его действиях этот самый «порядок»? Или просто ещё один виток хаоса, пусть и направленный в «нужное» русло? Это был не просто вопрос. Это был ключ, осторожно вставляемый в замок. Ему почему то было жизненно важно услышать её ответ. Понимала ли она, что стоит по ту сторону морали? Видела ли она ту же чёрную логику, что управляла и им самим? Шарлотта прислонилась к столешнице, её взгляд скользнул по его лицу, будто пытаясь прочитать скрытый смысл за его вечной улыбкой. — Порядок… — она протянула слово, обдумывая его. — Нет, не порядок. Скорее… санитарная чистка. — Она посмотрела прямо на него, и в её глазах не было ни страха, ни осуждения, лишь холодная, аналитическая ясность. — Он не строит ничего нового. Он просто… выносит мусор. А мусор, как известно, имеет свойство накапливаться и отравлять всё вокруг, если его вовремя не убирать. Другой вопрос… — она слегка наклонила голову, — кто дал ему право решать, что есть мусор, а что — нет? И где та грань, за которой санитар превращается в такого же вредителя? Она присела за стол и стала неспешно есть, её движения были спокойными и размеренными. — Но, если честно, — добавила она, и в её голосе снова прозвучала та самая, опасная самоирония, — учитывая, в каком мире мы живём, возможно, вопрос не в том, кто имеет на это право. А в том, кто обладает достаточной силой и решимостью, чтобы это делать. И пока официальные власти бездействуют… кто-то ведь должен брать на себя эту грязную работу, не так ли? Аластор замер, его чашка застыла на полпути ко рту. В её словах не было одобрения его действий. Но в них было нечто гораздо более ценное — глубокое, почти интуитивное понимание. Она видела не монстра, не героя. Она видела механизм. И этот её холодный, лишённый иллюзий взгляд был для него дороже любой слепой похвалы или осуждения. Впервые за долгое время он чувствовал, что кто-то смотрит на мир теми же глазами, что и он. Аластор медленно поставил чашку. Звук фарфора о столешницу прозвучал необычно громко в внезапно наступившей тишине. Он смотрел на Шарлотту, но видел уже не просто дочь Эдема или приятную собеседницу. Перед ним была родственная душа, с той же трещиной внутри, через которую в мир просачивался леденящий, безжалостный свет истины. Его обычная, отполированная улыбка дрогнула, уступив место чему-то более редкому и подлинному — выражению глубочайшего, почти благоговейного интереса. — «Кто обладает достаточной силой и решимостью…» — тихо, почти на выдохе, повторил он её слова. — Дорогая Чарли, ты… — он запнулся, что с ним случалось крайне редко, подбирая выражение, — …ты обладаешь поистине уникальной ясностью мысли. Большинство предпочитает прятаться за ширму морали, не осознавая, что сама эта ширма сгнила и вот-вот рухнет. Он тоже придвинул к себе тарелку и приступил к трапезе. Все маски — радиоведущего, светского льва, даже безжалостного «санитара» — на мгновение исчезли. Остался лишь голый, жгучий интеллект, встретивший родственный отклик. — Ты права, — продолжил он, и его голос приобрёл новую, металлическую твёрдость. — Власть — это не титул и не должность. Это воля, воплощённая в действие. Право появляется постфактум, когда не остаётся никого, кто мог бы это право оспорить. — Он склонился чуть ближе через стол, и его взгляд стал пронзительным, испытующим. — А что, скажи, произойдёт, если однажды этот… «санитар»… решит, что болезнь зашла слишком далеко? Что грань между мусором и… скажем так, обществом, стала слишком тонкой? Где тогда пройдёт черта? В его вопросе не было угрозы. Это была гипотеза, выдвинутая коллеге. Но в глубине его глаз плясали огоньки того самого холодного любопытства, которое обычно предшествовало его ночным «прогулкам». Симпатия, которую он испытывал к Шарлотте, росла не по дням, а по часам, подпитываясь этой странной, почти пугающей синхронностью их мышления. Он не просто хотел её общества; ему неожиданно стало важно знать, как далеко простираются границы её понимания, её мнения. Шарлотта не отводила взгляда, встречая его испытующий взгляд с той же невозмутимой ясностью. Она отложила вилку, её пальцы сложились перед ней на столешнице. — Тогда, — произнесла она тихо, но чётко, — он перестанет быть санитаром. Он станет… эпидемией. Или тираном. — Она слегка наклонила голову. — Сила, не ограниченная ничем, даже его собственным первоначальным замыслом, рано или поздно становится ядом. Это как огонь. Полезный инструмент, пока контролируешь его. Но стоит ему вырваться за условные рамки очага… — Она сделала небольшую паузу, давая ему осознать метафору. — Он сжигает всё дотла, включая того, кто его разжёг. Она взяла свою чашку, её взгляд стал немного отстранённым, будто она смотрела не на него, а на некий абстрактный принцип. — Мой отец… — начала она, и в её голосе впервые за вечер прозвучала сложная гамма чувств — нежность, горечь, уважение. — Он всегда говорил, что самая опасная ловушка для сильного человека — это начать верить в собственную непогрешимость. Что истинная сила не в том, чтобы крушить всё на своём пути, а в умении выстроить такую систему, где даже твоё отсутствие не приведёт к хаосу. Где твои… «санитарные нормы»… соблюдаются сами по себе, становясь законом. Она посмотрела на него снова, и в её глазах читался немой вопрос. — Интересно, — мягко сказала она, — что страшнее для такого человека? Осознать, что он переступил черту? Или так никогда и не понять, где она вообще проходила? Аластор слушал, заворожённый. Каждое её слово било точно в цель, резонируя с теми смутными, неоформленными мыслями, что иногда посещали его в редкие моменты саморефлексии. Она не осуждала его потенциальное падение. Она анализировало его как неизбежный риск, присущий любой неограниченной власти. И в этом анализе было больше понимания, чем он встречал за всю свою жизнь. Его симпатия к ней переросла в нечто большее — в странное влечение. Он чувствовал, как стены его одиночества, возведённые годами, дали первую, почти незаметную трещину. — Люцифер Магне мудрый человек, — наконец произнёс Аластор, и в его голосе звучало неподдельное, лишённое иронии уважение. — А его дочь, — он позволил своей улыбке стать мягче — менее широченной, но более… настоящей, — обладает даром видеть самую суть вещей. Даром, который… — он сделал паузу, встречая её взгляд, — …встречается невероятно редко. Он отпил последний глоток остывшего кофе, но вкус был уже не важен. Важен был вкус этого диалога — горьковатый, сложный и бесконечно интригующий. — Я начинаю думать, — сказал он задумчиво, — что наша сегодняшняя встреча была не просто случайностью. — Возможно, это была не случайность, — согласилась Шарлотта, и в её глазах заплясали весёлые искорки. — Хотя, если подумать, наше первое знакомство в переулке тоже сложно назвать запланированным. Она встала и начала собирать пустые тарелки, её движения были плавными и умелыми. — Знаешь, — продолжила она, бросая ему лукавый взгляд через плечо, — когда я впервые услышала твой голос по радио, я и представить не могла, что его обладатель окажется таким… многогранным собеседником. Аластор мягко рассмеялся, вставая, чтобы помочь ей. — О, дорогая, я мог бы сказать то же самое. Признаться, после нашей встречи в баре я с нетерпением ждал новой возможности пообщаться с тобой. — Он аккуратно поставил чашки в раковину. — Ты разрушаешь все стереотипы о наследницах криминальных империй. — А ты — о радиоведущих, — парировала Шарлотта, включая воду. — Хотя, — она на мгновение задумалась, — теперь я понимаю, почему твоя передача так популярна. Ты умеешь находить подход к самым разным людям. — Это потому, что я искренне интересуюсь людьми, — ответил Аластор, принимая из её рук вымытую тарелку. — А ты, Чарли, оказалась одним из самых интересных экземпляров в моей коллекции. — «Экземпляров»? — она приподняла бровь, но в её глазах читалась не обида, а веселье. — В самом лучшем смысле этого слова, — поспешил добавить он с тёплой улыбкой. — Как редкая книга, которую хочется перечитывать снова и снова, находя новые смыслы. Они закончили уборку в комфортном молчании, наполненном взаимным пониманием и тихой мелодией на радио. Когда всё было расставлено по местам, Аластор посмотрел на часы. — Мне, пожалуй, пора, — сказал он с лёгкой неохотой в голосе. — Даже у радио демонов есть потребность во сне. Шарлотта отдала ему его пиджак, который висел на одном из стульев на кухне и проводила его к двери. В прихожей они остановились, и на мгновение повисла нерешительная пауза. — Спасибо за вечер, Аластор, — тихо сказала она. — И за… понимание. — Взаимно, дорогая Чарли, — он мягко взял её руку и на сей раз не ограничился поцелуем, а просто тепло сжал её пальцы. — До скорой встречи? — Обещаю, — улыбнулась она, и в её глазах светилась искренняя теплота. Когда дверь закрылась за ним, Шарлотта прислонилась к косяку, чувствуя, как по её лицу разливается счастливая улыбка. А на улице Аластор шёл к своему дому с непривычно лёгкой походкой, понимая, что этот вечер стал для него чем-то гораздо большим, чем просто приятным времяпрепровождением.

***

Аластор жил всего в нескольких кварталах от той тихой, утопающей в зелени улицы, где располагался дом Шарлотты Магне. Расстояние было небольшим, привычным маршрутом, который он обычно преодолевал быстрым, энергичным шагом, не задерживаясь и не обращая внимания на окружение. Но сейчас его походка была иной — более медленной, задумчивой. Он шёл по освещённым фонарями улицам Нового Орлеана, и жёлтый свет выхватывал из темноты его высокую, одинокую фигуру, отбрасывая на мостовую длинную, искажённую тень. Его разум, обычно чёткий, холодный и сосредоточенный на планах и вычислениях, вновь и вновь возвращался к тому странному, почти тревожному чувству, что растеклось по его груди тёплой, живительной волной во время их диалога на кухне. Оно было чуждым, почти забытым — словно давно замолкшая струна внутри него внезапно отозвалась низким, вибрирующим гулом. Шарлотта… Чарли… вызывала в нём целую бурю эмоций: жгучий, ненасытный интеллектуальный интерес, граничащий с одержимостью, и какую-то приятную, почти физическую лёгкость, которая заставляла его плечи расправляться, а вечную, натянутую улыбку на мгновение становиться мягче и естественнее. Эти чувства были настолько непривычны, настолько давно изгнаны из его внутренней крепости, что теперь, вернувшись, ощущались с удвоенной, почти болезненной остротой. Они вызывали странную, противоречивую смесь: настороженность перед чем-то новым и неконтролируемым, любопытство учёного, обнаружившего невероятный феномен, и… смутное, глубинное удовлетворение. Но что самое удивительное — среди этого вихря не было ни капли раздражения или отторжения. Нет, Чарли была исключительно приятна. Она была очаровательна не только внешне, но и самой своей сутью — этим спокойным, ясным умом, этой опасной, родственной ему логикой, этой способностью смотреть в бездну, не моргнув глазом. И только сейчас, в тишине ночных улиц, его с поразительной ясностью прошибло осознание. Осознание того, сколько раз всего за один вечер он позволил ей нарушить его личные границы, да и он сам позволял ей касаться себя еще в моменте прогулки. Она касалась его руки, передавая турку. Их пальцы встретились, когда она подавала ему тарелку. Она стояла так близко в тесном пространстве кухни, что он чувствовал исходящее от неё тепло и лёгкий аромат духов. А он… он не только не отстранился, не только не почувствовал привычного, леденящего приступа отвращения к чужим прикосновениям, но, кажется, даже подсознательно искал их. Он, Аластор Синнер, для которого физический контакт был отвратительной необходимостью, инструментом манипуляции или актом насилия, терпел её близость. Более того, он находил в ней какое-то странное утешение. Это было так же необъяснимо, как и всё, что было связано с ней. Он продолжил идти к своему жилищу, сжав руки в кулаки и разжав их, пытаясь физически стряхнуть с себя это ошеломляющее открытие. Но оно не уходило. Оно оставалось внутри — тёплое, живое и безмерно тревожащее. И, к его величайшему изумлению, совсем не нежеланное. Воздух на улице был прохладным и влажным, пахнущим речной сыростью. Аластор шёл, погружённый в свои мысли, как вдруг его нос, всегда чуткий к любым переменам, уловил нечто чужеродное. Он замедлил шаг, потом и вовсе остановился в полосе света от уличного фонаря, превратившегося в подобие театрального софита. Лёгкий, почти неуловимый запах исходил от лацкана его пиджака — того самого, который он накинул на нее в пятничный вечер и который провисел на стуле на её кухне около дня. Он поднёс ткань к лицу, позволяя аромату раскрыться. Это был не его запах. Не привычная, устоявшаяся смесь дорогого табака, горьковатой пыли старых книг, свежемолотого кофе и чего-то неуловимого, что было его собственной, химической подписью. Нет, это было нечто иное. Нежное, сладковатое, но без приторности. Вишня. Не варенье и не спелые ягоды, а скорее аромат цветущей вишнёвой ветки, едва уловимый и чуть горьковатый в своей основе. Он вплетался в привычную ему палитру, как чуждая, но на удивление гармоничная нота. Этот вишнёвый шлейф смешался с его собственным — кофе превратился из горького в шоколадно-вишнёвый, а табачный дым приобрёл лёгкие, почти конфетные обертона. Он стоял неподвижно, вдыхая этот гибридный аромат, и странное ощущение сжатия возникло у него в груди. Это был не просто запах. Это был след её присутствия, материальное доказательство только что прожитого вечера, которое теперь витало вокруг него, как призрак. Его пиджак, всегда бывший частью его защитного, безупречного имиджа, теперь нёс на себе отпечаток её личного пространства, её духов, её сути. Обычно любое вторжение в его личную сферу, даже на таком молекулярном уровне, вызывало бы у него мгновенное раздражение, потребность снять и хотя бы постирать одежду, очиститься. Но сейчас он не чувствовал ничего подобного. Вместо отвращения его охватило острое, почти болезненное любопытство. Он снова глубоко вдохнул, закрыв глаза, пытаясь разложить этот новый аромат на составляющие, проанализировать, понять. Но анализ не работал. Логика отступала, уступая место чему-то более примитивному и сильному. Этот запах был приятен. Он вызывал мгновенные, почти кинематографические вспышки памяти: её улыбка при свете кухонной лампы, звук её смеха, пересекающегося с шипением еды на сковороде, спокойная уверенность в её глазах, когда они говорили о вещах, о которых не говорят на светских раутах. Он медленно опустил руку, но аромат уже впечатался в его обонятельную память. Он продолжил свой путь, и теперь с ним шли не только его мысли, но и этот едва уловимый, навязчивый шлейф — сладкое, цветущее напоминание о Шарлотте Магне, которое, как он начинал подозревать, будет преследовать его ещё очень долго. И самое странное было в том, что мысль об этом не вызывала у него ни малейшего желания от этого избавиться.

***

Добравшись до своего двухэтажного особняка, Аластор на мгновение задержался на крыльце, его взгляд скользнул по тёмным окнам, прежде чем ключ с глухим щелчком повернулся в замке. Он вошел внутрь, и тишина дома встретила его густым, нерушимым покоем. Щелчок выключателя в прихожей выхватил из мрака знакомый интерьер: строгие линии, тёмное дерево, книги, аккуратно расставленные на полках от пола до потолка. Воздух был неподвижным и стерильным, пахнущим пылью на старых фолиантах и озоном от радиоаппаратуры — запах одиночества, к которому он давно привык. Его пальцы расстегнули пуговицы пиджака с привычной, почти машинальной точностью. Сняв его, он не повесил в шкаф, как делал это обычно со своей одеждой, а прошёл с ним в гостиную. Просторная комната погрузилась в полумрак, лишь отблески уличных фонарей слабо освещали очертания мебели. Он на мгновение задержался, затем бросил пиджак на спинку массивного кожаного дивана. Тёмная ткань легла на тёмную кожу, но для него этот предмет одежды теперь казался ярким пятном, излучающим воспоминания. Его рука потянулась к радиоприёмнику — массивному, блестящему лакированным деревом и хромом аппарату, центру его вселенной. Он щёлкнул тумблером. Сначала — тишина, затем нарастающий гул, и вот из динамиков полилась тихая, меланхоличная мелодия саксофона. Музыка заполнила пространство, нарушив тишину, но не смогла прогнать ту странную, новую тишину, что поселилась внутри него самого. Не раздеваясь дальше, он прошёл на кухню — такое же безупречно чистое и безличное пространство, как и всё в этом доме. Медная турка, его верная спутница, стояла на плите. Механическими, отточенными движениями он насыпал свежемолотый кофе, налил воды, поставил на огонь. Несмотря на поздний час и выпитую у Шарлотты чашку, его разуму требовалась новая порция бодрящей горечи — не столько для бодрости тела, сколько как ритуал, сопровождающий глубокие размышления. Ему нужно было ещё немного посидеть в тишине своего логова и обдумать те сдвиги, что произошли за этот вечер. Пока кофе закипал, его мысли, наконец-то свободные от необходимости поддерживать беседу, обратились к завтрашнему дню. Завтра его ждала работа на радиостанции. Привычный офис с его вечными запахами сигаретного дыма, типографской краски и старой бумаги, болтливые сотрудники, бесконечные новостные ленты. И… разговор с боссом. Неприятная, но необходимая беседа о смене сценариста. Том Тренч уже давно допускал досадные промахи — его тексты теряли остроту, становились предсказуемыми. Аластор терпеть не мог посредственность. Ему требовался кто-то новый, с гибким умом и свежими идеями, кто-то, кто сможет соответствовать его собственным растущим амбициям и тому новому, более сложному восприятию мира, которое всё чаще посещало его в последнее время. Аромат готового кофе, густой и знакомый, перебил на мгновение тот призрачный вишнёвый шлейф, что, как ему всё ещё казалось, исходил от его пиджака в гостиной. Он налил напиток в чашку, пена легла идеальной коричневой глазурью. Взяв её, он вернулся в гостиную и устроился в своём кресле. Взгляд его снова упал на пиджак, безмятежно лежащий на спинке дивана. Завтра — Том Тренч, босс, рутина. Но сегодня… сегодня здесь, в тишине его дома, пахло кофе, старыми книгами и лёгким, навязчивым ароматом цветущей вишни, который настойчиво напоминал ему, что в его идеально выстроенном мире появилась новая, чрезвычайно интересная переменная. Сняв очки, Аластор откинулся на спинку кресла, закинув ногу на ногу. Исчезновение стеклянной преграды сделало его взгляд обнажённым, острым, лишённым привычного отполированного блеска. В темноте комнаты, подчиняющейся лишь мерцанию радиолампы и серебристому свету луны, его лицо казалось высеченным из темного мрамора. Он погрузился в размышления, и его мысли, отточенные и безжалостные, немедленно обратились к планированию завтрашнего новостного блока. Уголки его губ дрогнули, поползли вверх, выстраиваясь в ту самую, широкую улыбку, которая была его визитной карточкой в повседневной жизни и его личной печатью в тёмных переулках. Да, он успел внести свою лепту в новостную повестку понедельника. Очень своевременную и, он считал, эстетически выверенную лепту. Мысленным взором он вернулся в тот узкий, пахнущий разлагающимся мусором переулок недалеко от бутика Рози. Он представил себе то зрелище, которое откроется какому-нибудь несчастному дворнику или запоздалому прохожему на рассвете. Новый труп. Мелкий грабитель, чья испорченная жизнь нашла своё окончательное, художественное завершение. Аластор с наслаждением представил себе громкие, истеричные заголовки в утренних газетах, панические перешёптывания в трамваях, страх, который поползёт по городу, как ядовитый туман. Он мысленно прокрутил свой завтрашний утренний эфир. Его собственный, бархатный и спокойный голос, вещающий об этом с почти траурной торжественностью. «…и тело было обнаружено с признаками, характерными для почерка так называемого «Карателя»…» — скажет он, и в его интонации будет звучать ложная скорбь и предостережение. Короткая, уничижительная справка о «жертве» — несколько намёков на тёмное прошлое покойного, чтобы у внимательного слушателя закралось сомнение: а так ли уж невинна эта «жертва»? И, конечно, обязательное предупреждение властей, чтобы жители были бдительны и не ходили по тёмным переулкам. Эта последняя часть всегда вызывала у него особую иронию. Это вызвало у него улыбку. Настоящую, широкую и беззвучную. Она озарила его лицо в полумраке, делая его одновременно прекрасным и пугающим. Весь этот цирк — его цирк. Он был и режиссёром, и главным актёром, и единственным зрителем, способным по-настоящему оценить всю глубину этого мрачного фарса. Он сеял страх, а потом с экрана радиоприёмника успокаивал этим же страхом взволнованную публику. Он был пауком, ткущим паутину из городских слухов и новостных сводок, и каждое новое тело было ещё одним узлом, затягивающим петлю на шее разлагающегося города. Он сделал глоток кофе. Горечь напитка идеально соответствовала горькому, пьянящему вкусу его всевластия. Завтра утром город содрогнётся от ужаса, а он, Аластор Синнер, с безупречной улыбкой и чистыми руками, будет вести утренний эфир, направляя этот ужас в нужное русло. И где-то там, в своём уютном доме, возможно, его будет слушать Шарлотта Магне, чьи умные глаза видели не монстра, а «санитара». Эта мысль делала его личную победу ещё слаще. Она была единственным человеком, который, сам того не ведая, смотрел на картину и видел не хаотичные мазки, а замысел художника. И этот замысел продолжал разворачиваться.