Глава 6 - Прикосновение

Последние дни августа подошли к концу, и осень, неумолимая и властная, постепенно забирала у города его последнее тепло. Погода портилась с каждым днём, и вечер среды стал её мрачным триумфом. Дождь, начавшийся как размеренное постукивание по крышам, к вечеру превратился в настоящую водную атаку. Он лил стеной, подгоняемый порывами холодного ветра. Ритмичные удары капель о землю и лужи слились в сплошной, оглушительный гул, заполнявший собой всё пространство, словно сама природа взбунтовалась против человеческого присутствия. Улицы, особенно на окраинах, вдали от яркого, но беспомощного света центральных фонарей, вымерли. Было сыро, темно и так неуютно, что ни один здравомыслящий человек не рискнул бы выйти из дома без острой необходимости. Это был идеальный вечер для тихой, приватной работы. — Пожалуйста, не нужно… — мужской голос, сорванный до хриплого, панического шёпота, пробивался сквозь шум ливня. Его владелец, Патрик Ходж, задыхался, ловя ртом прохладный влажный воздух; его лёгкие горели, а ноги подкашивались не столько от бега, сколько от парализующего, животного страха, сжимавшего его внутренности ледяными тисками. — Мистер Ходж, — послышался в ответ голос. Спокойный, хорошо поставленный, с идеальной дикцией, он казался неестественным в этом промозглом переулке. В нём слышалась даже какая-то весёлая, почти ласковая нота. — Довольно глупо просить меня о чём-либо — вы не находите? Это жалко. Вы же не думаете, что вам это поможет? Патрик спиной упёрся в холодную, шершавую кирпичную стену. Вода с его промокшего до последней нитки плаща стекала ручьями, образуя вокруг него лужу. Он заметил, что его преследуют, ещё пару кварталов назад, но по глупости, по наивной надежде, что это просто грабитель, которого можно запутать, он не побежал сразу. Он сворачивал в подворотни, петлял — это была ужасающая, роковая ошибка. Теперь он был в ловушке. — Я сделаю что угодно, — проговорил он, чувствуя, как от ужаса к горлу подступает тошнота, а сердце колотится где-то в висках. — Деньги! У меня есть деньги! Я отдам вам всё, что у меня есть! В ответ ему было лишь молчание, прерываемое только рёвом ливня. И та самая, широкая, белоснежная улыбка, которая не сходила с лица его преследователя. Она была видна даже в этом почти полном мраке — безжизненная, статичная, как маска. Она говорила красноречивее любых слов: его жизнь не стоила ни гроша. Поняв, что ни мольбы, ни финансовый соблазн не работают, Патриком овладела последняя, отчаянная ярость загнанного зверя. Может, он сильнее? Этот тип такой тощий, почти изящный… Решение пришло мгновенно. С криком, в котором смешались страх и ярость, он метнулся в сторону Карателя, пытаясь нанести слепой, размашистый удар правой рукой. Это было жалко. Маньяк среагировал с пугающей, почти нечеловеческой скоростью. Он не просто увернулся от неуклюжего удара — он сделал это с лёгкостью танцора, отшатнувшись на сантиметр, так что кулак Ходжа со свистом рассек пустоту. И прежде чем Патрик успел понять, что промахнулся, в его правую коленную чашечку с чёткостью выверенного механизма врезалась острая боль. Его будущий убийца просто сбил его с ног точным, молниеносным ударом ноги. Патрик с грохотом рухнул на мокрый асфальт, захлёбываясь криком, который утонул в шуме дождя. Он даже не успел попытаться встать или отползти, когда в его мокрые волосы вцепилась железная хватка. Пальцы сжались так сильно, что ему показалось, будто кожа на черепе вот-вот лопнет. Одна рука легко приподняла его голову, а затем одним размашистым, мощным движением с силой направила её прямо в ближайшую кирпичную стену. Раздался глухой, кошмарный стук. Удар. Ещё один. После второго Патрик уже не сопротивлялся. Его тело обмякло, сознание поплыло в кровавом тумане. Когда рука на его голове наконец разжалась, он безвольно распластался в грязной луже, лицом вниз. Дождь тут же принялся стегать его по лицу, смывая грязь и кровь. И тогда на его грудь, с неспешной, театральной весомостью, встала нога в идеально начищенной, лакированной чёрной туфле. Она нажала, и Патрик, даже в полубессознательном состоянии, почувствовал, как каблук давит на его рёбра. Это был финальный аккорд, точка в его жалкой жизни. Инстинкт самосохранения, заглушаемый шоком и болью, заставил Патрика Ходжа судорожно ухватиться за ногу, давившую на его грудь. Его пальцы успели лишь коснуться мокрого лакированного носка, как в них впилась ослепительная, жгучая боль. Он дёрнул руку назад, не понимая, и увидел в полумраке тёмные, быстро расползающиеся по дождевой воде пятна на своей ладони. Ровные разрезы пересекали его пальцы. Клинок сработал так быстро и точно, что он не успел даже его заметить. — Надо признать — вы неплохо старались отбиться, — раздался сверху тот же весёлый, хорошо поставленный голос. Каратель наблюдал, как жертва пытается осознать, что произошло с её пальцами, и что за тёплая, липкая жидкость обильно стекает по его ладони, смешиваясь с дождевой водой. — Обычно люди в вашем положении просто стоят столбом, парализованные ужасом. Это, несомненно, достойно хоть капли уважения. Лесть прозвучала как насмешка, леденя душу. Прежде чем Патрик смог что-то понять, его снова схватили за волосы. На этот раз тупая, оглушающая боль обрушилась на затылок — удар рукоятью того же клинка. В глазах у него потемнело, а руки и ноги на мгновение онемели, перестав подчиняться. Со следующим прерывистым выдохом из его горла вырвался громкий, неконтролируемый стон, полный отчаяния и агонии. — А теперь позвольте мне всё же закончить начатое, — послышалось вновь голос, но на этот раз тихо, несмотря на оглушительный рёв ливня. Нападавший, судя по всему, склонился к самому его лицу. Его голос казался доносящимся из-под толщи воды, заглушённым и искажённым. В следующую секунду в глазах Патрика снова потемнело, но на этот раз от нестерпимой, пронзающей боли в области рта. На глазах у него непроизвольно выступили слёзы, немедленно смытые дождём. Что этот психопат делал? Сквозь мутную, заволакивающую сознание пелену Патрик увидел склонившееся над ним лицо с широкой, неподвижной улыбкой. А затем он разглядел предмет в его руке — длинную, внушительных размеров иглу для шитья по грубой коже, остриё которой уже было покрыто тёмной, липкой субстанцией, слишком похожей на кровь. Он почувствовал вкус собственной крови во рту и стала до жути противно. Очередная пронзительная, ослепляющая боль, когда игла прошла через мягкие ткани, и Патрик завизжал. Высокий, раздирающий горло звук, похожий на визг свиньи, которую ведут на убой. В общем-то, так оно и было. — Прошу вас, будьте терпеливее, — с раздражением в голосе произнёс Каратель, когда Ходж в очередной раз дёрнулся в бессильной попытке вырваться. Его руки, сильные как тиски, с железной хваткой удерживали голову мужчины, не давая ей двигаться. — Чем дольше вы сопротивляетесь, тем кривее будет шов. Это ведь некрасиво! Ощущение было непередаваемо отвратительным. Тупая игла с усилием продирала себе путь сквозь кожу и мышцы, и Патрик чувствовал, будто во рту у него копошатся черви, холодные и склизкие. Он ощущал, как по его подбородку и шее стекает что-то тёплое и густое — его собственная кровь, заливающая воротник рубашки. Ещё один стежок, ещё один спазм мускулов. Наконец, его лицо освободили от сковывающей хватки. — Ну вот и всё — неужели было так трудно подождать? — спросил голос, и в его интонации ясно слышалась издевка. По шее Патрика медленно провели два длинных, горячих пальца, нащупывая пульсирующую жилу. Затем он почувствовал давление холодного металла в том же месте. Небольшое сопротивление плоти — и сталь мягко, почти нежно вошла внутрь с тихим, хлюпающим звуком, который Патрик услышал собственными ушами. Его тело несколько раз крупно, судорожно вздрогнуло, выгибаясь в неестественной дуге, а затем резко обмякло, как будто из него выдернули стержень. Голова безвольно упала вперёд, точно у тряпичной куклы, которую бросили на полку. Из аккуратного разреза на шее хлынула тёмная кровь, окрашивая белую, промокшую от дождя и вымазанную в грязи рубашку в яркий красный цвет. Дождь тут же принялся размывать её, создавая на ткани причудливые, размытые узоры. Аластор облегчённо вздохнул, и его дыхание, смешавшись с ледяным паром от дождя, на мгновение повисло в воздухе белым облачком. Он с удовлетворением окинул взглядом бездыханное тело, распластанное в грязной луже. Слишком много мороки из-за одного жалкого насильника. Выслеживать этого Патрика Ходжа было крайне утомительно — скользкий упырь, словно таракан, редко выползал из своей затхлой норы, заставляя Аластора проявлять незаурядное терпение. Но теперь дело было сделано. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по результату его работы. Всё было чисто, эстетично, если такое слово тут уместно. Он наклонился, и одним точным, выверенным движением вытащил узкий клинок из шеи мужчины. Сталь вышла с тихим, влажным звуком. Не глядя, он вытер лезвие о мокрую, уже насквозь пропитанную кровью рубашку трупа, после чего убрал холодное оружие в изящные ножны, спрятав их в глубине своей сумки. Туда же, с той же методичной аккуратностью, последовали игла и моток ниток — его верные инструменты, возвращающиеся в свой футляр до следующего представления. Дождь, тем временем, не утихал, лил как из ведра. Крупные, тяжёлые капли с размаху бились о линзы его очков, размывая мир в мутные, дрожащие пятна. Он с досадой поморщился. Чёрт, он так не кстати забыл свой зонт дома. Эта мелкая бытовая оплошность вызывала у него лёгкое раздражение, странно контрастирующее с только что совершённым актом абсолютного насилия. Он поправил съехавшие на кончик носа очки и кратко, привычным взглядом профессионала, осмотрел свою одежду — простой костюм, плащ. Ни единого случайного брызга, ни намёка на чужую кровь. Идеально. Сделав это, он выпрямился и совершенно спокойно, не торопясь, направился к выходу из переулка. Его шаги были ровными и уверенными, словно он только что вышел из оперного театра, а не оставил за спиной очередной холодный труп. Холодные капли, стекавшие за воротник и на лицо, постепенно отрезвляли разум, смывая последние следы боевого напряжения. Адреналин, что всего несколько минут назад сладостно жёг его кровь, теперь отступал, оставляя после себя приятную, глубокую эйфорию — чувство выполненного долга и очищающей силы. Не замедляя темпа, Аластор зашагал по безлюдной улице, сворачивая на выученный до автоматизма маршрут. Его целью был бутик его подруги, Рози, вернее, тот самый подпольный бар, что скрывался за его неприметным фасадом. Там можно было переждать самый пик ливня, пропустив стаканчик чего-нибудь согревающего. Но была и другая причина, куда более приятная. Мысль о ней заставила что-то внутри него мягко сжаться, а на губах, обычно растянутых в жёсткой, неживой улыбке, дрогнуло нечто более тёплое и подлинное. Сегодня там должна была быть одна очень приятная девушка. Шарлотта Магне. При одной лишь мысли о ней, в его груди, там, где секунду назад была лишь ледяная пустота, начало разливаться странное, согревающее тепло. Оно было таким же неожиданным, как и сама она, и таким же необъяснимым. И, как ни странно, всё менее и менее необычным и чужеродным. С недавних пор Аластор часто замечал эти приятные ощущения, так что уже стал постепенно к ним привыкать. С его последнего убийства прошло не более недели — срок по меркам его «хобби» довольно короткий, но для Аластора время тянулось мучительно долго. Ощущение преследования, не физического, а внутреннего, того самого зуда под кожей, который требовал новой дозы адреналина и контроля, не отпускало его. Эти дни были наполнены лишь рутиной радиоэфира и томительным ожиданием следующей возможности выпустить на волю свое настоящее «я». С этими тёмными мыслями, приглушёнными лишь отчасти недавней «работой», он наконец добрался до знакомого бутика. Фасад был тёмным, но в щель под дверью пробивалась полоска света. Не стучась, он легко нажал на ручку и вошёл внутрь, с головой окунаясь в тёплую, насыщенную ароматами дорогой парфюмерии и старого дерева атмосферу. — Аластор? — послышался удивлённый, мелодичный голос из глубины заведения. Из-за стойки, заставленной манекенами в изысканных нарядах, появилась Ашер. Её глаза, подведённые с безупречной чёткостью, расширились от неожиданности. — Рози, дорогая, — Синнер плавно прикрыл за собой дверь, отсекая шум ливня. Его взгляд, ещё не до конца утративший холодную остроту с переулка, встретился с её внимательным. — Крайне рад тебя видеть в этот ужасно дождливый вечер! — Его голос, как всегда, был бархатным и приятным, но в нём слышалась лёгкая, искренняя нота облегчения от того, что он наконец в тепле. — Ты весь мокрый! — недовольно фыркнула Ашер, подходя ближе и с профессиональной критичностью оглядывая его промокший костюм. Вода с его плаща тонкими ручейками стекала на дорогой персидский ковёр. — Где твой зонт? Неужели трудно было посмотреть на небо? — Остался дома, — спокойно ответил мужчина, длинными пальцами стараясь привести свою обычно безупречную причёску в более-менее благоприятный вид. Мокрые пряди каштановых волн непослушно падали на лоб. — С утра было довольно ясно, да и дождя на эту неделю синоптики не обещали, так что я не стал обременять себя лишней ношей. — Тебе бы обсохнуть — с тебя аж капает! — запричитала она с материнской, хоть и несколько театральной заботой. Она метнулась к одной из ширм, украшавшей угол бутика, и скрылась за ней. Через несколько мгновений она вернулась, неся в руках небольшой, аккуратный свёрток из мягкой ткани. — Ну-ка, примерь. Как раз твой размер. Аластор изящно выгнул одну бровь, выражая безмолвный вопрос, но взял свёрток. Ткань была приятной на ощупь, сухой и тёплой. Рози кивнула в сторону той же ширмы, и Аластор, без лишних слов, проследовал туда. — Я думала, тебя сегодня не будет, дорогой мой, — сказала она, в то время как за ширмой послышался мягкий шелест мокрой одежды. Аластор стягивал с себя промокшую насквозь рубашку и брюки, ощущая приятный контраст между холодной, липнувшей к телу тканью и тёплым воздухом бутика. — Всё-таки сегодня погода не самая приятная. — Ты истинная англичанка, дорогая, — донёсся из-за ширмы его голос, слегка приглушённый тканью. В его тоне слышалась лёгкая, дружеская насмешка. — Только британцы так изящно выражают недовольство в любое время года. «Не самая приятная погода» — это так сдержанно. На улице настоящий потоп, а ты говоришь об этом, как о лёгком неудобстве. Он вышел из-за ширмы. На нём был абсолютно чёрный, идеально сидящий по фигуре костюм из тонкой шерсти. Он застёгивал манжеты на рубашке, также глубокого чёрного цвета, оставляя две верхние пуговицы расстёгнутыми. Новый наряд был сухим, тёплым и, как вторая кожа, подчёркивал его стройную, почти хищную фигуру. Он снова был собран, безупречен и готов к вечеру. Рози фыркнула в ответ на его замечание, но в её глазах плеснулась тёплая, почти сестринская усмешка. Надо было отдать должное — костюм сидел на нём безупречно. Пиджак он оставил расстёгнутым, и тонкая ткань идеально облегала его торс, подчёркивая стройный, почти аристократичный силуэт. Казалось, каждая вещь, к которой прикасалась рука мадам Ашер, обретала особую, безупречную форму. Она сама, скрестив руки на груди, окинула его критическим, профессиональным взглядом, от пяток до кончиков всё ещё влажных волос. Ни одной морщинки, ни одного лишнего сантиметра. Её губы растянулись в удовлетворённой улыбке — она знала своё дело лучше кого бы то ни было. — Что думаешь? — спросила она, наблюдая, как Синнер подходит к высокому зеркалу в позолоченной раме и неспешно оглядывает своё отражение. Его взгляд был оценивающим, холодным, но в нём читалось одобрение. — Как всегда, превосходно, Рози, — отозвался он, проводя ладонью по сухой, тёплой ткани рукава. — Благодаря твоим стараниям я не только выгляжу идеально, но и, вероятно, избавлен от перспективы простудиться после этого незапланированного душа. — Всегда пожалуйста, дорогой, — с лёгким поклоном ответила она, жестом приглашая его следовать за собой. Они прошли через уютную подсобку, заставленную стеллажами с рулонами дорогих тканей, катушками ниток и портновскими манекенами. Рози подошла к одному из стеллажей и, нажав на незаметную глазу пружинку, легко сдвинула его в сторону. За ним открылся узкий, тускло освещённый проход, ведущий в подвальное помещение, где и был бар. — О, и милый, — предупредила она его, пропуская вперёд, — поаккуратнее там сегодня: Эдем ещё не ушёл. — Я думал, что его теперь всецело заменяет в делах Нового Орлеана юная мисс Магне, — заметил Аластор, на мгновение задерживаясь в дверном проёме. Мысль о том, что её отец находится так близко, вызвала у него не страх, а острое, аналитическое любопытство. Рози покачала головой, и на её обычно безмятежном лице появилась тень беспокойства. — Сегодня у них какой-то особый случай. Со Змеем и его сыном, — она произнесла это с лёгким презрением. — Шарлотта выглядит на редкость недовольной. Прямо словно загнанный зверёк в клетке. — Рози вздохнула, и в её голосе прозвучала неподдельная жалость. — Бедняжка, наверное, уже на стену лезет от бессилия. Эти Фон Элдричи… слишком уж высокомерные, даже для их круга. — Так там вся верхушка в сборе? — уточнил Аластор, и его поза, до этого расслабленная, внезапно напряглась. Мышцы спины и плеч непроизвольно подобрались, будто у хищника, уловившего знакомый, опасный запах. Упоминание фамилии Фон Элдрич мгновенно вызвало в его памяти чёткую, как фотография, картинку: темный переулок у черного входа в бар, миниатюрная фигура Шарлотты и надменный Севиафан, чья рука грубо впивалась в её плечо. Он вспомнил, как она, несмотря на разницу в силе, со всей дури ударила его по самому уязвимому месту, а затем холодно и неоспоримо объяснила правила игры. Та Шарлотта была огнём и сталью. Мысль о том, что сейчас она вынуждена сидеть в одной комнате с этими «змеями», вызвала в нем раздражение. Радовал лишь тот факт, что с ней был её отец. И что сам Аластор, в случае чего, стоять в стороне более не собирался. Одного воспоминания о тёмных отметинах от пальцев Севиафана на её фарфоровой коже было достаточно. Наблюдать со стороны за возможным унижением или давлением на неё, каким бы «прекрасным» зрелищем это ни было с точки зрения тёмной эстетики, он больше не желал. Его место теперь, как он считал, было рядом. По крайней мере, на сегодняшний вечер. Он спустился вниз по узкой, крутой лестнице, и его ноги бесшумно ступали по потертым деревянным ступеням. Ещё несколько шагов — и он оказался в мягко освещённом зале «Riddles». Воздух здесь был густым, пропитанным ароматом выдержанного виски, дорогого табака и старого дерева. Зал был практически пуст. Лишь за стойкой копошился массивный, угрюмый Хаск, начищая бокалы, и в самом дальнем углу, у самой сцены, за полукруглым столиком в глубокой тени, располагалась группа из четырех человек: невысокий мужской силуэт, принадлежавший Эдему, тощая и знакомая Синнеру фигура Севиафана, наиболее высокая и аристократичная спина, судя по всему, принадлежала его отцу и женский силуэт Шарлотты Магне. Аластор, не издавая ни звука, скользнул к бару и занял своё привычное, любимое место — стул, с которого открывался наилучший обзор на всё помещение, включая тот самый угловой столик. Устроившись поудобнее, он бросил долгий, оценивающий взгляд в сторону собравшейся компании. Голоса доносились приглушённо, но если прислушаться, можно было различить знакомые тембры. Время от времени пробивался ровный голос Люцифера Магне, который, по своему обычаю был облачён в безупречный белый костюм, ярким пятном выделявшийся в полумраке. Ему вторил, прорезая общий гул, неприятный, шепелявый голос младшего Фон Элдрича и бас самого Змея. Шарлотту было различить легче всего. Она сидела в полоборота к бару, и её поза была красноречивее любых слов. Спина — прямая, подбородок — чуть приподнят, а лицо — абсолютно непроницаемая, холодная маска. Вся её фигура излучала ледяное безразличие и отстранённость; казалось, она мысленно находилась за тысячу миль от этого стола. Люцифер, сидевший рядом, что-то говорил то ей, то Левиафану, и в его тоне слышалась подчёркнутая, почти демонстративная дружелюбность. Он сложил свою руку на её плечо — жест, который мог быть истолкован и как отцовская поддержка, и как тонкий, но недвусмысленный знак контроля. — Явился, не запылился, — послышался низкий, похожий на отдалённый раскат грома, голос Хаска. Бармен приблизился, прерывая наблюдения Аластора, и его массивная фигура на мгновение закрыла обзор. — Ты всегда так ждёшь встречи со мной, дружище, — иронично заметил Аластор, не отводя взгляда от углового столика. — Я даже начинаю думать, что ты ко мне искренне привязался за время нашего знакомства. — Мечтай, — угрюмо бросил Хаск, уже доставая чистый стакан, чтобы, как обычно, налить ему виски. — Думаю, сегодня лучше джин, Хаск, — остановил его Аластор, наконец поворачивая голову к бармену. — С тоником. Похоже, это как раз подходящий напиток для вечера. — Особый случай? — поинтересовался бармен, на мгновение задержавшись с бутылкой виски в руке. Его проницательный взгляд скользнул по безупречному, но не по-вечернему строгому чёрному костюму Аластора. — Не то чтобы, — сказал Аластор, внимательно наблюдая, как Хаск ставит виски на полку и достаёт вместо него бутылку с джином. Его пальцы принялись барабанить по стойке. — Просто сегодня пришлось немного… погоняться. Освежает. Хаск коротко хмыкнул, наполняя стакан льдом. — Ты в последнее время зачастил с «работой». Город гудит, как растревоженный улей. — Я бы предпочёл формулировку «освобождаю график на будущее», — поправил его Аластор с лёгкой, почти невидимой улыбкой. В его глазах, однако, промелькнула тень серьёзности. Он мысленно перебирал последние события. Да, сейчас ему следовало на какое-то время залечь на дно, дать полиции и прессе немного расслабиться, создать иллюзию, что Каратель удовлетворил свой аппетит. Это была разумная тактика, игра на опережение. Но, глядя на напряжённую спину Шарлотты в дальнем углу, он ловил себя на мысли, что его личное «затишье» может оказаться не таким уж спокойным. — Ты пялишься, — грубо, без обиняков, заметил Хаск, пододвигая Аластору стакан с джином, в котором позванивали кубики льда. — Опять. Синнер принял стакан длинными пальцами, ощутив приятную прохладу стекла. Он сделал небольшой, размеренный глоток, позволяя горьковатому вкусу джина разлиться по нёбу, и лишь потом медленно перевёл взгляд на бармена, демонстративно игнорируя его колкость. — Давно они здесь? — уточнил он, его голос был ровным и спокойным, будто он спрашивал о погоде. — Полчаса, не меньше, — скривился Хаск, его лицо выражало явное неудовольствие от необходимости быть свидетелем этой встречи. — Думаю, скоро закончат. От них уже веет скукой, как от проповеди в воскресенье. — А цель диалога? — продолжил свой вежливый, но настойчивый допрос Аластор, с трудом сдерживая желание вновь устремить взгляд на четверку, что сидела в тени, словно совет воронов. — Сам как думаешь? — язвительно бросил бармен, понизив голос до хриплого шёпота. — Видимо, пацан папочке нажаловался, после того как его прижали к стенке и запугивать стали. Мисс Магне всё это время сидит с постным лицом. Ещё ни единого слова не обронила, просто смотрит в одну точку, будто на стене спектакль ставят. Аластор не ответил. Он лишь коротко кивнул, делая ещё один глоток, на этот раз более долгий. Лёд весело позванивал в его стакане, нарушая повисшую паузу. Хаск же, заметив, как Люцифер Магне, сидящий за тем столом, едва заметно махнул ему рукой, тихо, но выразительно выругался себе под нос и, отложив тряпку, направился к их столику с видом человека, идущего на плаху. Послышалось сдержанное шебуршание, скрип отодвигаемых стульев и мельтешение фигур. Бросив короткий, будто случайный взгляд в ту сторону, Аластор отметил про себя, что семейство Фон Элдричей с недовольными, надменными лицами поднимается и неспешно покидает бар, скрываясь в тёмном проходе, ведущем наверх. Воздух, казалось, сразу стал чище. Когда последний из «змей» скрылся из виду, раздался бархатный, заботливый голос Эдема. — Милая? Люцифер Магне вновь примерил на себя маску заботливого отца. Он повернулся к дочери, и его пронзительный взгляд пытался найти в её холодном, отрешённом выражении лица хоть какую-то трещину, хоть тень эмоции. Шарлотта наконец глубоко вздохнула, и её плечи чуть опустились, сбрасывая невидимое напряжение. Впервые за всё время, что Аластор сидел в баре, она подала голос: — Всё нормально, пап, — прозвучал её голос, и в нём слышалась усталость, вымотанность и лёгкое, сдержанное раздражение, которое она не могла полностью скрыть. — Пойдём, я тебя отвезу домой? — мягко предложил Магне, его рука снова легла ей на плечо в утешительном, отеческом жесте. — Не стоит. Я… хочу остаться. Немного приду в себя. Повисла короткая, но красноречивая пауза. Аластор, почувствовав на себе чей-то взгляд, бросил ещё один, на этот раз более продолжительный взгляд в их сторону и столкнулся с карими глазами Шарлотты. Она смотрела прямо на него. И увидев его внимание, её губы тронула лёгкая, чуть усталая, но искренняя улыбка. Она была подобна лучу солнца, пробивающемуся сквозь грозовые тучи. Аластор, не изменяя выражения своего лица, чуть заметно поднял свой бокал в её сторону, безмолвно приветствуя её и как бы предлагая присоединиться. Эдем, занятый своими мыслями, не заметил этого короткого, немого диалога, а потому продолжил, слегка нахмурившись: — Уверена? Мне нужно вернуться домой и закончить кое-какие дела. — Всё в порядке, пап, — ответила Чарли, и её голос прозвучал уже твёрже. — Я дойду до дома сама. Не переживай. Люцифер внимательно посмотрел на неё, затем кивнул, принимая её решение. Он наклонился и оставил лёгкий, почти невесомый поцелуй у неё на лбу — печать заботы и молчаливого благословения. Затем он выпрямился и направился к выходу, его белый костюм медленно растворился в полумраке лестничного прохода, оставив Шарлотту наедине с тишиной бара и пристальным взглядом Аластора. Девушка медленно поднялась с места, её движения были чуть скованными, будто она сбрасывала с себя невидимые оковы церемонии. Одетая в вечернее черное платье, она направилась к барной стойке, и мерный, чёткий стук её каблуков по деревянному полу прозвучал как отстукивание такта после тягостной музыкальной паузы. Каждый шаг отдавался эхом в почти пустом зале, возвещая о её освобождении от давящего присутствия. — А я уж думал, ты окончательно в куклу превратилась, — бросил Хаск, не отрываясь от вытирания стойки, когда Шарлотта с лёгким вздохом опустилась на соседний с Аластором барный стул. — Ты там не двигалась вообще — жутковато, честно говоря. Прямо статуя скорбящей мадонны. Младшая Магне в ответ тихо, с ноткой истощения, усмехнулась и на мгновение прикрыла лицо ладонью, как будто стирая с него остатки маски вежливого равнодушия и сдерживаемого гнева. Её пальцы слегка надавили на веки, пытаясь прогнать напряжение. — Можно мне сегодня чего-нибудь… покрепче? — попросила она, всё ещё пряча лицо в ладони, и в её голосе слышалась усталая дрожь. — Ты же знаешь, что напьёшься, — озабоченно возразил бармен, уже ставя перед ней привычный бокал для красного вина. — И даже несмотря на то, что ты, по сути, мой будущий босс, я не собираюсь терпеть у себя в баре пьяную девушку. Уважай заведение. Шарлотта убрала руку, и на её милом лице проступила недовольная гримаса. Однако, посмотрев на уже налитое вино, она лишь пожала плечами, смиряясь с суровой опекой бармена, и приняла бокал. — Справедливо, — с лёгкой обидой, но соглашаясь, произнесла она и сделала первый, довольно большой глоток, как будто пытаясь смыть со слизистой горла привкус той унизительной беседы. — Полагаю, — мягко вступил в разговор Аластор, поворачиваясь на своём стуле к ней, — диалог был крайне… неприятным? — Он произнёс это слово с лёгкой, почти музыкальной интонацией, вкладывая в него целую гамму смыслов — от легкой иронии до глубокого отвращения. Его взгляд, внимательный и аналитический, скользнул по её профилю, отмечая остаточное напряжение в уголках губ и чуть заметную тень под глазами. Шарлотта повернула к нему голову, и в её карих глазах, наконец, появилось оживление, оттесняя ледяную отстранённость. Уголки её губ дрогнули в лёгкой, усталой улыбке. — Мягко сказано, — кивнула она, делая ещё один небольшой глоток вина. На её языке играли терпкие нотки, и это ощущение казалось куда приятнее, чем привкус вынужденной дипломатии. — Но в целом, всё не так ужасно, как могло бы быть. К тому же, — она тихо фыркнула, и в звуке смешка слышалось облегчение, — отец сегодня выступил в роли моего личного адвоката дьявола. С этими словами она чуть сильнее развернулась на барном стуле в сторону Аластора, словно окончательно выходя из кокона собственных тяжёлых мыслей. Её взгляд, скользнув по его лицу, опустился на стакан, который он держал в длинных пальцах. Лёд тихо позванивал, а содержимое было светлым, почти прозрачным. — А у тебя, смотрю, тоже есть повод для… нетрадиционного выбора? — спросила она, с лёгкой, дружелюбной иронией в голосе указывая своим бокалом на его стакан с джином. — Я привыкла видеть тебя с виски. Это что, признак особенно тяжёлого дня у популярного радиоведущего? — О, в некотором смысле, — ответил Аластор, слегка покачивая стаканом, чтобы лёд зазвенел снова. — Но мои причины куда прозаичнее. Просто пришлось сегодня немного… активно провести время. А после физической нагрузки джин с тоником освежает куда лучше, чем тяжёлый виски. — Его губы растянулись в той самой, фирменной ухмылке, но на сей раз в ней читалась не маска, а скорее лёгкая самоирония. — А твой «адвокат дьявола»… Надеюсь, хоть его присутствие скрасило столь утомительную беседу? Шарлотта закатила глаза, но улыбка не сошла с её лица. — Если бы скрасило, я бы не просила у Хаска чего-то покрепче, — парировала она. — Хотя, признаю, было забавно наблюдать, как папа пытается быть дипломатичным с людьми, которых в душе считает назойливыми насекомыми. В его исполнении это смотрится примерно как медведь, пытающийся вышить крестиком. Мило, но крайне неестественно. — Позволишь поинтересоваться, в чём же суть претензий семейства змей на этот раз? — мягко спросил Аластор, делая очередной глоток. — Или тебе лучше не возвращаться к этому? — О, ничего оригинального, — взмахнула она рукой, словно отмахиваясь от надоедливой мухи. — Стандартный набор: «недостойное поведение», «нарушение негласных договорённостей» и намёки на то, что женщине не место в «серьёзных делах». А всё из-за лёгкого пинка с моей стороны… Сев, кстати, скромно отмалчивался и старался не смотреть мне в глаза. Видимо, урок пошёл ему на пользу. В её голосе прозвучала твёрдая, почти злорадная нотка. Она отпила вина, и её взгляд на мгновение стал отстранённым, будто она вновь переживала ту сцену в переулке. — Напыщенный идиот, — продолжила она, скривив лицо, — как и вся его семья, в целом. Лицемерные жадные до власти индюки. Но надо признать, иногда они полезны в исполнении своих ролей. — Шарлотта вновь повернулась к Аластору и задержала на нём взгляд, — Думается мне, они недолго протянут в этом обществе, после того как я окончательно займу место отца. Все таки этот спектакль пора прекращать. — В спектакле всегда есть актеры, дорогая. — с улыбкой заметил Синнер, — И у каждого из нас своя роль. А какая роль у тебя, Чарли? — спросил он, и в его глазах вспыхнул живой интерес. — Прилежной наследницы? Холодной деловой женщины? Или… кого-то другого? Шарлотта задумалась на секунду, её палец водил по ножке бокала. — Сегодня, — сказала она наконец, смотря прямо на него, — я, пожалуй, просто зритель. Уставший зритель, который смотрит плохую пьесу и мечтает, чтобы на сцену наконец вынесли хоть что-то по-настоящему интересное. — Не самая плохая роль, — согласился Аластор, и в его голосе прозвучало понимание. Его смех, тихий и бархатный, на мгновение заполнил пространство вокруг них, словно отделяя их от остального мира невидимой стеной. — Только если ты не член семьи Эдема, — грубовато вставил Хаск, не поднимая глаз от бокала, который он с усердием натирал до блеска. Его ворчание прозвучало как обрывок давно заведённой пластинки, — Все таки вы владельцы этой постановки. Аластор медленно перевёл на него взгляд. Он не был сердит, нет. Это был скорее взгляд хищника, лениво отмечающего нарушение границ — спокойный, но невероятно плотный и тяжёлый. В его темных глазах на мгновение вспыхнул холодный, предостерегающий огонёк, безмолвное напоминание о субординации и уместности. Хаск, почувствовав этот взгляд на себе, слегка стушевался. Его широкие плечи чуть ссутулились, и он с удвоенным рвением принялся за своё дело, будто пытаясь раствориться в фоне. Шарлотта же наблюдала за этой пантомимой, и её лицо озарила весёлая улыбка. Она тихо хихикнула, прикрыв рот пальцами. — Всё нормально, меня не нужно успокаивать или защищать от правды, — сказала она, её голос звенел лёгкой, счастливой насмешкой над всей этой ситуацией. Она смотрела то на Аластора, сохранявшего свою слегка театральную суровость, несмотря на вечную улыбку, то на внезапно ставшего очень занятым Хаска. — Я не настолько ранимая девица, чтобы разбиться от чьего-то слова. И уж точно, — она сделала выразительную паузу, поднимая бокал, — не настолько истеричная, чтобы устраивать сцены. Мои методы, как вы могли заметить, куда более… тихие. Она отпила вина, и её взгляд поверх края бокала снова встретился с взглядом Аластора. В её глазах читалась благодарность за эту маленькую попытку оградить её, смешанная с уверенностью женщины, которая давно научилась стоять за себя сама. — Твоя холодность, когда дело касается оскорблений, — качество, которое я не могу не похвалить, — ответил Аластор, и его улыбка стала теплее, почти приватной. Он слегка повернулся к ней, отсекая Хаска от их беседы. — И, должен признаться, наблюдать за тем, как ты обращаешься с… назовём это «препятствиями», — это отдельное эстетическое удовольствие. Шарлотта покачала головой, но щёки её слегка порозовели от комплимента, скрытого в его словах. — Думаю, хватит обо мне. Ты так и не сказал, что привело тебя сюда в такую погоду. Неужели только жажда… нестандартных напитков? — Она снова указала на его стакан с джином. Аластор задумчиво покрутил бокал в руках, наблюдая, как тают кубики льда. — Порой даже радиоведущим требуется перемена декораций, — уклончиво ответил он. — А наблюдать за дождём из бара куда приятнее, чем из собственной гостиной. К тому же, — его взгляд скользнул по её лицу, — здесь замечательная компания. — И снова лесть. — приподняла бровь Шарлотта, но в её глазах читалось веселье. — Сегодня ты особенно щедр. Может, тебе стоит сменить формат передачи на что-то более… личное? — О, я сомневаюсь, что наша уважаемая публика готова к такому уровню откровенности, дорогая, — он мягко рассмеялся. — Мои слушатели предпочитают, чтобы их развлекали историями о других, а не обо мне. Гораздо безопаснее обсуждать чужие грехи, не так ли? В его голосе прозвучала едва уловимая, знакомая ему одному ирония. Он наблюдал за ней, задаваясь вопросом, уловит ли она двойной смысл в его словах. Сможет ли она когда-нибудь соединить точки между его радио-персоной, этим приятным собеседником в баре и той тёмной фигурой, что наводила ужас на город. — Полагаю, ты прав, — вздохнула Шарлотта, не подозревая ни о чём. — Иногда мне кажется, что весь этот город живёт в тени чужих секретов. И чем громче кто-то говорит, тем больше он скрывает. Она отпила вина, её взгляд затуманился размышлениями. — Знаешь, иногда я завидую Карателю, — неожиданно призналась она, глядя на бордовую жидкость в бокале. — По крайней мере, он не играет в игры. Он… действует. Без масок и условностей. Аластор замер на долю секунды, его пальцы чуть сильнее сжали стакан. Это было что-то новенькое. — Завидовать призраку? — с насмешкой переспросил он, тщательно контролируя свой голос. — Разве не страшно восхищаться кем-то, кого никто не видел? Он ведь может оказаться кем угодно. И, вероятно, не самым лучшим представителем человечества. Шарлотта задумалась на мгновение, затем пожала плечами. — Я им не «восхищаюсь», — глубоко вздохнула девушка, её взгляд стал вдумчивым. Она отставила бокал, скрестив руки на стойке. — Он в моих глазах не монстр, но и героем человека, совершающего самосуд, я назвать не могу. Для восхищения стоит знать человека чуть глубже одного лишь его жизненного аспекта. Она помолчала, её пальцы бессознательно выводили узор на стекле. — И, пусть я уверена, что Каратель состоит в Эдеме, до своего полного вступления в наследство я вряд ли узнаю имена всех… специалистов по устранению проблем, которые состоят в нашем обществе. А соответственно — не смогу составить полное представление о нём. На последней фразе Аластор медленно вскинул бровь. Его лицо, обычно являющее собой маску невозмутимого веселья, на мгновение выразило неподдельное, живое удивление. Он отставил свой стакан, развернувшись к ней всем корпусом. — Почему ты решила, что Каратель состоит в Эдеме? — спросил он заинтересованно. Это был не просто праздный вопрос; ему было искренне любопытно, как она пришла к такому, столь близкому к истине, выводу. Шарлотта взглянула на него с милой, почти хитрой улыбкой, будто делилась безобидной догадкой. — А сколько он уже беспрепятственно выполняет свою «работу»? — задала она риторический вопрос, слегка склонив голову. — И его ещё не поймали. Полиция либо поразительно некомпетентна, что маловероятно, учитывая давление сверху, либо он… невероятно удачлив. Она сделала паузу, давая ему оценить логику. — Так вот, — продолжила она, понизив голос до конфиденциального тона, — он либо страдает маниакальным стремлением к чистоте и убирается после каждого дела с педантичной методичностью, не оставляя ни пылинки… либо он находится под крылом достаточно могущественных людей, чтобы в случае проблем его смогли «вытащить», даже не вовлекая его настоящее имя в дело. А в этом городе, — она многозначительно обвела взглядом бар, — самая большая и надёжная «крыша» — это Эдем. Логично? Аластор замер на секунду, а затем из его груди вырвался низкий, искренний смех — не тот отполированный смех радиоведущего, а настоящий, глубокий и бархатный. Он откинул голову назад, и его глаза сияли чистым, ничем не омраченным весельем. — Дорогая Чарли, — произнес он, все еще смеясь и качая головой, — твоя логика… она одновременно и пугающе точна, и восхитительно проста. Среди всего этого городского шума и тысяч глупых теорий… — Он сделал паузу, смотря на нее с неподдельным восторгом, который тщательно скрывал истинную причину своего веселья. — Только ты могла разложить все по полочкам с такой изящной прямотой. Он снова покачал головой, все еще улыбаясь, и поднял свой стакан в тосте в ее сторону. — Я должен признать, это одна из самых логичных теорий, которые я когда-либо слышал, — сказал он, и в его голосе звучала неподдельная искренность. — Ты заставляешь взглянуть на всю эту… ситуацию… под совершенно новым углом. Возможно, тебе стоит вести собственную детективную рубрику на радио. Рейтинги взлетели бы до небес. Он отпил глоток джина, его взгляд все еще был прикован к ней, полный тепла и скрытого восхищения. Мысленно он ликовал: среди всех идиотов в этом городе, всех тех, кто строил дикие предположения, Шарлотта Магне, не зная абсолютно ничего, подошла так близко к истине, что это было попросту забавно. Ирония ситуации, где девушка только что буквально раскрыла преступника, что сидел рядом с ней и пил джин, не подозревая с кем именно она делится своим предположением, была настолько совершенной, что он едва сдерживал новый приступ смеха. — Но скажи мне, — продолжил он, слегка наклонившись к ней, — если бы твоя теория оказалась верной… это что-то бы изменило для тебя? Твое мнение о нем… или о тех, кто его защищает? Аластор замер, его дыхание на мгновение застряло в горле. Весь мир сузился до пространства между ними, до тихого звона льда в его стакане и мерцающего отблеска света в её карих глазах. Шарлотта задумалась, её взгляд стал глубоким и сосредоточенным, будто она заглядывала в самую суть вещей. Лёгкая тень скользнула по её лицу, но не страха или осуждения, а скорее философского размышления. — Нет? Не знаю, Ал, — наконец произнесла она, и это короткое, почти интимное сокращение его имени, вырывавшееся у неё так редко, но естественно, ударило его с неожиданной силой. Волна тёплого, почти болезненного удовольствия прокатилась по его груди, заставив сердце на мгновение биться чаще. Это было крошечное доказательство доверия, шаг через формальности, и для него, человека, выстроившего вокруг себя неприступную крепость, это значило невероятно много. — В зависимости от того, знаю я этого человека или нет, — продолжила она, её пальцы медленно вращали ножку бокала, заставляя вино колыхаться внутри. — Если после того, как я получу все досье на членов организации, выяснится, что я знаю убийцу… — Она подняла взгляд, и её глаза, тёплые и проницательные, встретились с его более тёмными. Взгляд её был прямым, лишённым страха или притворства. — …то моё отношение к нему будет зависеть уже не только от его деятельности как Карателя, но и от его личности как знакомого мне человека. Она сделала небольшую паузу, давая словам проникнуть в него, в самую суть того, кем он был. — Разделять такие понятия, как мне кажется, глупо, — закончила она, и в её голосе прозвучала тихая, но твёрдая уверенность. — Мы все носим маски, Аластор. У всех нас есть свои тени. Осуждать кого-то только за одну из его граней… это всё равно что судить о книге, прочитав лишь одну страницу. Аластор слушал, не в силах отвести взгляд. В её словах не было ни одобрения, ни прощения. Было нечто гораздо более ценное — понимание. Понимание сложности человеческой натуры, признание того, что добро и зло редко ходят порознь, и что истинная сущность человека — это сплетение всех его поступков, всех его масок, всех его теней. Он сидел в оцепенении, ощущая, как привычный, холодный и расчётливый мир внутри него внезапно потерял чёткие очертания. Он не мог определить, что именно он чувствовал в этот момент. Это была не просто симпатия или интеллектуальная заинтересованность. Это было нечто более глубокое, тревожное и… захватывающее. Уже в который раз юная Магне вызывала у него шквал слишком уж необычных, слишком человечных эмоций, которые он давно считал в себе искоренёнными. В голове, ясно и настойчиво, дёрнулась мысль, от которой кровь чуть отхлынула от лица, а потом прилила с новой силой. Мысль о том, что в целом… было бы неплохо. Неплохо, если бы она, именно она, узнала, кто именно скрывается за прозвищем Каратель. Представить её реакцию — не ужас, не отвращение, а тот самый сложный, аналитический взгляд, полный попытки понять, собрать воедино все пазлы его существа. Увидеть, как в её глазах вспыхнет осознание, как она заново переоценит каждую их встречу, каждую улыбку, каждую философскую беседу. Мысль о том, чтобы быть увиденным ею до конца, без масок и легенд, была одновременно пугающей и пьяняще желанной. Но затем холодный, рациональный голос в его сознании, тот самый, что держал его в живых все эти годы, тут же подал сигнал тревоги. Целесообразность. Насколько это было разумно? Давать Шарлотте, дочери Люцифера Магне, прямой доступ к этой информации, если таковое досье вообще существовало в недрах Эдема? Он всегда предполагал, что старый Магне предпочитает не знать деталей, соблюдая дистанцию от некоторых аспектов его дел. Но Шарлотта… она была иной. Она копала бы глубже. Она задавала бы вопросы. И её моральный компас, пусть и гибкий, был не так предсказуем, как у её отца. Он наблюдал за ней, за тем, как свет играет в её волосах, за сосредоточенной складкой между бровей, и внутренняя борьба разрывала его на части. Одна часть, тёмная и одинокая, жаждала признания, жаждала того, чтобы она увидела его целиком и приняла. Другая, практичная и параноидальная, твердила о неоправданном риске, о потенциальной угрозе всему, что он выстроил. — Ты, должно быть, одна из немногих людей в этом городе, — наконец произнёс он, и его голос прозвучал чуть приглушённо, с лёгкой хрипотцой, — который способен рассматривать серийного убийцу не как монстра из газетной заметки, а как… сложную психологическую загадку. Он отпил глоток джина, давая прохладной горечи прояснить мысли. — Но будь осторожна с такими досье, дорогая, — добавил он, и в его тоне зазвучала не предостерегающая угроза, а почти что искренняя забота. — Некоторые истины, однажды узнанные, не подлежат забвению. Они меняют всё. И не всегда в лучшую сторону. Шарлотта пристально взглянула на Аластора, и в её карих глазах вспыхнуло неподдельное удивление, смешанное с внезапной настороженностью. Его слова прозвучали не как абстрактное философское замечание, а как конкретное, личное предостережение. Глубокое, идущее откуда-то изнутри. Он явно что-то знает. Эта мысль пронзила её сознание с кристальной ясностью. Что-то, чего не знала она, Магне. Эта уверенность зрела в ней с самого начала их странного знакомства. Она уже не раз ловила себя на том, как наблюдает за Аластором и Хаском — за их краткими, почти незаметными переглядываниями у стойки, за обрывками фраз, тонувших в шуме бара. И все эти его размышления о Карателе, хоть и зеркалили её собственные догадки, теперь, в контексте этого странного предостережения, зазвучали иначе. Слишком лично. Слишком… заинтересованно. Чарли всегда предпочитала не лезть не в свои дела. Это было правилом выживания в её мире. А потому она сознательно игнорировала слегка подозрительное поведение радиоведущего, списывая его на эксцентричность публичной личности. Но сейчас она уже не могла отмахнуться от нарастающей горы странностей. Она не могла не отметить изменения в его поведении. К тому же, некоторые изменения касались именно её. Аластор, как она успела узнать за время их общения, был мастером ношения масок. Он крайне редко выказывал хоть какие-то подлинные, человеческие эмоции. Его улыбка была статичной, голос — отполированным инструментом, а манеры — безупречным щитом. Но с ней… с ней он вёл себя странно иначе. Вспомнились слова Хаска, брошенные как-то ворчливо: «Синнер терпеть не может, когда до него дотрагиваются. Лучше к гремучей змее не лезь». Но она помнила те случайные, мимолётные касания — её рука, задевшая его за локоть, когда она проходила мимо; её плечо, ненадолго соприкоснувшееся с его плечом в тесном пространстве бара. Он не отстранялся. Не отодвигался. Не замирал с той ледяной вежливостью, которую он, как она подозревала, использовал бы с любым другим человеком. И эта забота. Радиоведущий редко выказывал её сверх той, что положено проявлять вежливому джентльмену. Но с ней он был до странности внимателен, а теперь ко всему еще добавилось это предостережение… Оно было последней каплей. Оно висело в воздухе между ними, тяжёлое и звенящее, превращая их лёгкий флирт и философские беседы во что-то гораздо более сложное и опасное. Она смотрела на него, и в её глазах читался уже не просто интерес, а зарождающееся осознание, что человек, сидящий напротив, — это лабиринт, в глубине которого скрывается нечто, способное перевернуть всё её представление о нём. И о себе самой. Молчание затянулось: Чарли видела, что радиоведущий погрузился в собственные мысли, а потому решила отвлечь мужчину. — Ты слишком задумчив для простого вечера, — нарушила паузу Шарлотта, лёгкая улыбка тронула уголки её губ. Она отставила бокал, скрестив руки на стойке. — Или городские сумасшедшие всё же интереснее моего общества? Аластор встрепенулся, будто вынырнув из глубины размышлений. Тень серьёзности мгновенно растаяла, сменившись привычной оживлённостью. — Вини моё неисправимое любопытство, — парировал он, слегка разводя руками. — Оно имеет дурную привычку просыпаться в самых неподходящих моментах. Особенно когда рядом кто-то начинает говорить умные вещи. — Умные? — она приподняла бровь, но глаза её смеялись. — Я всего лишь делюсь наблюдениями. Например, что ты сегодня явно нервничаешь. Неужели джин не помогает? — Помогает, — он отхлебнул из стакана, пристально глядя на неё через край. — Но не настолько, чтобы перестать замечать, как ты строишь догадки. Выглядит это… забавно. Напоминает котёнка, пытающегося разгадать механизм заводной мыши. Шарлотта фыркнула, откидывая прядь волос с лица. — Спасибо за сравнение. А я-то думала, что хоть немного напоминаю детектива. — О, ты определённо напоминаешь, — его голос приобрёл шутливый, заговорщицкий оттенок. — Самого опасного типа. Того, что задаёт неудобные вопросы с таким видом, будто интересуется погодой. — А тебе нравятся неудобные вопросы? — она наклонилась чуть ближе, опустив голос. — Только твои, — ответил он без паузы, и в его глазах промелькнула искорка настоящего веселья. — Все остальные я обычно обезвреживаю до того, как они успевают меня достать. — Лестно, — она откинулась на спинку стула, явно довольная собой. — Значит, я в привилегированном положении? — Увы, — он вздохнул с преувеличенной драматичностью. — Придётся смириться. Хотя, — его взгляд скользнул по её лицу, — кажется, ты уже давно об этом догадывалась. Между ними повисла лёгкая, комфортная пауза. Флирт витал в воздухе, но теперь он был приглушённым — как шутка, понятная только двоим. Все тени и намёки остались за скобками, уступив место тёплому, почти интимному взаимопониманию. Шарлотта покачала головой, пряча улыбку в бокале. — Не догадывалась. Просто заметила, что ты разговариваешь со мной иначе, чем с другими. Даже Хаск это видит. — Хаск видит призраков в каждом углу, — отмахнулся Аластор, но не стал отрицать её слова. Его пальцы медленно водили по конденсату на стакане. — Может, дело не во мне, а в тебе? Ты умеешь слушать так, что людям хочется говорить больше, чем следует. — Осторожно, — она прищурилась, — ещё чуть-чуть, и это прозвучит как комплимент. — Никогда, — он притворно возмутился, прикладывая руку к груди. — Я просто констатирую факт. Опасно давать тебе слишком много информации. Вдруг начнёшь собирать из неё паззл? — А разве есть что собирать? — она сделала невинное лицо, но глаза выдавали игривый интерес. — У каждого есть свои скелеты в шкафу, дорогая, — он отпил джин, и его взгляд стал задумчивым, но без прежней тяжести. — Просто у некоторых кости покрасивее. — Ну теперь ты точно меня заинтриговал, — она откинулась на спинку стула, наблюдая, как свет играет в его стакане. — Как думаешь, твои скелеты носят строгие костюмы и ведут радиопередачи? Аластор рассмеялся — тихо, немного пьяно. — Возможно. Но это скучная история. Гораздо интереснее то, почему ты до сих пор не сбежала от этого разговора. — Мне нравятся загадки, — она пожала плечами, и в этом жесте была лёгкая, едва уловимая нежность. — Или просто дождь слишком сильный, чтобы уходить. — Тогда предлагаю тост, — он поднял свой стакан. — За дождь, что порой дарит куда более интересные вечера, чем ясная погода. Шарлотта чокнулась с ним своим бокалом. — За дождь, — повторила она, и в её глазах плеснула тёплая, спокойная волна понимания. Они просидели в почти пустом баре ещё добрый час. Постепенно Шарлотта растаяла, как сахар в горячем чае. Напряжение, сковавшее её плечи после встречи с Фон Элдричами, наконец уступило место лёгкой, приятной истоме. Три бокала вина сделали своё дело — в висках приятно гудело, щёки порозовели, но разум оставался ясным, хотя и окутанным тёплой, мягкой дымкой. В компании Аластора, чьё присутствие действовало на неё странным образом — и возбуждающе, и умиротворяюще, — она чувствовала себя в безопасности, позволив себе это маленькое расслабление. Их беседа текла плавно и неспешно, перескакивая с одной отвлечённой темы на другую, словно ручей, огибающий камни. В какой-то момент речь зашла о музыке. Аластор, отхлёбывая свой второй джин, вдруг оживился, и в его глазах вспыхнула тёплая искорка воспоминания. — Знаешь, я все еще в восторге от того вечера, когда я случайно застал тебя здесь, — произнёс он, и его бархатный голос приобрёл задумчивые нотки. — Спускаюсь сюда, ожидая увидеть привычную картину, а тут… ты за пианино. Поразительно, дорогая! Шарлотта смущённо опустила глаза, пряча зардевшееся лицо за очередным глотком вина. Она бросила короткий, но красноречивый взгляд в сторону Хаска, который, казалось, был поглощён полировкой бокала, но ухо, несомненно, держал востро. — Это всё Хаск и Ниффти, — сказала она, слегка разводя руками, будто открещиваясь от заслуг. — Они устроили настоящий заговор, пока я не сдалась. Настоящие рекрутёры из подпольного кабаре. — В таком случае, я должен их поблагодарить за настойчивость, — пожал плечами Аластор, и в его улыбке появилась та самая, редкая непринуждённость, которая бывала с ним только здесь, в этом подвале, и только в её обществе. Он откинулся на спинку стула, изучая её. — В конце концов, поёшь ты действительно замечательно, дорогая. У тебя есть душа в голосе. Шарлотта тихо усмехнулась, и это был мягкий, счастливый звук. Алкоголь и искренний, лишённый привычной театральности комплимент согрели её изнутри. — Была бы возможность делать это чаще, — выдохнула она, и её улыбка стала немного мечтательной, но в глазах на мгновение мелькнула тень сожаления. Она посмотрела на тёмный силуэт рояля в углу. — Но, знаешь… обязанности, дела отца… Всё это оставляет мало места для простых радостей. В её словах не было упрёка, лишь лёгкая, усталая констатация факта. Но в этой простоте сквозила целая история — история девушки, разрывающейся между долгом и тем, что по-настоящему заставляло её сердце биться чаще. Аластор, сложив руки под подбородком, пристально посмотрел на неё. На его губах играла хитрая, многообещающая улыбка, от которой по спине Шарлотты пробежали мурашки. — А почему бы не сделать это сейчас? — предложил он, его голос прозвучал мягко, но настойчиво. — Между прочим, если я не ошибаюсь, ты обещала мне, что споёшь как-нибудь снова. Воспоминание нахлынуло на Шарлотту с такой силой, что она почувствовала, как жар разливается по её щекам, шее, заливая всё её лицо пунцовым румянцем. Та ночь… Как он, провожая её, с неожиданной нежностью поднёс её пальцы к своим губам. Тёплое прикосновение, бархатный взгляд и тихие слова: «Я лелею надежду ещё раз услышать твоё пение, Чарли.» Тогда это вызвало в ней целую бурю смущённого восторга и трепета. Сейчас она медленно перевела взгляд на радиоведущего и встретилась с его тёплым, карим взглядом. В полумраке бара его лицо, обычно несущее отпечаток театральной яркости, казалось удивительно мягким и… соблазнительным. В нём было что-то от хитрого змея-искусителя из райского сада — обаятельного, опасного и неотразимого. Его хитрые глаза с лёгким, почти невидимым весельем наблюдали, как заливается краской её лицо, а улыбка стала проще, лишившись привычного лоска, и оттого казалась более интимной, предназначенной только для неё. — Ты хочешь, чтобы я спела? — уточнила она, и её собственный голос прозвучал чуть сдавленно от смущения. Она с трудом оторвала взгляд от этого обаятельного мужчины, уставившись на свой почти пустой бокал. — Сейчас? — Если ты не возражаешь, — Аластор провёл рукой по своим уже высохшим, мягко вьющимся волосам, и этот небрежный жест выдавал его собственное, тщательно скрываемое волнение. — Я был бы крайне рад. В его голосе не было ни капли насмешки или требования. Была лишь тёплая, почти просящая интонация, которая растаяла последние остатки её сопротивления. Он не просто хотел услышать песню. Он хотел подарить ей этот момент, вернуть ту лёгкость, что была у неё за пианино, и стать её единственным слушателем. Шарлотта не могла сопротивляться. Его просьба, высказанная таким тоном, его взгляд, полный тёплого ожидания, растопили последние остатки её смущения. Она чувствовала себя немного глупо, немного пьяно и бесконечно очарованной этим моментом. — Что-нибудь особенное? — спросила она, вновь посмотрев на него и уже не отводя взгляда. Её голос дрогнул, но не от страха, а от нахлынувшего волнения. — Есть предпочтения? — Полностью полагаюсь на твой выбор, дорогая, — ответил Аластор, и в его бархатном голосе прозвучала лёгкая, торжествующая нота. Он почуял её капитуляцию, и это наполнило его странным, глубоким удовлетворением. Он откинулся на спинку стула, приготовившись слушать, как полновластный хозяин готовится насладиться приватным представлением. Шарлотта кивнула, словно заключая с собой окончательное соглашение, и поднялась с места. Её каблуки отчётливо и твёрдо стучали по деревянному полу, нарушая тишину пустого зала. Она прошла к небольшой сцене, где стояло старенькое фортепиано, и скользнула на табурет. Положив пальцы на прохладные клавиши, она на мгновение задумалась, закрыв глаза, позволяя музыке найти её саму. И затем на её губах расцвела улыбка — озорная, немного хитрая. Решение было принято. Мелодия, которую она извлекла из инструмента, была простой, мягкой и весёлой. Лёгкие, ритмичные аккорды создавали атмосферу таинственного карнавала. Проиграв короткое вступление, она подняла взгляд и встретилась с глазами своего единственного зрителя. В её собственном взгляде вспыхнули искорки вызова и игривости. И она запела, её голос, немного низкий от выпитого вина, приобрёл бархатистую, томную хрипотцу: I saw you out in the streets again taking chances, Wearing your shark smile and cat eyed glasses: Drinking and dancing — moving in the dark, But don’t forget now darling that I’m also a cat. Она с лёгкой, игривой усмешкой проиграла ещё пару переливчатых нот, её пальцы порхали по клавишам, будто дразня его. А затем, с нарастающей силой, она перешла к припеву, и в её голосе зазвучала уже не просто игра, а обещание, заклинание: I made my decision since you made me feel blue, Now an old gypsy lady’s curse, honey, is on you! Oh honey a gypsy curse, Honey, a gypsy curse, Oh honey a gypsy curse, Oh honey a gypsy curse on you! Она пела, глядя прямо на него, и слова о «проклятии цыганки» звучали не как угроза, а как соблазнительная, опасная игра, в которую она приглашала его сыграть. В полумраке бара, под мягкий аккомпанемент фортепиано, эта песня стала их общим, сокровенным секретом. Аластор слушал, заворожённый. Его обычная, отполированная маска растаяла без следа, уступив место неприкрытому выражению упоения. Эта дерзкая, почти вызывающая улыбка, которую она бросала ему через всё помещение, сам выбор песни — острая, игривая, с налётом мистической угрозы — и то, как её пальцы, лёгкие и уверенные, порхали по клавишам, будто касались не дерева и слоновой кости, а самых потаенных струн его собственной души… Всё это вызывало в нём тёплый, настойчивый прилив чувств, которым он не желал давать имени, но противиться которым был уже не в силах. И когда она перешла к следующему куплету, его захватила не только музыка, но и само её исполнение. An old gypsy lady, She gave me the advice: «There’s no turning back», she said, «so you got to think twice» Шарлотта пропела эти строки с преувеличенной, почти театральной серьёзностью, изображая таинственную предсказательницу. Но затем её голос снова наполнился озорством, когда она вернулась к своей роли: Don’t know if it’s right, but sure it ain’t feel wrong And baby, I gotta say that it’s just too strong И вот настал кульминационный момент. Она откинула голову, и её голос, полный веселой, почти беспечной решимости, выплеснул в тишину бара слова, которые должны были звучать как угроза, но в её устах стали вызовом и приглашением: «He’ll be cursed and tormented, chased by demons and ghosts!» The only thing that I replied was «Oh, at any cost!» То, как она буквально разыграла этот диалог, с такой искренней, весёлой интонацией, с горящими азартом глазами, стало последней каплей. Из груди Аластора вырвался тихий, сдавленный, немного пьяный смешок. Он не смог сдержаться. Это был не его обычный, расчётливый смех, а непроизвольный, идущий из самой глубины, от того потаённого места, куда никто и никогда не допускался. В этот момент, глядя на эту женщину, сидящую за пианино и с такой лёгкостью напевающую о проклятиях, он осознал это с кристальной ясностью: он в восторге от неё. Не просто очарован или заинтригован. А именно в восторге. От её ума, её дерзости, её неожиданной глубины и этой поразительной способности превращать даже мрачноватую балладу о мести в искрящийся, интимный диалог между ними двумя. Исполнив припев, Шарлотта продолжила вести свою озорную, одностороннюю игру, приближаясь к кульминации песни. Её голос, наполненный притворной серьёзностью, которая не могла скрыть весёлого блеска в глазах, зазвучал с новой силой, обращаясь прямо к нему. В этот момент Аластор, больше не в силах оставаться на расстоянии, бесшумно поднялся со своего стула. Его движения были плавными, почти инстинктивными. Он сделал несколько шагов вперёд, приблизившись к сцене, и остановился, оперевшись о край ближайшего столика. Теперь он смотрел на неё снизу вверх, его поза была расслабленной, но всё его внимание было безраздельно отдано ей. В его взгляде читалось не просто слушание, а полное погружение в исполнение, как если бы он ловил каждое слово, каждый оттенок её голоса. You are in big trouble now boy and listen to this: The ritual was sealed with my last kiss Она пропела эти строки, и её пальцы извлекли из фортепиано несколько ритмичных аккордов, подчёркивая «роковую» серьёзность момента. Её взгляд скользнул по Аластору, стоящему в нескольких шагах, и в нём промелькнуло обещание, смешанное с вызовом. Run if you want, you can’t go really far: Maybe struck by a lightening or get hit by a car. Шарлотта произнесла это с такой комичной, театральной зловещностью, что на её губах вновь заплясала улыбка. И затем, завершая песню, она снова вернулась к припеву, но на этот раз её голос приобрёл более глубокое, почти интимное звучание. Она пела уже не просто песню, она обращалась к нему, подводя итог их странной, зарождающейся связи: I’ve made my decision since you made me feel blue: Now an old gypsy lady’s curse, honey, is on you! Oh honey a gypsy curse, Honey, a gypsy curse, Oh honey a gypsy curse, Oh honey a gypsy curse on you! Последние ноты зазвучали и медленно растаяли в воздухе. Шарлотта убрала руки с клавиш и, слегка запыхавшись, подняла взгляд на Аластора. Тишина, последовавшая за музыкой, была густой и звенящей, но совсем не неловкой. Она была наполнена пониманием, электричеством и магией, которую она только что с таким артистизмом вызвала. Девушка заметила пристальный взгляд Аластора, застрявший на ней, и весёлая, немного смущённая усмешка сорвалась с её губ. Она чувствовала, как по её щекам разливается румянец, но на этот раз это было приятное тепло, а не жар смущения. — Ну что, — начала она, всё ещё слегка запыхавшись, её голос звенел в наступившей тишине, — надеюсь, я удовлетворила твой музыкальный аппетит? — вопрос прозвучал шутливо, но в её глазах читалась тень неуверенности, жаждущая его одобрения. Аластор, не отводя от неё взгляда, сделал последний шаг вперёд и с лёгкой, почти церемонной грацией протянул ей раскрытую ладонь, предлагая помощь, чтобы спуститься с небольшого возвышения сцены. — Вполне, дорогая, — ответил он, и его бархатный голос приобрёл низкие, задушевные ноты. — Но, должен признаться, мне было сложно сосредоточиться исключительно на музыке. Слишком много… отвлекающих факторов. — Его пальцы мягко сомкнулись вокруг её руки, когда она приняла его помощь, и он помог ей легко спуститься на пол. Шарлотта оказалась теперь совсем близко к нему, в пределах одного дыхания. Она подняла на него глаза, притворно-огорчённо поджав губы. — Испортила аппетит? — уточнила она, играя с ним, хотя учащённое сердцебиение выдавало её настоящее волнение. — Скорее… разыгрался совсем другой, — сказал Синнер, и его взгляд, тёплый и тяжёлый, скользнул по её лицу, задерживаясь на глазах, на губах, прежде чем снова встретиться с её взглядом. Его ладонь, всё ещё держащая её руку, казалась обжигающе тёплой. Хаск, наблюдавший за их тихим диалогом у сцены, задержал взгляд на том, как рука Аластора, обычно столь отчаянно избегающая контакта, теперь прочно и естественно держала пальцы Шарлотты. Бармен был свидетелем их странного танца вокруг друг друга с самого начала, но это… это было чем-то новым. В позе Аластора не было привычной театральности, а в Шарлотте — прежней настороженности. Была какая-то тихая, почти хрупкая синхронность, которая заставила Хаска нахмуриться, почувствовав себя незваным зрителем на слишком личном спектакле. Он не поднимал головы, даже когда их шаги приблизились и они вернулись к своим местам, унося с собой оставшееся в воздухе напряжение. — И всё же, — продолжил Аластор, его голос вновь приобрёл лёгкую, размышляющую окраску, хотя его пальцы всё ещё помнили тепло её руки, — с твоим талантом ты могла бы стать настоящей певицей, дорогая. — Он сделал довольно крупный глоток из своего стакана, надеясь, что прохладная горечь джина заглушит это необычное чувство в грудной клетке. — Думаю, если бы меня не ждал титул «принцессы гетто», — с лёгким вздохом ответила Шарлотта, глядя на остатки вина в своём бокале, — то я бы с удовольствием работала вместе с Энджелом. Повисла секундная пауза, за которую она успела осознать двусмысленность своей же фразы. Глаза её расширились, а по лицу разлился новый, ещё более яркий румянец. Она метнула взгляд на Аластора и увидела, как его плечи слегка вздрогнули, а на его губах расцвела та самая, хитрая и безжалостная улыбка, предвещающая колкость. Аластор, как инвестор владелицы клуба, где работал Даст, наверняка был в курсе чем именно занимаются многие певцы и певицы помимо исполнения танцев и песен в более приватной атмосфере. — О, — она подняла руку в защитном жесте, её голос стал выше и торопливее, — лучше не комментируй это! Ты и сам прекрасно знаешь, что я имела в виду выступления, а не… не что-то из тёмной стороны работы в «Дворце Мимзи». Аластор мягко рассмеялся, звук был искренне забавляющимся. — Я и не подумал бы истолковать твои слова иначе, — солгал он с ангельской невинностью, но взгляд его глаз говорил совершенно обратное. — Хотя, должен признаться, очень трудно сдержаться, чтобы не пошутить, дорогая. — О, лучше молчи, — фыркнула Шарлотта, но уголки её губ предательски подрагивали, пытаясь сдержать улыбку. В этом и заключалась странная прелесть их общения — он балансировал на грани, дразня её, но никогда не переходя ту черту, за которой начинался бы настоящий дискомфорт. Позади них послышались глухие, но отчётливые шаги по деревянному полу, нарушив их уединённую атмосферу. Аластор, не меняя позы, бросил короткий, оценивающий взгляд через плечо в сторону источника звука. Его улыбка, только что бывшая мягкой и заинтересованной, мгновенно преобразилась, снова став той самой, безупречно отрепетированной маской — чуть более широкой, чуть более яркой и на долю градусов менее искренней. — Рози, дорогая, — произнёс он, обращаясь к Ашер, которая приближалась к их стойке с лёгкой, неспешной грацией, — ты снизошла до нашей скромной компании? Неужто бутик уже закрыт и ты решила оказать нам честь своим обществом? Розалинд подошла вплотную к барной стойке, её проницательный взгляд скользнул от Аластора к Шарлотте, и на её усталом, но ухоженном лице появилась тёплая, хоть и немного озабоченная улыбка. — Хотела проверить, как у вас дела, — сказала она, облокотившись на стойку и обращаясь скорее к Шарлотте, чем к Аластору. — Милая, как ты себя чувствуешь? Когда ты пришла, ты выглядела настолько измученной и бледной, что мне казалось, ты вот-вот рухнешь в обморок. Шарлотта, почувствовавшая себя гораздо лучше после вина, музыки и компании, улыбнулась Рози, и на этот раз её улыбка была более живой и естественной. — Всё в порядке, Рози, честно, — заверила она её, делая небольшой глоток. — Я уже почти в норме. Помогли… — её взгляд на мгновение задержался на Аласторе, — …отвлечься. И безумное количество вина, конечно, тоже сыграло свою роль. Рози перевела взгляд на Синнера, и в её глазах на мгновение мелькнула тень подозрения, будто она пыталась разгадать, что именно скрывается за его безупречной маской и что за «отвлечение» он предложил. Однако она промолчала, лишь слегка нахмурившись. — Главное, что всё хорошо, — с облегчением произнесла она, ласково положив руку на плечо Шарлотты в жесте почти материнской заботы. Затем она взглянула на изящные часики на своём запястье. — Но, дорогая, уже довольно поздно. Дождь немного поутих, но всё ещё льёт. Твой отец, конечно, оставил тебе зонт, но я настоятельно не рекомендую идти по улице в такой час и в такую погоду одной. Может, всё же позвонишь ему и попросишь прислать машину? Прежде чем Шарлотта успела ответить, раздался спокойный, уверенный голос Аластора. — Не беспокойся, дорогая Рози, — сказал он, и его бархатный тон не оставлял места для возражений. Он сидел с невозмутимым видом, слегка покачивая своим почти пустым стаканом. — Если мисс Магне всё же предпочтёт прогуляться, чтобы окончательно прочистить голову, то я с величайшим удовольствием составлю ей компанию и лично сопровожу до самого порога. Ты же не сомневаешься, что я доведу её в целости и сохранности? — Он закончил фразу с лёгким, почти неуловимым вызовом в голосе, обращённым скорее к Рози, чем к Шарлотте. Чарли слегка склонила голову набок, и в её карих глазах, всё ещё подёрнутых лёгкой дымкой вина, вспыхнул немой вопрос. Она смотрела на Аластора с лёгким недоумением и заботой, будто спрашивая: «Ты уверен? Тебе не нужно этого делать». Её брови чуть приподнялись, а губы тронуло едва заметное движение. Аластор поймал её взгляд. Он не изменился в лице, не улыбнулся, но его глаза, тёплые и спокойные, на мгновение встретились с её взглядом, передавая безмолвный, но совершенно чёткий ответ: «Всё в порядке. Я хочу этого». Это длилось всего долю секунды, но Шарлотта всё поняла, и её собственное выражение лица смягчилось, уступая место тихой благодарности. — Ни в коем случае не сомневаюсь в твоей галантности, дорогой, — ответила Рози, её голос прозвучал сладко, но с лёгкой, колющей иронией. — Но прежде чем вы уйдёте, не забудь забрать свою одежду. Она немного подсохла на вешалке, но всё ещё довольно влажная. Женщина оценивающе пробежалась глазами по его безупречному, идеально сидящему чёрному костюму, и на её губах появилась довольная, почти хитрая улыбка. — К тому же, я уверена, что тебе вполне подошёл этот костюм. Не так ли? — Она сделала паузу, давая ему оценить качество работы. — Сидит будто влитой. Аластор чуть откинулся на спинку барного стула, изобразив преувеличенную задумчивость. Он перевёл взгляд с Рози на свой собственный рукав, как бы впервые замечая, что на нём надето. — И ты, конечно же, из чистого великодушия предлагаешь мне его забрать? — он с лёгкой, понимающей усмешкой пожал плечами. — Полагаю, у меня не то чтобы есть большой выбор, раз моя собственная одежда не высохла, а ты так… старательно навязываешь мне этот конкретный комплект. — Он тебе идёт, дорогой, — довольно парировала Ашер, скрестив руки на груди. — Подчёркивает… солидность. Но, конечно, — добавила она, и её голос приобрёл деловой тон, — я не отдам его тебе за просто так. Даже со скидкой для друга. Аластор рассмеялся — низко и искренне. Этот звук был лишён его обычной радио-полировки и звучал по-домашнему. — Конечно, дорогая Рози, — сказал он, качая головой. — Как и всегда. Ни ты, ни я ничего не делаем просто так, из альтруизма. Это было ясно как день с самого первого момента нашего знакомства. Напиши счёт, я его обязательно оплачу. В конце концов, за комфорт и стиль, спасшие меня от простуды, стоит заплатить. Шарлотта наблюдала за этим диалогом, прикрыв рот рукой, чтобы скрыть весёлую улыбку, играющую на её губах. Её взгляд перебегал с одного на другого. Аластор Синнер с его отполированным коварством и Розалинд Ашер с её материнской, но железной хваткой — они были идеальным дружеским дуэтом, двумя сторонами одной медали, понимающими правила игры без лишних слов. И в этом странном, почти семейном ритуале торга и подтрунивания было что-то невероятно уютное и живое. — Правды ради, Рози права, — сказала Шарлотта, делая последний, маленький глоток вина и ставя окончательно пустой бокал на стойку. Её голос прозвучал задумчиво и чуть рассеянно, будто она делилась сокровенным наблюдением, не предназначенным для чужих ушей. — Этот костюм тебе действительно к лицу. Мысленно же она бы добавила гораздо больше. Голос в голове шептал, что в целом, любой костюм на Аласторе сидел бы идеально. Его фигура — высокая, стройная, с почти хищной грацией — была создана для безупречно скроенных линий и дорогих тканей. Но именно в этом, полностью чёрном ансамбле, он выглядел особенно… завершённым. Цвет поглощал свет, делая его силуэт более резким и таинственным, подчёркивая загорелость кожи и яркость той самой, неизменной улыбки. Он казался воплощением ночи — красивым, бездонным и оттого несущим в себе лёгкий, щекочущий нервы оттенок опасности. Это была опасность, от которой не хотелось бежать, а наоборот — хотелось подойти ближе, чтобы разглядеть её источник. Её слова повисли в воздухе, простые и в то же время многозначительные. В них не было ни кокетства, ни подобострастия, лишь констатация факта, которую она посчитала нужным озвучить. Но для Аластора, чьё восприятие было настроено на малейшие нюансы, они прозвучали как тихий, но безошибочный аккорд признания. Он не ответил, лишь слегка склонил голову в её сторону, и на мгновение его взгляд, обычно такой аналитический и контролируемый, смягчился, утратив часть своей привычной остроты. — Ты слишком добра, дорогая, — наконец произнёс он, и его голос прозвучал на пол-тона ниже, почти интимно. — Но я не могу не согласиться с выбором мадам Ашер. Чёрный… обладает свойством скрывать множество грехов. Или, по крайней мере, не привлекать к ним излишнего внимания. Он слегка поправил манжет, и его пальцы, длинные и ухоженные, на мгновение задержались на тёмной ткани. — Хотя, должен признаться, — продолжил он, и его взгляд снова скользнул по её лицу, — твоё одобрение для этой вещи куда ценнее, чем она сама. Возможно, мне стоит всерьёз подумать о том, чтобы оставить его у себя. Рози, наблюдавшая за этим молчаливым диалогом, фыркнула, но в её глазах читалось понимание. Она видела, как изменилась атмосфера между ними, и, кажется, даже одобряла это. — Ну, раз уж леди вынесла свой вердикт, — сказала она, разворачиваясь, чтобы идти за его вещами, — то, пожалуй, сделаю тебе специальную цену. Только не привыкай к таким скидкам, Синнер. Моё великодушие имеет свой предел. Аластор не ответил, его внимание было всё ещё приковано к Шарлотте. В воздухе витало невысказанное понимание, что этот костюм теперь будет не просто одеждой, а напоминанием. Напоминанием о её взгляде, о тихом комплименте и о том, как впервые за долгое время чьё-то мнение о нём действительно что-то значило. Каблуки Рози отстукивали по дереву, пока она поднималась в бутик. Аластор медленно поднялся со стула. Его движения были плавными, но в них чувствовалась скрытая энергия, будто крупный хищник, неспешно поднимающийся после отдыха. — Готовы к прогулке, мисс Магне? — спросил он, его голос звучал ровно и вежливо. Шарлотта кивнула, собирая свою сумочку. — Да, думаю, пора. Она направилась к лестнице первой, её шаги были немного неуверенными после выпитого вина. Этот момент и ждал Хаск. Пока Шарлотта скрылась на лестнице, он резким движением поставил бокал на стойку. — Синнер, — его голос прозвучал низко и хрипло, без обычной отстранённости. Аластор остановился, но не обернулся, давая бармену закончить. — Тронешь её — убью, — слова прозвучали просто и без эмоций, но в них была железная уверенность. — Помни чья она дочь. Аластор медленно повернулся. Его улыбка не исчезла, но стала холодной и неподвижной, как ледяная маска. — Какие трогательные слова заботы о благополучии нашей общей знакомой, — произнёс он с лёгкой насмешкой. — Но твои тревоги напрасны, о чем я тебе уже говорил. У меня нет никаких планов на мисс Магне. Она… интересный собеседник. Хаск фыркнул, его лицо исказилось в гримасе неверия. — Не верю я твоим «интересным собеседникам». Помни, босс: она не просто девчонка с улицы. Она под защитой. — Помню-помню, — Аластор кивнул с преувеличенной серьёзностью, разворачиваясь к лестнице. — Теперь, если позволишь, джентльмен не должен заставлять даму ждать. Он поднялся наверх, оставив Хаска в подвале с его угрозами и плохо скрываемой тревогой. Бармен с силой швырнул тряпку в раковину — он сказал всё, что мог, но в душе понимал: с Аластором Синнером никакие предупреждения не работали. Можно было только надеяться, что на этот раз радиоведущий говорил правду. Аластор был честен — настолько, насколько это вообще было для него возможно. Мысль о том, чтобы причинить физический вред Шарлотте, даже не мелькнула на горизонте его сознания. Она не была мишенью, не была «проектом», не входила в тот длинный список имен, что он мысленно вычеркивал одним и тем же изящным, методичным движением. Нет, она занимала в его внутренней классификации совершенно иную, доселе несуществовавшую категорию. Но он солгал. Солгал, когда назвал её просто «интересным собеседником». Это было слишком мелко, слишком поверхностно для того, что он начал ощущать. За эти недели, за эти вечера в баре и случайные встречи, Шарлотта Магне перестала быть для него просто «экземпляром» — любопытным, но в конечном счёте временным увлечением, вроде редкой бабочки, которую можно изучить и отпустить. Нет, она оказалась сложным, многослойным существом, чей ум работал с той же холодной, беспристрастной логикой, что и его собственный, но при этом в её глазах жило что-то, что он в себе давно похоронил, — способность к чему-то, отдалённо напоминающему искреннюю привязанность. С ней ему не было скучно. Более того — он жаждал этих разговоров, этого тихого, взаимного изучения, этой странной игры, где они оба балансировали на грани правды и намёков. Было бы чудовищным, вопиющим упущением, актом чистейшей глупости — лишать себя такой компании. Она была как редчайшая книга на забытом языке, которую он только начал переводить, и каждая новая глава открывала перед ним всё более захватывающие перспективы. И, что возможно самое ироничное, его собственный, выстроенный годами этический кодекс — тот самый, что направлял руку Карателя, — строго-настрого запрещал ему даже рассматривать её как потенциальную цель. Она не была грешницей. Она не была тем сором, что требовалось убрать с улиц Нового Орлеана. Напротив, в её холодной рассудительности, в её готовности видеть мир без розовых очков, была та самая, редкая чистота, которую он, в своих искривлённых представлениях, мог бы даже назвать добродетелью. Причинять ей вред? Это было бы не просто преступлением. Это было бы кощунством. Нарушением высшего, им же самим установленного порядка. Так что, поднимаясь по лестнице вслед за ней, Аластор нёс в себе странную смесь правды и лжи. Правду о её неприкосновенности. И ложь — самую себе — о том, что его интерес к ней оставался просто интеллектуальным. Где-то в глубине, под слоями цинизма и расчёта, уже тлела искра чего-то большего, чего-то такого, чего он не испытывал никогда и к кому бы то ни было. И это пугало его куда больше, чем любые угрозы Хаска.

***

Путь до дома Шарлотты оказался неспешной прогулкой сквозь ночной, омытый дождём город. Они шли, как и прежде, легко и непринуждённо болтая, но сама атмосфера между ними преобразилась. Улицы, пустынные и сияющие мокрым асфальтом под редкими фонарями, стали для них продолжением уютного подвала бара — таким же интимным пространством, принадлежащим только им двоим. Аластор, облачённый в свой новый, безупречно чёрный костюм и накинутый поверх плащ, казался живым воплощением ночи. В одной руке он держал аккуратную бумажную сумку от Рози со своей просушенной, но всё ещё влажной одеждой, в другой — элегантный тёмный зонт, который Люцифер Магне с отцовской заботой оставил для дочери. Зонт был раскрыт, создавая над ними обоими небольшой личный шатёр, укрывающий от редких, но настойчивых капель, всё ещё падающих с неба. Шарлотта, одетая в бордовое пальто, шла рядом, её пальцы покоились на сгибе его локтя, доверяя ему направление. Остатки винного опьянения окончательно покинули её, унося с собой и следы усталости и раздражения. Теперь её ум был ясен, а взгляд — чистым и спокойным. Она смотрела на освещённые витрины, на отражения в лужах, и на своего спутника, и чувствовала необъяснимое, глубокое умиротворение. Аластор и сам довольно быстро трезвел. Прохладный ночной воздух и физическая активность выветрили джин из крови. Но та странная, пьянящая лёгкость, что поселилась у него в груди, никуда не делась. Он уже чётко связывал её с присутствием Шарлотты. Это было ощущение, отличное от адреналиновой эйфории после «работы» и от холодного удовлетворения от хорошо проведённого эфира. Оно было… тёплым. И, что самое тревожное, приятным. Их разговор тек плавно, касаясь самых разных тем — от абсурдных городских слухов до философских размышлений, которые так легко давались им обоим. Он шутил, и она смеялась — тихим, искренним смехом, который, казалось, звенел громче колокольчиков в ночной тишине. Он ловил себя на том, что говорит больше, чем обычно, что делится какими-то мелкими, незначительными наблюдениями, просто чтобы продлить этот момент, чтобы снова услышать её ответ. Они были двумя тёмными силуэтами под одним зонтом, их шаги отстукивали синхронный ритм по мокрому тротуару. И для Аластора, всегда осознававшего каждую свою маску и каждую произнесённую фразу, эта прогулка стала одним из самых подлинных и странно безмятежных моментов в его жизни. Он нёс сумку с одеждой и зонт, а в груди нёс новое, незнакомое чувство, с которым ещё не знал, что делать, но и отпускать которое уже не хотел. Добравшись до уже знакомого Аластору небольшого, но уютного дома в спальном районе, они поднялись по нескольким ступеням на крытую веранду. Ночь вокруг была тихой, нарушаемой лишь мерным шорохом дождя по листве и далёким гулом города. Аластор встряхнул зонт, рассыпав по сторонам сверкающие капли, и собрался его сложить. — Постой, — тихо, но настойчиво прервала его действия Чарли. Она уже отпустила его локоть и стояла, повернувшись к нему. Её лицо, освещённое мягким светом уличного фонаря, казалось особенно бледным и решительным. — У тебя же нет своего зонта. — Не страшно, думаю, — отозвался Синнер с лёгким, отстранённым пожатием плеч, как будто речь шла о сущей безделице. Он продолжил механическое движение, складывая трость. — Дождь уже почти стих. Дойду быстро, так что не сильно намокну. Но его руку, лежавшую на ручке зонта, вдруг накрыла её ладонь. Небольшая, бледная, но тёплая и удивительно твёрдая в своём намерении. Её прикосновение было как внезапный тихий электрический разряд, остановивший его. — Ал, — мягко, почти шёпотом произнесла девушка, и это простое, сокращённое имя, вырвавшееся у неё с такой естественностью, в сочетании с её касанием снова вызвало в нём мгновенную, почти головокружительную волну удовлетворения. Это было больше, чем просто физический контакт; это было похоже на короткое замыкание в той стене, что он всегда возводил между собой и другими. Он замер и поднял на неё взгляд, оторвав его от тёмной ткани зонта. Её карие глаза смотрели на него серьёзно, без тени кокетства, лишь с искренней, неподдельной заботой. — Я серьёзно, — повторила она, слегка сжимая его пальцы. — Оставь зонт себе. Пожалуйста. В её голосе не было просьбы. Это была простая, ясная констатация факта, за которой стояла твёрдая воля. Она не просто предлагала — она хотела, чтобы он был в безопасности и сухости на обратном пути. И для Аластора, чья жизнь была построена на расчёте, контроле и полном отсутствии подобных бескорыстных жестов, эта просьба прозвучала оглушительнее любого пистолетного выстрела. Он смотрел на неё, на её открытое, озабоченное лицо, и чувствовал, как последние остатки его защитных барьеров под этим взглядом и прикосновением тихо осыпаются в прах. — Как скажешь, дорогая, — сдался он, и его голос прозвучал мягко, почти смиреннно. Взгляд его, прежде игривый и аналитический, внезапно потеплел, стал глубже, а зрачки расширились, поглощая свет и делая его карие глаза почти черными в ночной темноте. В них читалось не просто согласие, а нечто большее — тихое, безоговорочное принятие её воли. Шарлотта улыбнулась, ощущая лёгкую победу. Она убрала свою руку с его пальцев, боясь переступить невидимую грань и вызвать у него тот самый дискомфорт, о котором так часто говорил Хаск. Сделав небольшой шаг назад, она создала между ними почтительную дистанцию, но атмосфера при этом стала только плотнее. — Спасибо, что снова проводил меня, — сказала она, и её слова повисли в тёплом, влажном воздухе. — Ещё немного, и я, кажется, начну привыкать к этому. Аластор улыбнулся чуть шире, и на этот раз в его улыбке не было ни капли привычной театральности. — Всегда к твоим услугам, Чарли, — ответил он, и в этих простых словах прозвучала не просто вежливость, а нечто, похожее на обет. Повисла недолгая, немного неловкая пауза. Оба понимали, что пора прощаться, но ни один не хотел становиться инициатором этого конца. Обычные формальности казались сейчас слишком мелкими, слишком невыразительными для того, что витало между ними. — Аластор, — наконец прервала молчание Шарлотта. Она явно что-то обдумывала, и её взгляд, полный лёгкой неуверенности, снова встретился с его взглядом. — Я могу кое-что сделать? — В зависимости от того, что именно, Чарли, — с лёгкой, ободряющей усмешкой ответил он, давая ей понять, что дверь открыта. Шарлотта не стала ничего объяснять словами. Вместо этого она сделала довольно медленный, почти нерешительный шаг вперёд, сокращая расстояние между ними. Она двигалась осторожно, давая ему возможность отстраниться, отпрянуть. Но Аластор не двинулся с места. Он стоял, затаив дыхание, его взгляд был прикован к её лицу, изучал каждую черту, каждую тень, отбрасываемую ресницами в тусклом свете. — Доброй ночи, Аластор, — тихо прошептала Магне и, мягко поднявшись на носки, коснулась его щеки тёплым, мимолётным, но невероятно нежным поцелуем. Это прикосновение длилось всего мгновение, но время вокруг словно остановилось. Он почувствовал тепло её губ, лёгкое дуновение её дыхания на своей коже и тот слабый, цветочный аромат, что уже стал для него синонимом её присутствия. И в этот миг Аластор Синнер, человек, построивший свою жизнь на контроле и отстранённости, понял, что никакие стены не смогут защитить его от этого. Он не дрогнул. Не отпрянул. Казалось, он даже перестал дышать. Мир сузился до точки соприкосновения её тёплых губ с его кожей — точки, которая жгла сильнее любого ожога и приносила облегчение. Когда она опустилась на пятки и отступила на шаг, в воздухе повисло звенящее молчание, полное невысказанных вопросов. Её щёки заливал румянец, но взгляд был твёрдым, будто она не сомневалась в своём поступке. Аластор медленно выдохнул. Его рука, всё ещё сжимавшая ручку зонта, разжалась. Он не прикоснулся к тому месту, где осталось эхо её поцелуя, — это было бы слишком очевидно, слишком по-человечески. — Доброй ночи, Чарли, — наконец произнёс он, и его голос прозвучал чуть хрипло, утратив привычную полировку. В нём слышалась не насмешка, не бархатная любезность, а нечто новое — тихое, глубокое признание. Он не стал добавлять ничего лишнего. Ни намёков, ни колкостей. Просто стоял и смотрел на неё, позволяя ей видеть, что её поступок не вызвал отторжения. Затем он тепло улыбнулся ей на прощание, повернулся и сошёл с крыльца в ночь. Дождь уже почти прекратился, оставив после себя лишь влажный блеск на асфальте. Он не оглянулся, чувствуя её взгляд на своей спине. Ему нужно было остаться одному, чтобы разобраться в урагане, который всего один нежный поцелуй вызвал в душе, десятилетиями хранившей ледяное спокойствие.

***

Войдя в дом и повернув ключ в замке с тихим, но оглушительно громким в тишине щелчком, Шарлотта прислонилась спиной к прохладной поверхности двери. Только сейчас, в безопасности своего пространства, она позволила себе осознать всю полноту случившегося. По её телу пробежала лёгкая, но отчётливая дрожь — не от холода, а от выброса адреналина, что сладкой и острой волной накатил на неё с опозданием. Сердце колотилось где-то в горле, бешеным, неровным ритмом, словно пытаясь вырваться из груди. Его стук отдавался в висках, заглушая тишину дома. Ноги внезапно стали ватными и непослушными. Она с трудом удерживала равновесие, скользя по дереву пола к центру прихожей. Казалось, будто всё тело, только что бывшее собранным и контролируемым, теперь отказывалось подчиняться, растворяясь в этом странном, головокружительном состоянии. Но самым ярким ощущением был жар. Горячая волна смущения, стыда, растерянности и чего-то ещё, бесконечно более сложного, заливала её с головы до ног. Щёки пылали таким огнём, что ей показалось, будто они вот-вот оставят отпечаток на прохладной древесине двери. Этот жар раскалял кожу, пульсировал в крови и снова делал мир вокруг мутным и нечётким, будто она выпила не три бокала вина, а всю бутылку разом. Мысли путались, не желая выстраиваться в логическую цепочку. Она зажмурилась, пытаясь унять дрожь в коленях и бешеный стук сердца. Перед глазами стояло его лицо — не удивлённое, не отстранённое, а… принявшее. Его тёплый, расширенный взгляд и тот тихий, хриплый отзвук её имени на его губах. И снова, как навязчивый повтор, она ощущала мимолётное, но обжигающее прикосновение своих губ к его щеке. «Что я наделала?» — пронеслось в голове, но паники не было. Был лишь оглушительный гул в ушах и это пьянящее, пугающее, совершенно новое чувство, от которого ноги становились ватными, а мир терял привычные очертания.

***

Дождь окончательно стих, когда Синнер уже подходил к своему дому. Последние капли тихо звенели, скатываясь с листьев деревьев на пустынных тротуарах. Он опустил зонт, и его пальцы автоматически сложили тёмную ткань, а затем он поднял голову, рассматривая ночное небо. Тяжёлые, насыщенные влагой тучи медленно, нехотя расступались, открывая клочки тёмно-бархатного неба, усеянного редкими, холодными бриллиантами звёзд. В голове его царила непривычная пустота. Ни единой мысли — лишь густая, оглушительная тишина, опустившаяся подобно бархатному занавесу. Сначала она была давящей, непривычной для ума, постоянно занятого расчётами, планами, музыкой слов и шумами города. Но постепенно, по мере того как он стоял неподвижно, эта тишина начала становиться до жути приятной. Она была подобна чистому, холодному воздуху после удушливого смрада. Но долго это состояние не продлилось. Тишину разорвало, как бумагу. Внезапно, без всякого перехода, его сознание заполнило одно-единственное, яркое и острое воспоминание: мимолётное, обжигающее тепло на его щеке. Призрачное, но до боли реальное ощущение её губ. И за ним, как эхо, настойчиво и ритмично, в такт его собственному сердцебиению, зазвучало её имя. Шарлотта Магне. Чарли. Аластор глубоко вздохнул, и его грудь с трудом расширилась, будто воздух стал густым и тяжёлым. Он прикрыл глаза на мгновение, пытаясь вернуть себе контроль. Нужно было успокоиться — слишком неспокойно, слишком громко колотилось сердце, отказываясь подчиняться его воле. Он прислушался к этому чувству. Что это? Страх? Нет, не холодная дрожь опасности. Тревога? Не совсем, не то смутное предчувствие беды. Это был чистый, концентрированный адреналин, пьянящий и острый. И чем-то, чему-то глубокому и тёмному внутри него, это отдалённо напоминало тот всплеск, что он испытывал в самые важные моменты своей «работы», когда жизнь уходила под его руками. Та же интенсивность, та же власть над моментом. Но на этот раз источником был не акт разрушения, а… прикосновение. Дорогая Шарлотта Магне, — пронеслось в его голове, и он открыл глаза. Улыбка, этот вечный, заученный щит, наконец спала с его лица полностью, обнажив неприкрытую, усталую серьезность. — Что же ты со мной сделала? Он не злился. Наоборот, странное, тёплое удовлетворение разливалось по его жилам, смешиваясь с адреналином, создавая головокружительный, почти невыносимый коктейль. Ему было до одури хорошо, так, как не было очень, очень давно. Однако тревога, как назойливый комар, не покидала его. Эта женщина… она вызывала слишком много эмоций. Слишком большой, почти болезненный интерес. Она вскрывала его защитные слои с пугающей лёгкостью, одним лишь взглядом, одной фразой, одним нежным поступком. Было непривычно. Было опасно. Было неотвратимо. Дойдя до своего дома, Аластор механически поднялся по лестнице на второй этаж. Движения его были отточенными, но лишёнными обычной энергии. В спальне он сбросил с себя новый чёрный костюм, словно снимая доспехи, и переоделся в мягкие, тёмные домашние брюки и просторную рубашку. Ткань была прохладной и невесомой, но она не могла заглушить то жаркое воспоминание, что прилипло к его коже. Подойдя к зеркалу в ванной, он снял очки и отложил их в сторону. Без стёкл, его лицо казалось обнажённым, уязвимым. Он внимательно изучал своё отражение — острые черты, влажные от ночной прохлады волосы, и особенно свои глаза. В них не было ни привычной насмешки, ни расчётливого блеска. Была лишь глубокая, задумчивая тишина. Сердце уже успокоилось, его ритм вернулся к своему обычному, ровному и контролируемому стуку. Но теперь, в этой тишине, он с удивлением осознал, что… скучает по тому хаосу. Ему хотелось снова ощутить это дикое, необузданное биение в груди, этот сбой в его безупречной системе. Хотелось… ещё. Мысль пронеслась ясно и чётко, лишённая всяких намёков и двусмысленностей. Всего один поцелуй. Он отвернулся от зеркала, словно не в силах больше выдерживать собственный взгляд, и прошёл обратно в спальню. Его тело опустилось на матрас с непривычной тяжестью, пружины тихо вздохнули под его весом. Он лёг на спину и закинул руку на лоб, прикрыв глаза. В темноте под его веками снова вспыхнуло её лицо — близкое, решительное, с тёплым румянцем на щеках. И тогда из его груди вырвался тихий, сдавленный смешок. Он не был ни злым, ни циничным. Это был смех полного поражения, признания собственной нелепости. Как глупо, — прошептало его сознание, но в нём не было ни капли сожаления. — Но как же хочется… ещё раз ощутить это прикосновение. Он лежал в темноте, и призрачное тепло на его щеке казалось единственной реальной вещью в этом мире. И Аластор Синнер, человек, державший в страхе весь город, понимал, что был побеждён чем-то куда более простым и пугающим, чем любое оружие.