Глава 7 - Сделка

Запах свежемолотого кофе, густой и соблазнительный, приятно щекотал ноздри, соблазняя заказать уже третью чашку за первую половину дня. Удержаться от такого маленького удовольствия в пасмурный день было практически невозможно. Кофейня «The Blue Note» на Бурбон-стрит была одним из тех редких мест, где царила спокойная, почти медитативная атмосфера, идеально подходящая для того, чтобы побыть наедине со своими мыслями или быстро перекусить, когда не было ни времени, ни желания готовить обед дома. Именно таким днём и была эта пятница. Весь прошлый вечер Аластор проспал, едва переступив порог дома после эфира на радиостанции, так что времени на готовку у него не осталось. Глубинная, костная усталость всё ещё не отпускала его — прямое следствие бессонной ночи в среду, которую он провёл в бесплодных попытках отогнать навязчивые мысли и непривычные чувства, будто отмахиваясь от роя ос. — Американо, будьте любезны, — отстранённо произнёс Аластор, когда к его столику приблизилась тень официантки. Он даже не поднял взгляда, продолжая наблюдать за пасмурным, промытым дождём небом за окном. Ливень, начавшийся в среду, лил почти без перерывов и стих лишь к этому пятничному обеду, оставив после себя сырую, серебристую дымку. — Это ты что ли? — послышался резковатый женский голос, выдернув его из созерцательного ступора. Аластор медленно оторвался от изучения городского пейзажа и перевёл взгляд на официантку. Перед ним стояла Вагата Анхель — та самая подруга Шарлотты, с которой он столкнулся около недели назад во «Дворце Мимзи», когда они с Чарли пришли навестить Энджела. На мгновение он испытал лёгкое удивление, но тут же вспомнил обронённое тогда Шарлоттой замечание о том, что её подруга работает здесь. Вэгги смотрела на него с нескрываемым удивлением, смешанным с лёгкой, но отчётливой настороженностью. Её тёмные глаза изучали его с головы до ног, будто пытаясь разгадать загадку. Синнер с самого начала не вызвал у неё симпатии: что-то в его безупречных манерах, в этой неизменной улыбке и слишком уж отполированном голосе казалось ей неестественным, подозрительным. И это при том, что он тогда не сказал ей ни слова, а с Шарлоттой вёл себя подчёркнуто вежливо и приятно. Но Вэгги доверяла своей интуиции, а её интуиция шептала, что с этим типом что-то не так. — Мисс Анхель, — поздоровался с девушкой Синнер. Его голос был гладким, как отполированное стекло, а статичная улыбка на лице не дрогнула ни на миллиметр. Однако взгляд его карих глаз, в их прошлую встречу скрывавшийся за игривым блеском, сейчас был холодным и безжизненным, словно озёрный лёд в глухую зиму. — Рад вас видеть вновь. Я совсем забыл, что Чарли упоминала о том, что вы здесь работаете. Вэгги нахмурилась, и её пальцы сжали край блокнота так, что костяшки побелели. Это фамильярное «Чарли», вылетевшее из уст этого конкретного парня, прозвучало для неё странно неприятно, почти как осквернение. Всё в нём казалось выверенным до неестественности: застывшая маска улыбки, идеальная дикция, плавные жесты. Он производил впечатление не живого человека, а сложного, бездушного механизма, запрограммированного на имитацию вежливости. К этой фальши добавлялось и острое раздражение от того, что Лотти ни словом не обмолвилась о таком знакомстве, что было для нее нехарактерно. — Ты здесь первый раз? — резко спросила она, нарочно используя «ты», чтобы подчеркнуть своё пренебрежение и вывести его из равновесия. Аластор не прореагировал на грубое обращение. Казалось, Вэгги говорила с манекеном — ни один мускул не дрогнул на его лице. — Я очень редко захожу в заведения на этой улице, кроме как по делам к мисс Мимзи, так что в этом месте я впервые, — откликнулся радиоведущий, его голос оставался ровным и безразличным. Он и правда предпочитал избегать Бурбон-стрит без крайней необходимости, держась подальше от «Дворца Мимзи» и его окрестностей в своё свободное время. Однако сегодня ближайший к радиостанции кафетерий был забит до отказа, а отведённые на обед тридцать минут позволяли совершить небольшую прогулку. Вэгги недовольно поморщилась, и Аластор ощутил холодную, безразличную волну удовлетворения: неприязнь была взаимной, но проявлялась она по-разному. Синнер отлично видел, что Вагату раздражает его невозмутимая вежливость и, вероятно, его неизменная улыбка — в этом не было ничего нового. За свою жизнь он сталкивался с десятками людей, которых один лишь вид его улыбки доводил до бешенства. Это зрелище всегда его забавляло. — Если вы закончили с вашим маленьким допросом, — продолжил он, сохраняя нарочито вежливую, почти издевательскую интонацию и намеренно растягивая слова, — могу ли я всё же заказать американо, дорогуша? Он добился желаемого. На смуглом лице Вагаты ярко вспыхнула тень раздражения, которое она, как сотрудник, не могла высказать клиенту вслух. Её губы плотно сжались, а в глазах на мгновение сверкнули настоящие молнии. Коротко, почти агрессивно кивнув, Анхель развернулась и ушла, наконец оставив его в одиночестве. И как Чарли может водить дружбу с кем-то вроде этой вспыльчивой юной леди? — с лёгким презрением промелькнуло у него в голове. И тут же он мысленно выругался. Эта мысль, эта оценка подруги Шарлотты, была не просто случайной. Она была… личной. А всё, что было связано с Шарлоттой, с недавнего времени неумолимо становилось для него личным. И это осознание было куда неприятнее, чем любая грубость со стороны Вэгги Анхель. Как только в его сознании всплывало имя младшей Магне, его тут же накрывало плотной, почти осязаемой волной воспоминаний о том вечере среды. Перед его внутренним взором вставала её дерзкая, озорная ухмылка, когда она пела ему эту вызывающую песенку, её хрупкие, но удивительно сильные пальцы, порхающие по клавишам фортепиано, и то самое, обжигающее прикосновение её тёплых, мягких губ к его щеке. Призрачное ощущение до сих пор жило на его коже, словно шрам, который не болит, но постоянно напоминает о себе. Аластор тихо, почти беззвучно хмыкнул, глядя в окно на промокшие улицы. У него зародилась абсурдная, но навязчивая мысль: он, должно быть, попал под какой-то гипноз, а имя «Шарлотта» стало тем самым кодовым словом, которое вводило его в это странное, тревожное состояние транса, где логика отступала перед наваждением. Всю ночь со среды на четверг он провёл без единой минуты сна, ворочаясь в постели и пытаясь с холодной, аналитической ясностью разобрать по косточкам всё произошедшее. Он снова и снова прокручивал в голове каждый момент, каждую секунду, прислушиваясь к эху тех ощущений — к бешеному стуку собственного сердца, к головокружительной слабости в коленях, к этому пьянящему коктейлю из адреналина и чего-то ещё, безымянного и тёплого. В голову лезли навязчивые, почти унизительные мысли о том, как же ему отчаянно хотелось снова ощутить этот хаос, этот сбой в системе, вызванный одним-единственным, мимолётным прикосновением. К рассвету четверга он, измученный и раздражённый, смог кое-как, на живую нитку, сшить для себя убедительное оправдание. Во всём, разумеется, был виноват алкоголь — её вино и его джин. И усталость. Да, определённо, накопленная усталость. Опрокинув в себя утром двойную, а то и тройную дозу кофеина, он с жаром убедил себя, что это проходящее помутнение, временный сбой в его всегда холодном и расчётливом рассудке. Всё должно было скоро вернуться в норму. Но эти хрупкие, искусственно возведённые баррикады рассудка шатались и грозились рухнуть при одной лишь мимолётной мысли о Чарли. Её образ, её имя действовали на него с силой тротиловой шашки, взрывая хлипкие укрепления его самообладания. Это начинало его по-настоящему беспокоить, а потому он всеми силами старался абстрагироваться, загнать эти мысли в самый тёмный и дальний угол сознания и запереть их там. Мысленный поток был грубо прерван резким стуком фарфоровой чашки о столик. Американо, тёмный и дымящийся, стоял перед ним. Вэгги, поставив его с такой силой, что напиток едва не расплескался, бросила на него ещё один откровенно хмурый, осуждающий взгляд и, не сказав ни слова, развернулась и засеменила обратно к стойке. Аластор закатил глаза, ощущая прилив привычного, холодного раздражения. Слишком уж вспыльчивая особа, — с лёгким презрением подумал он, отхлёбывая глоток горького кофе, но даже его вкус не смог полностью перебить привкус навязчивых воспоминаний. Есть особо не хотелось, а потому даже при сильном желании позлить подругу Шарлотты просто ради забавы, он решил перебиться лишь кофе. Приготовлен напиток был явно так себе — горьковатый, с неприятным привкусом пережжённых зёрен. Вероятно, это была халтурная работа самой Анхель, сделанная специально, чтобы позлить его. Но кофе, пусть и откровенно посредственный, был терпимым. Аластор сделал ещё несколько глотков, больше из необходимости взбодриться, чем из удовольствия. Он неспешно расправился с напитком, оставив на дне чашки тёмную гущу, и, достав из внутреннего кармана пиджака аккуратный кожаный бумажник, положил на столик купюру — ровно столько, чтобы покрыть стоимость заказа, без чаевых. Мелкая месть за мелкую пакость. Поднявшись, он накинул плащ и покинул кафетерий, не удостоив взглядом ни само заведение, ни его вспыльчивую сотрудницу. Подойдя ко входу в здание радиостанции, Синнер на мгновение задержался. Он проверил время на простеньких, но аккуратных наручных часах, поправил очки на переносице и, достав из металлического портсигара сигарету, зажал её между пальцев. Привычный щелчок зажигалки, короткое шипение подожжённого табака, глубокий вдох и медленный выдох — стало легче. Дым, горький и смолистый, заполнил лёгкие, на мгновение затмив собой все посторонние мысли. Он откинул голову назад, выпуская струйку дыма в прохладный воздух. Бросив взгляд на одно из открытых окон на втором этаже, он прислушался. Из офиса доносились приглушённые крики и тихая, фоново играющая музыка, которая сейчас заполняла эфир в его отсутствие. Голос, резавший воздух повышенной, истеричной интонацией, принадлежал Тому Тренчу. Тот, судя по всему, говорил по телефону. — Ты когда-нибудь уже заткнёшься? — орал Том, и его голос звенел от бессильной ярости. — Если так хочешь — сама сюда приди и спрашивай! Да пошла ты к хуям собачим, шлюха психованная! От формулировок сворачивались уши. Аластор, конечно, не был ханжой, да и довольно тесно общался с Хаском, который ругался хуже сапожника, однако эта нескончаемая, грязная брань, лишённая даже намёка на остроумие, вызывала в нём глухое, брезгливое отвращение. Это было уродливо. Том в последние дни был крайне нервным и раздражительным — мистер Таллис, владелец радиостанции, после короткого, но убедительного разговора с Аластором, поменял ему сценариста, как того и хотел ведущий. Аргументы в виде немного понизившегося рейтинга и откровенно слабого чернового варианта сценария на прошлый понедельник стали отличным толчком для моментальной кадровой перестановки. Теперь тексты для эфира Аластора писал Джеймс — приятный и довольно оптимистичный брюнет, который старался соответствовать своей новой должности. Писал он в разы лучше Тренча, его тексты были острее, стилистически вывереннее, и он часто просил Синнера дать обратную связь по черновикам, считаясь с его мнением. Хороший мальчишка с отличным писательским навыком и правильным отношением к работе. Том же был понижен до написания исключительно новостных блоков — скучной, рутинной работы, лишённой всякого творческого начала. Его лицо, когда ему сообщили эту новость, было настолько забавно — искажённое смесью ярости и унижения, — что Синнер потом, у себя в кабинете, ещё долго хохотал в голос и с трудом успокаивался, чтобы в последующем эфире не проскальзывали злорадные смешки. Наблюдать за падением того, кто возомнил себя незаменимым, доставляло ему особое, чистое удовольствие. Он сделал ещё одну затяжку, с наслаждением наблюдая, как Том за окном в ярости швырнул телефонную трубку. Докурив сигарету до самого фильтра, Аластор раздавил окурок под каблуком лакированного ботинка и, сделав последний выдох, выпустил струйку дыма в сырой воздух. Он поднялся на станцию, снял плащ и аккуратно повесил его на вешалку в прихожей, приводя себя в безупречный вид перед возвращением в эфир. — Как обед, Синнер? — послышался знакомый голос. Джоуи, звукорежиссёр, стоял в дверном проёме, прислонившись к косяку. Видимо, он всё это время наблюдал за истерикой Тренча, потому что на его лице застыла ехидная усмешка. — Кафетерий был забит под завязку — пришлось немного прогуляться, — отозвался Аластор, поправляя манжеты. — У вас тут в моё отсутствие, я слышу, было весело? Джоуи коротко хмыкнул и обернулся в сторону, где несколько минут назад бушевал Тренч. — Спектакль — то что надо. Трагедия в исполнении Тома больше смахивает на дешёвую комедию. Знаешь, с кем он так орал? — Джоуи понизил голос, хотя в коридоре никого не было. Аластор изящно выгнул одну бровь, выражая вежливое любопытство. — Киллджой, — бросил звуковик, и в его голосе прозвучало смесь раздражения и насмешки. — Она очень настойчиво требует встречи именно с тобой. Хочет выцарапать эксклюзивное интервью у самого «Радио Демона». Кэтти Киллджой была живым воплощением жёлтой прессы. Она писала посредственные, часто откровенно идиотские и лживые статейки о ком попало, не гнушаясь самыми грязными и унизительными методами. Она охотилась за Аластором уже несколько месяцев, но Синнер отказывался даже говорить с ней по телефону, не то что давать интервью. Её настойчивость была сродни зуду — неприятной, но неопасной. — Мисс Киллджой, судя по всему, крайне амбициозна в своём желании заполучить сенсацию, — с холодной иронией заметил радиоведущий. — Что ж, терпение — добродетель. Быть может, однажды она научится писать что-нибудь менее желтушное, и я снизойду до диалога. — Она скорее тебя похитит и будет пытать раскалёнными утюгами, пока ты не согласишься, — весело парировал Джоуи. — Удачи ей попробовать, — Аластор мягко усмехнулся, но в его глазах не было и тени веселья. — Я, как и ранее, не намерен вести диалог с людьми, для которых правда — всего лишь досадная помеха на пути к хлёсткому заголовку. Пусть тратит своё время впустую. Джоуи усмехнулся, всем своим видом показывая, что полностью принимает и одобряет позицию ведущего. Он кивнул, отходя от дверного проёма. — Эфир через пять минут, — предупредил он привычным, деловым тоном, прежде чем скрыться в направлении своей аппаратной. Аластор кивком подтвердил, что всё понял, и направился в свой застеклённый кабинет — звуконепроницаемую будку, откуда его голос летел в эфир. Войдя внутрь, он снял пиджак и с привычной аккуратностью повесил его на спинку своего кожаного кресла. Теперь он остался в коричневом жилете, безупречно сидящем на нём, и белой рубашке с неизменным галстуком-бабочкой. Воздух в кабинете был прохладным и неподвижным, пахло озоном от аппаратуры и лёгким ароматом его собственного дорогого одеколона. Заняв своё рабочее место, Синнер взял в руки свежий сценарий, который Джеймс, судя по всему, подготовил прямо перед его возвращением. Он пробежался по тексту быстрым, натренированным взглядом: короткие перебивки на музыку, повторное озвучивание новостей и погоды, небольшая пауза на ответы на письма слушателей — всё как обычно, чётко и структурированно. Но его взгляд приковал первый же заголовок в новостной сводке. Имя жертвы — Патрик Ходж. И упоминание Карателя. Аластор чуть шире улыбнулся, уголки его губ поползли вверх в том самом, знакомом слушателям выражении. Он перечитывал текст, выписанный в сценарий из утренних газет, его ум уже работал, прикидывая, какие именно комментарии, какие интонации можно будет вставить в этот раз. Какую тень беспокойства, какую ноту ложной скорби или, возможно, намёк на одобрение? Это была его любимая часть — игра с публикой, тонкое направление их мыслей прямо из этой стеклянной коробочки. Ровно через пять минут Джоуи поймал его взгляд через стекло и отдалённо махнул ему рукой, сигнализируя, что эфир вот-вот начнётся. Аластор сделал последний, глубокий вдох, надел наушники, поправил микрофон перед собой и снова принялся за работу. Его лицо озарила сияющая и безжизненная улыбка, а голос, когда он заговорил, приобрёл свой фирменный, бархатный и проникающий в самое сознание тембр. — И снова здравствуйте, дорогие друзья. Это ваш ведущий, Аластор Синнер, и вы слушаете волны нашей скромной станции… — начал он, и мир за стеклом исчез, уступив место магии эфира и тщательно выверенному спектаклю. — Надеюсь, вы не заскучали в моё отсутствие. Мы продолжаем наш эфир! В Новом Орлеане три часа дня, температура шестьдесят два и шесть градуса по Фаренгейту. Сегодня довольно пасмурно и к вечеру нас ждет очередной дождь, дамы и господа, так что настоятельно рекомендую вам прихватить с собой зонт! А теперь, прежде чем мы перейдем к дневной программе, вспомним утренние новости. Я крайне надеюсь, что наши дорогие слушатели по вечерам проводят время у себя дома, а не на сквозняке сомнительных переулков, где, если верить утренним газетам, вновь орудует наш городской санитар. Он сделал театральную паузу, но не долгую — ровно такую, чтобы подчеркнуть следующую фразу. — Да-да, вы не ослышались. Мистер Патрик Ходж, чья репутация, мягко говоря, оставляла желать лучшего, решил, видимо, что вечность в компании бетонной стены — куда более привлекательная перспектива, чем возможное знакомство с тюремным бытом! — Лёгкий, почти музыкальный смешок. — Что ж, каждый сам выбирает свой путь к просветлению. Хотя, должен заметить, методы нашего таинственного моралиста, которого Новый Орлеан окрестил громким именем Каратель становится всё театральнее. Уверен, скоро мы услышим о вышитых крестиком предупреждениях. Аластор перелистнул страницу сценария, его пальцы скользнули по следующему пункту. — Но оставим мрачные темы полицейским протоколам и тем, кто находит в них нездоровое вдохновение. — Его голос стал чуть светлее, игривее. — Гораздо приятнее поговорить о вещах, что действительно греют душу… Так прошли следующие два часа. Эфир был безупречным механизмом, где каждый поворот темы, каждая шутка и каждый намёк были отточены до блеска. Когда красная лампочка «В эфире» наконец погасла, Аластор с привычной методичностью привёл в порядок своё рабочее место: поправил микрофон, сложил листы сценария в аккуратную стопку, снял наушники и повесил их на специальную подставку. Захватив с вешалки пиджак, он покинул застеклённое помещение, вновь став просто сотрудником радиостанции, а не «Радио Демоном». — Мистер Синнер! — его окликнул молодой голос, когда Аластор уже попрощался с Джоуи в аппаратной и накидывал пиджак на плечи. Это был Джеймс, его новый сценарист. Тот стоял, слегка нервно переминаясь с ноги на ногу, и держал в руках тонкую картонную папку. — Я подготовил черновик для утреннего эфира в понедельник, — почтительно произнёс Джеймс, протягивая папку. — Не могли бы вы взглянуть на него, когда будет удобно? Аластор вежливо, почти галантно принял папку из рук сценариста. Его пальцы легко сомкнулись на картоне. — Замечательно, Джеймс. Я ценю твоё усердие. Не возражаешь, если я возьму его с собой? Обещаю изучить его с должным вниманием. — Конечно, сэр! — лицо Джеймса озарила облегчённая улыбка. — Это как раз ваша копия. Позвоните мне завтра, если что, чтобы я успел внести правки до воскресной редактуры. Кивнув, Синнер положил папку со сценарием в свою кожаную сумку, пожелал коллеге хороших выходных и наконец покинул радиостанцию. На улице, как и обещали синоптики, снова моросило. Мелкий, назойливый дождик затянул небо серой пеленой. Благо, в этот раз Аластор прихватил с собой зонт. Тот самый тёмный, элегантный зонт, который ему оставила Чарли в прошлую среду. Щёлкнув механизмом, он раскрыл его над головой, и ткань с тихим шелестом натянулась на спицы. Идя в сторону бутика Рози, Аластор с удивлением и досадой ловил себя на не свойственном ему чувстве — смеси нервозности и щекочущего, почти юношеского трепета. Под зонтом, который был вещественным напоминанием о ней, эти чувства обострялись. Вдруг она там? — пронеслось в голове, навязчиво и глупо. — Может, получится её увидеть вновь? Он не совсем представлял, как пройдёт их вероятная встреча. Будет ли Чарли нервничать? Покраснеет ли, встретившись с ним взглядом, вспомнив свой спонтанный поступок? А что скажет он сам? Какие слова найдутся у него, мастера импровизации и отточенных фраз, для такой простой и такой сложной ситуации? Эти эмоции, с такой лёгкостью одолевавшие его обычно холодный и расчётливый разум, заставляли его всерьез размышлять о будущем, вызывая сомнения и беспокойство. Он анализировал возможные сценарии, как шахматную партию, но противник в лице Шарлотты Магне был слишком непредсказуем. Поймав себя на подобных бесплодных размышлениях, Синнер мысленно, но с ожесточением, выругался. Он снова проклинал всю эту ситуацию, в которую отчасти сам себя и поставил, позволив кому-то так близко подойти к своим границам. И тут же, словно в ответ, вспомнились низкие, хриплые слова Хаска, брошенные ему на прощание в подвале бара: «Тронешь её — убью». На его губах, скрытых от посторонних глаз под сенью зонта, появилась усмешка. Острая, язвительная и полная чёрного юмора. О, Хаск не знал. Он не знал главного. Радиоведущий тихо усмехнулся, глядя на мокрый асфальт перед собой. Он не то чтобы нарушил своё негласное обещание не трогать дочь Эдема — он ведь и правда не собирался причинять ей физический вред. Его намерения, какими бы смутными они ни были, лежали в совершенно иной плоскости. Но вряд ли угрюмый бармен, строя свою угрозу, предполагал, что Аластор всё же «тронул» тот самый запретный плод. Вернее… это Шарлотта Магне «тронула» его. И каким способом! Одним нежным, мимолётным поцелуем в щёку она взломала его защиту куда эффективнее, чем любое оружие. И теперь он нёс с собой её зонт и её образ в голове, направляясь туда, где мог снова её увидеть, — боясь, и желая этого одновременно.

***

К трём часам дня Шарлотта Магне, вопреки собственному желанию, оказалась на Бурбон-стрит. Пасмурные, серые дни, когда небо нависало низко и тяжело, обычно вызывали у неё жуткую, почти физическую сонливость и глухую меланхолию. В такие дни её единственным стремлением было закутаться в мягкий плед, устроиться у камина с книгой и не высовывать носа на улицу. Однако новый, официальный статус полноправной наследницы и члена общества «Эдем» вынуждал будущую главу криминальной империи закрыть глаза на личные предпочтения. Долг был долгом, и уютная постель должна была подождать. Оказавшись у внушительной, слегка пошловатой вывески «Дворец Мимзи», Шарлотта тяжело, почти безнадёжно вздохнула. Воздух был влажным и холодным, пропитанным запахом мокрого асфальта и сладковатым, приторным ароматом из соседней кондитерской. Отец позвонил ей прошлым вечером, и его голос, обычно заботливый и спокойный, звучал деловито и неоспоримо. Он сообщил, что утвердил для неё ещё несколько обязательных встреч с ключевыми членами подпольного общества. Нужно было лично получить все отчёты о нелегальных поставках алкоголя, заглянуть в глаза людям, чьи имена до этого она видела лишь в бухгалтерских отчётах, установить контакт. Среди запланированных визитов была уже знакомая и даже приятная ей Розалинд Ашер, некий загадочный мистер Рид, и… мисс Мимзи Моринг. К последней она как раз и направлялась, и эта «аудиенция» была самой неприятной в списке. Сама мысль о необходимости вести светские, но полные скрытых угроз переговоры с владелицей этого заведения вызывала у Чарли тошнотворное чувство тяжести в животе. С ней хотелось расправиться быстро, как с горьким лекарством. К тому же, Магне тайно надеялась застать на работе Энджела — его безумная, но искренняя энергия могла бы стать глотком свежего воздуха в этом удушливом коконе обязанностей. Подойдя ко входу, она уже мысленно готовилась к неизбежному противостоянию с тучным вышибалой, который в прошлый раз с явной неохотой пропускал её и Вэгги в заведение. Но на этот раз всё было иначе. Охранник, заметив её приближение, не выказал ни удивления, ни сопротивления. Его взгляд скользнул по её строгому, деловому костюму, по её собранному, холодному выражению лица — тому, которое так контрастировало с её обычной мягкостью, — и он молча, почти почтительно, отступил в сторону, пропуская её внутрь. Прежде чем она успела что-то сказать, он глухо произнёс, глядя куда-то мимо неё: — Мисс Магне, второй этаж, третья дверь слева. Он знал. Он знал, кто она, и зачем она здесь. Это осознание стало для Шарлотты первым, осязаемым доказательством того, что её жизнь изменилась безвозвратно. Она была не просто Чарли, подругой, зашедшей навестить приятеля. Теперь она была Магне. Наследницей. И дверь в «Дворец Мимзи» открывалась перед ней без единого слова. Мерный, отчётливый стук её каблуков по кафельному полу разносился эхом по пустынному холлу первого этажа, приковывая к младшей Магне взгляды немногочисленных сотрудников, застигнутых врасплох в дневной, дремотной тишине заведения. Одетая в чёрное, как и обычно, но на сей раз в строгий, безупречно скроенный деловой костюм, с лицом, которое в состоянии холодного, сосредоточенного покоя приобретало резкие, почти отчуждённые черты, она казалась иным человеком. Шарлотта прошла мимо пустой, тёмной сцены, где днём царила лишь призрачная тишина, и поднялась по широкой лестнице, её прямая спина и твёрдый шаг говорили о цели визита громче любых слов. Второй этаж «Дворца Мимзи» мало чем отличался от первого в своей показной, несколько удушающей роскоши, пусть и относился к месту, куда обычные посетители не допускались. Однако здесь, судя по более домашнему, хоть и безвкусно-насыщенному интерьеру, располагалось личное жилище самой Мимзи Моринг. Шарлотте было невдомёк, как можно добровольно жить на работе — для неё это было сродни нескончаемой пытке в аду, однако, видимо, владелица «Дворца» была иного мнения. Каждый сантиметр пространства кричал о её эпатажности и тяге к блеску: то тут, то там стояли массивные золотые канделябры, пыльный антиквариат соседствовал с безделушками кричащих расцветок, а огромное количество безвкусных нагромождений создавало ощущение лавки старьёвщика, сошедшего с ума. И пусть всё это было дорогой, даже непозволительной для времён кризиса роскошью, это место становилось живым воплощением фразы «не у каждого, кто владеет деньгами, есть вкус и стиль». Пройдя по коридору к указанной охранником третьей двери в левом крыле, Шарлотта, собравшись с духом, трижды, чётко и твёрдо, постучала костяшками пальцев в дерево. Из-за двери послышалась суетливое копошение, затем довольно громкий, шаркающий стук каблуками, который быстро приближался к двери. Сам звук, тяжёлый и низкий, сразу наводил на мысль о невысоком и полном телосложении хозяйки. Дверь рывком отворилась. В дверном проёме, словно яркая, эксцентричная кукла, появилась Мимзи Моринг. Она была где-то на две головы ниже Шарлотты, и всё в ней, как и при их прошлой, мимолётной встрече, кричало о статусе, высокомерии и отчаянной попытке выглядеть молодо. Её лицо, покрытое толстым слоем яркого театрального макияжа, больше напоминавшего застывшую штукатурку, растянулось в лицемерной, слащавой улыбке при виде дочери Эдема. — Ах, сладкая моя! Это ты! — воскликнула Моринг сиплым, простуженным голосом, бесцеремонно хватая Шарлотту за руку выше локтя и с силой втягивая её внутрь. Её пальцы, унизанные перстнями, были удивительно цепкими. — Заходи, заходи, не стесняйся! Шарлотта, подавив вздох раздражения, переступила порог. Помещение, судя по всему, было личным кабинетом, но больше напоминало театральную гримёрку после урагана. Широкий, вычурный письменный стол из тёмного дуба был завален бумагами, бутылками с алкоголем и коробками от косметики. К нему притулилось нелепое, огромное кресло яркого фиолетового цвета, кричаще не сочетавшееся ни с чем вокруг. Повсюду, на спинках стульев, на торшерах, даже на канделябрах, были разбросаны пёстрые боа из перьев и сверкающие пайетками платья. Один взгляд — и становилось ясно: здесь царил хаос, возведённый в абсолют, управляемый прихотями его эксцентричной хозяйки. — Добрый день, мисс Моринг, — поздоровалась Шарлотта, её голос прозвучал ровно и вежливо, но в нём слышалась сталь. Она мягко, но настойчиво попыталась высвободить свою руку из цепких, украшенных перстнями пальцев женщины. — Ах, полночи церемонии, куколка! Зови меня просто Мимзи, — отмахнулась та, наконец разжав хватку и с театральным вздохом плюхнувшись в своё фиолетовое кресло. Оно жалобно заскрипело под её весом. — Может, хочешь чего-нибудь? Вина? А у меня есть отличный ликёр, один джентльмен из Франции привёз… Шарлотта плавно опустилась на стул по другую сторону стола, изящно сложив ногу на ногу. Её движения были выверенными и спокойными. — Благодарю за предложение, но я пока воздержусь, — она вежливо покачала головой, собрав руки на коленях. — Сейчас ещё день, а у нас, я полагаю, есть несколько вопросов, которые стоит обсудить. — Ох, сразу к делу? — Мимзи фыркнула, и её накрашенные губы искривились в чём-то среднем между улыбкой и гримасой. — Ну что ж, хозяин — барин. Если ты не возражаешь, я уж себе чего-нибудь налью. Не могу думать на трезвую голову. С этими словами она с шумом наклонилась, скрывшись под столом, откуда послышался звон стекла и невнятное бормотание. Через мгновение она вынырнула, с торжествующим видом водружая на стол почти пустую бутылку с дорогой, но пыльной этикеткой. Не глядя, она налила остатки коньяка в стоявшую на столе же рюмку с засохшим следом от прежнего напитка, а затем с той же бесцеремонностью достала длинную, тонкую сигарету и коробок спичек. — Ты куришь, куколка? — сипло спросила Моринг, чиркая спичкой и делая глубокую затяжку. Дым был едким и густым. Шарлотта, чувствуя, как противный запах заполняет пространство, сделала над собой усилие, чтобы не сморщиться. — Стараюсь не усердствовать, — соврала она, сохраняя бесстрастное выражение лица. Она с первого взгляда опознала в сигаретах Мимзи дешёвый, некачественный табак, от которого у неё тут же запершило бы в горле. Мимзи лишь пожала пухлыми плечами и с наслаждением выпустила струйку дыма носом, словно маленький дракон. — Итак, — протянула она, опрокидывая в себя коньяк одним махом и с силой ставя рюмку на стол. Она сложила руки на животе, продолжая держать сигарету между пальцами, и уставилась на Шарлотту с преувеличенным, сладким любопытством. — Значит, ты теперь у нас большая шишка, да? Полностью заменяешь папочку в нашем славном Новом Орлеане? — Она прищурилась. — Должно быть, для такой милой, хрупкой головушки это непростая задачка. Справишься, куколка? Сохраняя на лице маску холодной, почти отстранённой вежливости, Чарли старалась не принимать близко к сердцу ни уничижительную манеру общения Мимзи, ни ядовитый подтекст её слов. Она чувствовала себя так, будто отбивалась от назойливых мух — не опасных, но раздражающих до зубного скрежета. — После моего официального вступления в дела семьи, я действительно стала полномочным представителем господина Магне в этом городе, — согласилась она, её голос звучал ровно и бесстрастно, будто она зачитывала заранее подготовленное заявление. — Так что, с этого момента, именно я являюсь официальным лицом Эдема в Новом Орлеане. Все вопросы, касающиеся наших общих дел, будут проходить через меня. Моринг противно, по-вороньи хихикнула, и дым вырвался у неё из ноздрей мутными клубами. — Какие манеры! Какая выдержка! — она с преувеличенным восхищением покачала головой, и её серьги-люстры закачались. — Все эти «господин Магне», церемонные приветствия, даже твои… извинения, что ли, в прошлую нашу встречу, когда ты вломилась ко мне с той своей вспыльчивой подружкой… — Мимзи снова сделала глубокую затяжку и прищурилась, её взгляд, острый и оценивающий, упёрся в Шарлотту. Она медленно обводила её с головы до ног, словно разглядывала диковинный экспонат в музее восковых фигур. — Надо было мне сразу догадаться, что ты у нас не простая девица. Голубых кровей, что называется. — Она язвительно усмехнулась. — Странно только, что такая… воспитанная куколка, водит дружбу с кем-то вроде нашего Энджи. Уж больно разные вы птички. Он — сорванец с переулков, а ты… — она многозначительно повела бровью, — ты явно из другой оперы. В её словах сквозило не просто любопытство, а намерение уколоть, найти слабое место, продемонстрировать, что она видит несоответствие и намерена им воспользоваться. Шарлотта пропустила и эту манипуляцию мимо ушей, словно отряхивая с плеча назойливую мошку. Годы общения с Севиафаном и его ядовитой сестрой Хелсой научили её главному: на такие уколы нельзя реагировать. Любая ответная реакция — оправдание, гнев, даже холодное парирование — была бы воспринята как слабость и лишь разожгла бы аппетит манипулятора. А цель её визита была абсолютно иной, и она не собиралась позволять Мимзи увести разговор в сторону дешёвых психологических игр. Её лицо осталось невозмутимым, словно высеченным из мрамора. Она не моргнула, не изменила позы, лишь её пальцы, лежащие на коленях, чуть сильнее сцепились друг с другом. — Насколько мне известно, вы должны передать мне некоторые документы, мисс Моринг, — произнесла она, и её голос прозвучал чётко и бесстрастно, как удар метронома, отсекающий всё лишнее. — Отчёты о поставках за последний квартал, если я не ошибаюсь. — Она сделала крошечную, почти вежливую паузу, но в её интонации не было ни капли извинения. — Признаться честно, у меня не то чтобы много времени, чтобы насладиться вашей… компанией. Так что я была бы вам признательна, если бы мы не стали затягивать с формальностями. В её словах не было грубости, лишь холодная, неоспоримая деловитость. Она давала понять, что разговор о её личной жизни окончен, а флирт и псевдоматеринские нотки Мимзи не работают. Они были здесь по бизнесу. И Шарлотта, как представитель «Эдема», намеревалась этот бизнес вести. Мимзи замерла на секунду, её накрашенные брови поползли вверх. Слащавая улыбка не спала с её лица, но в глазах промелькнула искорка досады. Её попытка копаться в личном провалилась с треском. — Ах, документики! — воскликнула она с преувеличенной лёгкостью, разворачиваясь в кресле так, что оно снова жалобно заскрипело. — Конечно, куколка, конечно! Всё для нового лица «Эдема». — Она с силой затушила сигарету в переполненной пепельнице, словно давя вместе с ней и своё раздражение. Она потянулась к одной из многочисленных полок, уставленных безделушками, и сняла оттуда потрёпанную картонную папку. — Вот, всё как полагается, — Мимзи шлёпнула папку на стол между ними, поднимая облачко пыли. — Все накладные, все отчёты. Уж не знаю, зачем тебе это всё вдалбливать в свою хорошенькую головку, но приказ есть приказ. Шарлотта молча приняла из рук Мимзи потрёпанную папку. Пальцы женщины на мгновение задержались, будто нехотя отпуская документы, но Магне уже отстранилась, открыв обложку на коленях. Первые несколько страниц она пробежала взглядом быстро — стандартные накладные, списки поставок. Всё казалось в порядке. Но затем её взгляд упал на итоговые финансовые отчёты. Цифры, аккуратно выведенные в графах, на секунду застыли перед её глазами, прежде чем мозг обработал информацию. Внутри всё похолодело. Она прекрасно помнила эти цифры. Проверяла их буквально вчера вечером, сверяя с отчётами из домашнего сейфа отца. Сумма ежеквартальной выручки от нелегальных поставок спиртного в «Дворец Мимзи» в отчётах Люцифера была одной. А здесь, в документах, которые она держала в руках, она была другой. Меньшей. Значительно меньшей. Разница была слишком велика, чтобы списать её на ошибку или «естественную убыль». Это была целенаправленная, наглая кража. Шарлотта медленно подняла взгляд на Мимзи. Женщина с невинным видом затягивалась своей отвратительной сигаретой, но в её глазах, маленьких и блестящих, как у грызуна, читалась настороженность. — Мисс Моринг, — голос Шарлотты был тихим, но в нём зазвенела сталь. Она закрыла папку, положив её на стол с таким видом, будто это была не бумага, а улика. — У меня возникли некоторые вопросы по отчётам. — Вопросы, куколка? — Мимзи фыркнула, выпуская дым. — Какие могут быть вопросы? Всё аккуратно подсчитано, каждая бутылочка. — Именно это меня и смущает, — Шарлотта не отводила взгляда. Её поза оставалась собранной, но внутри всё сжалось в тугой, холодный узел. Это было её первое настоящее испытание. Первая попытка кого-то обмануть её, пользуясь, как все вероятно думали, её неопытностью. — Видите ли, у меня на руках есть… дубликаты отчётов из главного офиса. И цифры в них, — она слегка постучала пальцем по папке, — несколько отличаются от тех, что вы мне предоставили. И, должна сказать, не в вашу пользу. Значительно. Она не уточняла, насколько именно. Пусть Мимзи сама попытается угадать масштаб её осведомлённости. Пусть попотеет. Лицо Мимзи на мгновение исказилось. Сладкая маска сползла, обнажив под ней раздражение и страх. Она быстро затушила сигарету, будто ей внезапно стало не до курения. — О, эти старые бумаги! — она замахала руками, её голос стал громче и пронзительнее. — Там же вечная путаница! Мой бухгалтер, старый олух, вечно всё путает в цифрах! Я же говорила Люциферу, что нужно нанять кого-то помоложе… — Бухгалтер? — Шарлотта мягко перебила её, подняв одну бровь. Её тон был вежливым, но безжалостным. — Я полагала, вы лично контролируете все финансовые потоки, мисс Моринг. Разве не так? Или «Дворец» уже настолько крупное предприятие, что вы доверяете такие суммы наёмному лицу, которое… путается в цифрах? Она смотрела на Мимзи, и в её карих глазах, обычно таких тёплых, теперь не было ничего, кроме холодного, аналитического спокойствия. Она не обвиняла. Она констатировала факт. И этот факт висел в воздухе между ними, тяжёлый и неоспоримый, как приговор. Шарлотта краем глаза заострила внимание на количестве пустых бутылок, беспорядочно стоящих в углу кабинета и торчащих из-под стола — дорогих, тех самых марок, что поставлял «Эдем». Картина складывалась мгновенно и была удручающе очевидной. У владелицы заведения были явные, неумеренные проблемы с алкоголем. И тут же, как озарение, в голову полезла простая, циничная мысль: убытки «Эдем» несёт не из-за хитрого бухгалтера или рыночных колебаний. А лишь потому, что кто-то слишком жадно и бесконтрольно опустошает свежие поставки, не удосуживаясь за них заплатить. Несмотря на то, что её впервые так нагло и бесхитростно пытались обмануть, Шарлотта не растерялась. Напротив, внутри всё застыло в ясном, ледяном гневе. На её бесстрастном лице появилась лёгкая, едва заметная усмешка. Но не добрая и не весёлая. Она была опасной. — И это я ещё не говорю о том, — продолжила она, её голос приобрёл новые, ядовитые обертоны, — что вам следовало бы заранее отчитываться «Эдему» о том, кто именно занимает должность главного бухгалтера в вашем заведении. Если такой человек, конечно, вообще существует. Она сделала театральную паузу, давая словам впитаться. — «Эдем», мисс Моринг, — произнесла она, и каждое слово падало, как камень, — это не придорожное кафе, где продают бенье и прощают пару украденных пирожков. — Шарлотта чуть подалась вперёд через стол, её плечи напряглись, а взгляд теперь впился в Мимзи с такой интенсивностью, что та невольно откинулась в кресле. — А господин Магне и я — не милые пекари, которых можно безнаказанно обманывать, прикрываясь выдуманными стариками-бухгалтерами. Она не повышала голос. Она не нуждалась в этом. Её тихая, сконцентрированная ярость и абсолютная уверенность в своей правоте давили сильнее любого крика. Она смотрела на Мимзи, и в этом взгляде было всё: разоблачение, презрение и безмолвный вопрос: «И что ты теперь будешь делать, лгунья?» Повисла тяжёлая, звенящая тишина, нарушаемая лишь учащённым дыханием Мимзи. Та отводила взгляд, её пальцы нервно теребили подол платья. Сладкая маска окончательно сползла, обнажив испуг и растерянность. — Я… я не… — начала она запинаться, но Шарлотта её резко прервала. — Сэкономьте мне время, мисс Моринг. Меня интересуют не слова, а действия. — Шарлотта откинулась на спинку стула, вновь принимая вид холодного и непоколебимого профессионала. — У вас есть ровно 48 часов, чтобы предоставить мне полный и выверенный отчёт, с учётом всех… недостач. Вместе с компенсацией. Каждого цента. Она встала, её движения были плавными и полными скрытой силы. Она не просто заканчивала разговор — она демонстративно показывала, кто здесь теперь главный. — Поступим так: вы выполняете мои требования и приносите документы и компенсацию мадам Ашер в ее бутик — вы ведь знаете это место? — получив кивок, Магне продолжила, — Если выполните поставленную задачу, то я прощу вам вашу маленькую оплошность на первый раз. В случае, если через 48 часов я не получу то, что положено «Эдему» по праву, — она слегка наклонила голову, и в её глазах вспыхнул ледяной огонёк, — мы будем вынуждены пересмотреть условия нашего сотрудничества. И, поверьте, новые условия вам понравятся куда меньше. Не дожидаясь ответа, Шарлотта развернулась и направилась к выходу. Её каблуки отстукивали чёткий, властный ритм по полу, словно отбивая такт для нового порядка, который она только что установила в этом уродливом, пропахшем алкоголем и ложью кабинете. Она не оглядывалась, прекрасно зная, что оставила за собой не просто разоблачённую воровку, а чёткое послание для всего подпольного мира Нового Орлеана: дочь Магне — не декоративная кукла. С ней шутить нельзя. Спустившись вниз, в полумрак пустующего дневного зала, Шарлотта на мгновение задержалась, испытывая странную, противоречивую смесь раздражения и жестокого, холодного удовлетворения. Её взгляд скользнул по сцене, по пустым столикам — Энджела, кажется, в это время здесь не было. Этот факт вызвал в ней лёгкий, почти разочарованный вздох. Возможно, так было даже к лучшему. Энджел непременно задал бы кучу ненужных вопросов о причине её визита, начал бы шутить и болтать, а её нынешнее настроение было далеко не подходящим для лёгкой, душевной беседы. Внутри всё ещё кипел холодный, методичный гнев. Покинув «Дворец Мимзи», она вышла на улицу, и влажный, прохладный воздух ударил ей в лицо, словно пытаясь смыть с неё прилипчивый запах лжи и дешёвого парфюма Мимзи. Почти машинально её пальцы потянулись к изящной сумочке. Она вытащила тонкий серебряный портсигар — изящный, холодный предмет, казавшийся неуместным в её руках, — и, одним точным движением выдвинув сигарету, подкурила её. Первая затяжка стала горьким, но знакомым успокоением. Стоя на тротуаре, глядя на проезжающие мимо автомобили, она мысленно возвращалась к списку дел, который вела в своей голове. Списку того, что предстояло сделать, когда она окончательно займёт место во главе «Эдема». Теперь в этом ментальном перечне, аккуратно выведенном карандашом, появилась новая строка: «Мимзи Моринг». С ней, как минимум, следовало немедленно прекратить всякое сотрудничество. А в идеале… в идеале следовало найти способ навсегда заткнуть её болтливую, ядовитую пасть, чтобы эта женщина не превратилась в проблему, в крысу, которая, будучи прижатой к стене, могла бы начать метаться и кусаться, пытаясь утащить с собой на дно кого-то ещё. Когда Шарлотта так обдумывала дела, составляя планы и оценивая риски, она сама себе казалась тревожным отражением отца. Та же холодная расчётливость, та же готовность применить силу, то же понимание, что страх иногда — более эффективный инструмент, чем уважение. Это осознание было немного пугающим. Она не хотела быть его копией. Однако, как она с горечью понимала, это было не самое жуткое её наследие. Чарли терпеть не могла, когда ей лгали. А уж когда это делали так нагло, так бесхитростно, словно считали её полной дурой… От подобной лжи её разум заволакивало красноватым, мутным туманом, а под кожей начинал пробегать тот самый, знакомый с детства, неприятный, щекочущий зуд. Она знала, что этот зуд, эта мгновенная, почти животная ярость, перешли к ней не от отца. Это было наследие матери. Именно этот зуд делал её похожей Лилит Магне — безжалостной, непредсказуемой и слегка безумной в своей жестокости, когда её задевали за живое. Это лёгкое, но неоспоримое помешательство и стало предметом для бесконечных сплетен в их кругу, которые не утихали даже после смерти самой Лилит, шепчась о «безумии женщин Магне». Чарли не хотела внушать страх таким образом. Она не хотела, чтобы о ней говорили в том же ключе, что и о её матери, с придыханием и ужасом: «Яблоко от яблони недалеко падает». А потому этот зуд, эту тёмную, кипящую кровь, доставшуюся ей в наследство, приходилось с силой заталкивать обратно, заковывать в цепи холодного расчёта и держать в ежовых рукавицах безупречного самообладания. Она сделала последнюю затяжку и резко потушила сигарету, словно гася внутри себя и этот непрошенный, опасный огонь. Окинув взглядом Бурбон-стрит, которая в пасмурный день выглядела уныло и притихше, лишённая своего ночного неонового ожерелья и весёлого гула, Шарлотта зацепилась взглядом за знакомую вывеску «The Blue Note». И странное дело — остатки ярости, что кипели в ней после разговора с Мимзи, будто бы смыло внезапно нахлынувшей волной спокойствия. Чашка горячего американо и недолгая, но приятная компания в лице Вэгги казались сейчас идеальным лекарством, способным вернуть её в норму, смыть с себя липкую паутину той отвратительной встречи. К тому же, Шарлотта не видела подругу с их совместного похода во «Дворец Мимзи», и та наверняка уже начала слегка беспокоиться. Стоило хотя бы дать Анхель знать, что Чарли жива-здорова. Поправив на плече небольшую, но теперь казавшуюся тяжелее из-за лежавшей внутри картонной папки с лживыми отчётами Моринг, младшая Магне твёрдым шагом направилась в сторону кафе. Она уже мысленно предвкушала, как густой, тёплый аромат свежемолотых кофейных зёрен наполнит её лёгкие, вытесняя остатки сигаретного дыма и запаха дешёвого парфюма. Войдя в заведение, она прошла к своему любимому столику в углу — стулья на веранде уже убрали, предвосхищая дождь, который обещали синоптики на этот и без того хмурый сентябрьский день. Заняв место, она провела несколько минут, безучастно вглядываясь в мелькающих между столиками официантов, пытаясь выловить в их числе знакомую фигуру. И к её облегчению, вскоре ей это удалось. Вагата, заметив знакомую блондинистую голову, склонившуюся над меню, радостно, по-настоящему просияла и быстрым шагом подошла к подруге. — Ну, сегодня прямо день знакомых лиц, — сказала Вэгги, прежде чем обнять Шарлотту. Её голос звучал искренне, но в нём сквозила и тень недавнего раздражения. — Правда, твоё лицо видеть в разы приятнее, чем ту жуткую, нарисованную улыбку. Шарлотта недоумённо выгнула бровь, откладывая меню в сторону. — О чём ты? — спросила она, но ещё не успев получить ответ, мозг уже обработал ключевую фразу. «Жуткая улыбка». Осознание ударило её с почти физической силой. — Постой… Здесь был Аластор? От этого внезапного вопроса её собственное сердце, только что успокоившееся после гнева, вдруг забилось чуть чаще и отчётливее, отозвавшись лёгким, предательским трепетом где-то глубоко внутри. Вэгги скривилась, будто съела что-то кислое. Её нос сморщился от неприятного воспоминания. — Был. Сидел тут где-то час назад, — подтвердила она, бросив короткий, неодобрительный взгляд на тот самый столик у окна. — Он же радиоведущий, тот… «Радио Демон»? Видимо, на ланч заскочил. Хотя, — она фыркнула, — с таким видом, кажется, он питается солнечным светом и злобными мыслями. Шарлотта молча кивнула, стараясь сохранить на лице маску безразличия. Вероятно, так оно и было. Но внутри зародилось лёгкое, но настойчивое ощущение досады. Всего час назад. Она могла с ним пересечься, зайди сюда перед визитом к Мимзи. Эта мысль вызвала тихое, ноющее чувство сожаления где-то в глубине груди. Прошло всего пару дней с их последней встречи, с того момента на её крыльце, но Чарли с удивлением осознала, что ей уже хочется увидеть его снова. Хотелось удостовериться, что после их… неожиданного прощания, ничего не испортилось в его отношении к ней, в той хрупкой, странной связи, что начала зарождаться между ними. — А как он? — спросила Магне, стараясь вернуть своему голосу привычную, лёгкую интонацию, чтобы скрыть внезапно нахлынувшее смущение и беспокойство. — Всё было… как обычно? — Не знаю, Лотти, это же ты с ним общаешься, а не я, — отрезала Вэгги, скрестив руки на груди. — Взял американо, пялился в окно, улыбался своей этой… жутковатой улыбкой. Странный он, честное слово. Как будто не человек, а кукла заведённая. — Он всегда улыбается, Вэгги, — с лёгкой, вымученной усмешкой парировала Шарлотта. — Это его… визитная карточка. Часть образа. Анхель фыркнула ещё раз, громче прежнего. — Если только эта «визитная карточка» направлена на то, чтобы раздражать и вгонять в тоску, то он своего добился, — проворчала она. Потом её взгляд стал пристальным и любопытным. — Ладно, а как ты с ним вообще познакомилась? Ты же никогда о нём раньше не упоминала. Откуда он вообще взялся? Шарлотта почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она откашлялась, собираясь с мыслями. — Помнишь тот вечер, когда я пошла с отцом ужинать? — начала она, мысленно возвращаясь к той лжи, которую сочинила для подруги тогда. Грудь снова кольнуло знакомое, гнетущее чувство вины. Быть вынужденной врать лучшей подруге, в то время как сама она ненавидела ложь больше всего на свете, казалось ей глупым и лицемерным противоречием. — В общем, там мы с ним и столкнулись. Хотя, — она сделала вид, что припоминает, — он мог даже не представляться. Я его голос по радио каждый день слышу, так что узнала сразу. Вэгги пожала плечами, её выражение лица не изменилось, так что Магне могла убедиться, что подруга поверила. — Я никогда не понимала, чем тебе так нравится этот «Радио Демон», — призналась она. — Но дело твоё, Лотти. Главное, — её голос стал твёрже, — чтобы этот тип к тебе не приставал. А то я ему… От такой фразы Шарлотту буквально бросило в жар. Ей отчаянно захотелось провалиться сквозь землю. Вэгги понятия не имела о том, что произошло в среду вечером, и уж тем более не подозревала, что это именно Шарлотта можно сказать «пристала» к Аластору, пусть и в самом невинном, но всё же очень смелом проявлении. — Аластор не такой, Вэгс, — поспешно, почти с жаром, принялась заверять подругу Чарли. — Он истинный джентльмен. Очень вежливый и образованный. Не будь к нему так строга, правда. Вэгги вздохнула, и в её взгляде мелькнуло понимание. То, как Чарли защищала радиоведущего, ясно говорило как минимум об одном — он ей явно небезразличен. А расстраивать подругу Вэгги не хотела. — Ладно, ладно, не буду, — сдалась она, меняя тему. — Принести тебе что-нибудь? Американо, как обычно? Шарлотта почувствовала, как напряжение спадает с её плеч. Она улыбнулась, на этот раз искренне и с облегчением. — Да, пожалуйста, — сказала она. — Только, как всегда, покрепче.

***

В «Riddles» царила привычная для раннего вечера умиротворённая, почти сонная атмосфера. Воздух был густым и тёплым, пахнущим старой древесиной, воском для полировки и слабым, но стойким ароматом дорогого алкоголя. Свет проникал внутрь скупо, сквозь полузакрытые ставни, выхватывая из полумрака лишь очертания пустых столиков и блеск стойки бара. Рози в бутике наверху не оказалось, и Аластор без лишних раздумий направился в подвал. Спустившись по узкой лестнице, он застал владелицу заведения в самом баре. Она о чём-то оживлённо, но негромко беседовала с Ниффти, склонившись над стойкой. Рыжая девушка, увидев его первой, широко улыбнулась, но промолчала, дав закончить разговор. Рози, уловив движение краем глаза, обернулась. Увидев Аластора, её уставшее, но всегда живое лицо озарила лёгкая, тёплая улыбка. — Снова ты, дорогой, — произнесла она, и в её голосе прозвучала неподдельная радость. — Как дела на работе? — Как всегда — лучше всех, Рози, — парировал Аластор с той самой, сияющей улыбкой, которая здесь, в подвале, казалась чуть менее статичной и чуть более настоящей. Он приблизился к стойке и, проходя мимо, легонько, почти по-отечески потрепал Ниффти по рыжей копне волос в знак молчаливого приветствия. Девушка в ответ радостно, как щенок, закивала, её глаза блеснули, и она, не дожидаясь приказа, тут же метнулась за стойку, чтобы налить ему привычный «Old Fashion». Она уже знала его заказ наизусть. Аластор устроился на своём привычном месте у стойки, обводя взглядом полумрак подвала. Его внимание сразу же привлекло непривычное отсутствие массивной, угрюмой фигуры за барной стойкой. Пространство казалось пустым без молчаливого, вечно недовольного присутствия Хаска. — Хаскер сегодня не соблаговолит озарить нас своим присутствием? — спросил он, с лёгкой насмешкой в голосе. Его пальцы принялись барабанить по полированной поверхности стойки. — Или он, наконец, решил, что даже у циклопа должен быть перерыв на обед? — О, нет, дорогой, он на месте, — ответила Рози, с лёгкой усмешкой качая головой. Она понимала, что Аластор специально коверкает имя бармена, чтобы позлить его, если тот окажется в пределах слышимости. — Просто сейчас отошёл на короткий перерыв по своим делам. У тебя к нему есть срочное дело? Могу передать. — Нет-нет, дорогая, ничего срочного, — Аластор отклонил предложение изящным движением руки. — Я просто не привык, что у нашего любимого бармена есть возможность покидать его… обитель. — Он сделал театральную паузу, наслаждаясь звуком собственного голоса в почти полной тишине. — Иногда у меня складывается впечатление, что он здесь на вечной привязи. По своему собственному желанию, разумеется. Как некий суровый страж порога, добровольно избравший себе эту участь. В его словах не было настоящего интереса к местонахождению Хаска, лишь привычная, игривая язвительность. Отсутствие бармена было просто удобным поводом для очередного остроумного, хоть и слегка высокомерного, комментария. Для Аластора Хаск был частью интерьера «Riddles» — таким же постоянным и неотъемлемым, как стойка бара или запах старого виски. И его временное отсутствие нарушало этот привычный, комфортный порядок вещей. — В таком случае, — сказала Рози, плавно пододвигая себе соседний барный стул и устраиваясь на нём с видом человека, приготовившегося к долгой и интересной беседе, — может, расскажешь, как у тебя дела в целом? Не только на радиостанции. Аластор изящно выгнул бровь, сияющая маска его улыбки ни на миг не дрогнула, но в глазах промелькнула тень настороженности. Он не понимал, к чему клонит Ашер, но её собранная, слегка хитрая улыбка не предвещала ничего хорошего. Он чувствовал приближение ловушки. — О чём это ты, дорогая? — спросил он, делая вид, что совершенно не догадывается о подоплёке вопроса. — Мои дела, как всегда, в идеальном порядке. Рейтинги растут, город слушает, грешники трепещут. Что ещё нужно для счастья? — Милый, не притворяйся, — Рози мягко, но настойчиво парировала, её взгляд стал пронзительным. — Я прекрасно помню нашу последнюю встречу. Ты, вопреки всем своим привычкам, вызвался проводить маленькую Шарлотту Магне до дома. Под проливным дождём. Без всякого, казалось бы, принуждения с её стороны. И тут Аластор понял, куда заведёт диалог. Мысленно он издал раздражённый, почти бессильный стон. Рози очень любила подобные темы. — Я уже начинаю понимать, к чему ты клонишь, дорогая Рози, — остро, но с неизменной улыбкой заметил радиоведущий, поднимая руки в псевдо-защитном жесте. — И прошу тебя, даже не начинай. Ты прекрасно знаешь, как я трепетно отношусь к своим личным границам и нежеланию их обсуждать. Но Рози не собиралась сдаваться. Она наклонилась чуть ближе, её глаза сверкнули азартом охотника, почуявшего слабину. — Но ты явно был не против, когда твои знаменитые, неприкосновенные личные границы нарушала именно дочь Эдема, не так ли? — с мягкой, но безжалостной ехидцей заметила она, подперев подбородок ладонью и изучая его реакцию. Её взгляд был колким и всевидящим. — Или я ошибаюсь? От подобного настойчивого, почти бесцеремонного любопытства Аластор ощутил острую, мгновенную волну раздражения. Он многое позволял Розалинд — неизмеримо больше, чем кому-либо другому на свете. Он снисходительно терпел её колкости в свой адрес, порой находя их даже забавными и остроумными. Он, хоть и редко, но позволял ей задавать слишком личные вопросы, притворяясь, что не замечает их подтекста. Он даже выслушивал её нравоучения, делая вид, что они его хоть сколько-то трогают. Но даже у Розалинд Ашер, его старейшей и, возможно, единственной подруги, не было права переступать ту последнюю, невидимую черту. Лезть в его личную жизнь, в те тёмные, запутанные уголки его души, которые он сам боялся тревожить, и при этом так откровенно пытаться вытянуть из него хоть крупицу информации — это было уже слишком. Аластор был готов делиться с Рози многим. Именно она была первым человеком, кто узнал о существовании его альтер-эго, о том, что за маской радиоведущего скрывался тот, кого город в ужасе называл Карателем. Он доверял ей свои самые мрачные секреты, потому что видел в ней родственную душу, человека, не боящегося грязи и теней. Но у всего, даже у самого глубокого доверия, есть свой предел. И этот предел был только что грубо и публично проигнорирован. Метнув в Ашер острый, как отточенный клинок, и до боли холодный взгляд, он улыбнулся. Но на этот раз его улыбка не была ни весёлой, ни дружелюбной. Она стала чуть шире, обнажив больше зубов, и приобрела откровенно язвительный, почти жестокий оттенок. Это была не маска веселья, а оскал хищника, предупреждающего о том, что игра зашла слишком далеко. — Думаю, — начал Аластор, и его голос, обычно столь бархатный и плавный, приобрёл металлическую, режущую остроту, — это не твоё дело, дорогая. Он произнёс это негромко, но каждое слово прозвучало с такой ледяной, неоспоримой окончательностью, что воздух в баре словно сгустился. Его улыбка оставалась на месте, но теперь она была похожа на ледяной узор на стекле гроба — красивая, замысловатая и совершенно безжизненная. — Мои мотивы, мои… симпатии, — он выдохнул это слово с лёгким презрением, будто это было что-то постыдное, — и то, что я делаю или не делаю в своё личное время, останется при мне. Я ценю твою заботу, Рози, искренне. Но есть темы, которые мы не поднимаем. Эта — одна из них. И я бы предпочёл, чтобы она оставалась закрытой. Навсегда. Он не отводил от неё своего пронзительного, карего взгляда, давая понять, что это не просьба, а ультиматум. Веселье и лёгкость мгновенно испарились, уступив место холодной, непроницаемой стене, которую он возвёл между ними в одно мгновение. Он напоминал ей, что, какими бы ни были их отношения, он всё ещё Аластор Синнер. И некоторые двери в его душе наглухо заперты для всех без исключения. Розалинд Ашер не была женщиной, которую легко было напугать пустыми угрозами или демонстративной холодностью. Она спокойно, почти отстранённо оценила резкую перемену в его поведении, этот мгновенный переход от игривого баловства к ледяной, отстранённой ярости. Она видела, как потемнели его глаза, и поняла, что наткнулась на ту самую, неприкасаемую территорию. После короткой паузы она медленно кивнула, принимая его условия, но в уголках её губ запеклась лёгкая, почти невидимая горечь разочарования. — Как скажешь, Аластор, — произнесла она, и в её голосе прозвучала та самая, сдержанная нота обиды, которую она не стала скрывать. — Ты как всегда до ужаса скрытен. Иногда кажется, что даже от самого себя. Убедившись, что его сообщение было получено и правильно истолковано, Синнер мгновенно, словно по щелчку выключателя, смягчил свою позу. Напряжение испарилось из его плеч, а ледяная маска растаяла, уступив место его обычной, отполированной и теперь уже менее угрожающей улыбке. Это было поразительное превращение — из разгневанного хищника обратно в очаровательного радиоведущего. — Ты знаешь меня достаточно долго, дорогая Рози, — сказал он весело, с лёгким, поддразнивающим укором в голосе. — Неужели только сейчас до тебя это дошло? Я — океан тайн в костюме от кутюр. Разгадывать меня — занятие на века. В этот самый момент Ниффти, ловко маневрируя между ними, с лёгким стуком поставила перед ним низкий бокал с золотистым виски. Аластор взял его своими длинными пальцами, поблагодарил её кивком, сделал первый, смакующий глоток и с лёгким, удовлетворённым вздохом откинулся на спинку стула. Инцидент был исчерпан. Стена снова была возведена, границы — очерчены. И Аластор Синнер снова был тем, кем ему было удобнее всего быть — приятным, неразгаданным собеседником, попивающим виски в баре своей подруги. Розалинд через какое-то время удалилась обратно в бутик, оставив Синнера в покое после их небольшого столкновения. Воздух в баре снова стал спокойным и привычным. Радиоведущий уже понял, что девушки, которую он подсознательно надеялся увидеть, в баре нет, а потому решил переключиться на работу, чтобы отвлечься от навязчивых мыслей. Он развязал свой галстук-бабочку, снял его и аккуратно положил в карман пиджака, висящего на спинке стула. Затем расстегнул две верхние пуговицы белой рубашки, давая себе немного больше свободы. Достал из металлического портсигара сигарету, ловко подкурил её и, сделав первую затяжку, вытащил из своей кожаной сумки папку с черновым сценарием на понедельник. Хаск появился в баре спустя некоторое время, бесшумно, как призрак, заняв своё законное место за стойкой и сменив Ниффти. Он поприветствовал занятого радиоведущего коротким, почти невесомым кивком, на который Аластор ответил таким же безмолвным жестом. Маленькая Ниффти Грин, освобождённая от своих обязанностей, быстро скрылась в подсобке, погрузившись в сортировку поставок спиртного. Атмосфера наконец стала по-настоящему удовлетворительной: тихий, приглушённый гул от немногочисленных посетителей бара, Хаск с его вечно угрюмым лицом, методично наливавший алкоголь, и сам Аластор, занятый работой в расслабленном состоянии, перебирающий страницы сценария, — всё было на своих местах. Всё было так, как он любил. Предсказуемо, подконтрольно, безопасно. Но всё же странное, навязчивое чувство неполноценности момента исподволь накатывало на Синнера. Чего-то не хватало. Острой, живой шутки, брошенной кем-то с лёгкостью? Приятной, интеллектуальной компании? Возможно, ему хотелось поболтать с кем-то о чём-то странно отвлечённом или, наоборот, философски умном, без необходимости постоянно держать оборону. А может, ему недоставало того самого, случайного и лёгкого прикосновения тонкой, тёплой руки на своём локте, которое не вызывало у него отторжения, а наоборот… согревало. Может, не хватало того едва уловимого шлейфа вишни в воздухе и бокала с красным вином, стоящего рядом с его стаканом. Синнер сделал глубокую затяжку, не отрываясь от текста сценария, пытаясь силой воли загнать эти мысли обратно в тёмный угол. Нельзя снова давать своим мыслям тонуть в подобных размышлениях. То, что он не видел это кукольное, выразительное лицо пару дней, не было трагедией. Это не должно было быть ею. Но почему-то эта мысль вызывала странную, ноющую тоску, пустоту, которую не мог заполнить ни виски, ни работа. Такие мысли, такая зависимость от чужого присутствия, напоминали ему слабость. А слабость была недопустима. Стоило признать, пусть и с внутренним сопротивлением, что Аластору было приятно ощущать эти тёплые, почти незнакомые чувства и эмоции, наполненные странным трепетом при мысли о Чарли. Это было ново, интригующе, пьяняще. Но в то же время эти нескончаемые, навязчивые мысли, новые, непрошенные желания, это гнетущее чувство, что момент неполон без другого человека, — всё это тревожило его, нарушало его внутреннее равновесие и откровенно бичевало его гордыню и самолюбие. Он, Аластор Синнер, всегда был самодостаточен. Он не должен был ни в ком нуждаться. — Эй, Хаски, — послышался из-за двери звонкий голос Ниффти. — Рози просит срочно принести отчёты по последним поставкам. Сказала, что они ей нужны прямо сейчас. Хаск, который как раз наклонялся, чтобы долить Аластору виски, замер на мгновение и фыркнул, словно раздражённый бык. Его массивное плечо дёрнулось. — На кой чёрт они ей сдались сейчас? — проворчал он, ставя бутылку на стойку с таким стуком, что звенели стаканы. — Я же говорил, что ещё не закончил с ними. Там половины накладных не хватает. — А я почём знаю? — Ниффти высунула из подсобки свою рыжую голову. — Нужны они ей, и всё тут. Говорит, срочно. Хаск тяжко вздохнул, и весь его вид выражал глубочайшее нежелание двигаться с места. — Ладно. Позови её сюда, — сдавленно произнёс он, потирая переносицу. — Я ей сам их передам и объясню, что да как. Чтобы потом ко мне не приставала. Ниффти кивнула и, как метеор, скрылась за дверью, ведущей наверх, в бутик. В баре на несколько мгновений воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием льда в стакане Аластора и отдалённым гулом. Он машинально следил за текстом сценария, но мысли уже уплывали. И тогда, спустя минуту, может две, из дверного проёма, ведущего с лестницы, послышались шаги. Только вот они принадлежали не Рози. Походка Розалинд Ашер была плавной, скользящей, почти бесшумной, как у кошки. А этот стук каблуков — отчётливый, твёрдый, уверенный — уже успел въесться Аластору в мозг за последние недели. Он узнал его мгновенно. Сердце у него в груди пропустило один удар, затем забилось с удвоенной, хаотичной силой, громко стуча в ушах. Кровь отхлынула от лица, а потом прилила обратно, обжигая кожу. Ему пришлось сглотнуть, чтобы протолкнуть внезапно пересохший ком в горле и снова начать дышать. Его пальцы, державшие сигарету, непроизвольно сжались, чуть не ломая её. Он не поднял головы, делая вид, что всё ещё погружён в работу, но каждое его чувство было теперь напряжённо сфокусировано на приближающихся шагах. Всё его существо, против его воли, встрепенулось и насторожилось, как у зверя, уловившего долгожданный запах. — Добрый вечер, — голос Шарлотты, раздавшийся прямо за его спиной, был таким же мягким и мелодичным, как он и помнил, но в нём слышалась лёгкая усталость. Аластор, контролируя каждую мышцу, чтобы его движение не выдало внутреннего напряжения, плавно развернулся на стуле. И наконец его взгляд упал на ту, чьего присутствия он одновременно и желал, и боялся. Чарли предстала перед ним в новом, непривычном облике. На ней был строгий, безупречно скроенный тёмный костюм женского кроя, подчёркивавший её хрупкую, но уверенную фигуру. Её каре было слегка небрежным, будто её пальцы не раз в течение дня проводили по волосам в задумчивости, но оно всё так же оттеняло фарфоровую кожу. И глаза… глаза были густо подведены углём, что придавало её лицу резкость, почти суровость. В этот момент она как никогда была похожа на ту, кому вскоре предстояло занять место во главе «Эдема». И единственное, что оставалось неизменным, что заставляло его сердце биться чаще, — это её взгляд и улыбка, направленные прямо на него. Всё то же тёплое, открытое выражение, та же мягкая, чуть смущённая улыбка, тот же радостный, узнающий блеск в карих глазах. В сочетании с её новым, серьёзным обликом она выглядела… потрясающе. Как, впрочем, и всегда в его глазах. Все его предыдущие беспокойства, все мучительные вопросы о том, «как себя вести», мгновенно испарились, унесённые приливом чистого, безоговорочного облегчения. Аластор поднялся с места и за два шага преодолел расстояние, отделявшее его от Шарлотты. Он аккуратно, почти с благоговением, взял её ладонь в свою и, как и в прошлые разы, с лёгким, почти церемонным наклоном головы, коснулся губами её костяшек. И всё это время его взгляд был прикован к её глазам, словно он боялся упустить малейшую эмоцию. — Добрый вечер, Чарли, — сказал он наконец, и его бархатный голос прозвучал тише, интимнее. Он отпустил её руку, но продолжал смотреть на неё. — Хотя, должен признаться, сегодня желание обратиться к вам как «мисс Магне» возникает с невероятной силой. Вы выглядите… соответствующе. Шарлотта резко покраснела, и по её щекам, шее, даже кончикам ушей разлился яркий, предательский румянец. От этой мгновенной, искренней реакции Синнер испытал целую бурю чувств: острое веселье, смывающее остатки тревоги, глубокое облегчение от того, что между ними ничего не изменилось, и яркое, почти триумфальное удовольствие от того, что он всё ещё способен вызывать в ней такой отклик. — А я, как и всегда, настаиваю на просто «Чарли», Аластор, — ответила ему пунцовая девушка, опуская глаза и пытаясь скрыть смущённую улыбку. Её пальцы слегка поправили несуществующую складку на пиджаке. — Как пожелаешь, дорогая, — сказал Синнер, и в его голосе всё ещё звенела беззвучная, довольная усмешка. Он наслаждался её смущением, этим мгновенным превращением из уверенной наследницы в обычную милую девушку. — Надо думать, — бесцеремонно, как обухом по голове, прервал интимный момент низкий, хриплый голос Хаска. Бармен стоял, скрестив массивные руки на груди, и его угрюмое лицо выражало скорее глухое раздражение, чем злость. — Это из-за тебя и твоего делового вида мне сейчас оставят затрещину из-за неготовых отчётов? — Он явно был удручён перспективой объясняться с Рози. — Всё в порядке, Хаск, — спокойно, почти отстранённо ответила ему Магне, в то время как Синнер мысленно поклялся когда-нибудь придумать для бармена изощрённое наказание за то, что тот постоянно вмешивается. — Я не тороплю с полным отчётом. Мне бы только взглянуть на итоговые суммы по последним поставкам и всё пересчитать. Я могу сделать это сама, если найдётся свободная ручка и немного бумаги. — Ты не должна этим заниматься, — буркнул Хаск, его брови сдвинулись в одну сплошную тёмную линию. Для него Шарлотта всё же была милой дочкой босса, а не бухгалтером «Эдема». — Расслабься, — сказала Шарлотта, и её голос внезапно приобрёл лёгкий, но неоспоримый командный тон. Она плавно присела на соседний с Аластором барный стул, отложив свою сумку. — Я всем вам продлила дедлайн на два дня. Так что можешь просто дать мне то, что уже готово, и я сама во всём разберусь. Хаск на мгновение замер, переваривая эту информацию. Его взгляд стал оценивающим. — И чему мы обязаны такой… отсрочке? — недоумённо спросил он, не понимая подобного великодушия. Шарлотта медленно повернула к нему голову, и на её губах расцвела улыбка. Но этот… оскал был узким, острым и откровенно угрожающим. Аластор, наблюдавший за этой сценой, с интересом выгнул бровь, предвкушая продолжение. — Скажем так, — протянула девушка, её голос приобрёл сладковатые, ядовитые нотки. Она неспешно сняла свой строгий пиджак и осталась в одной белой, элегантной рубашке, что делало её вид одновременно более мягким и более опасным. — У одного из наших… постоянных клиентов неожиданно возникли проблемы с финансовой отчётностью. Серьёзные проблемы. — Она сделала многозначительную паузу, позволяя Хаску понять намёк. — Но каждый заслуживает прощения, верно? — Чарли иронично усмехнулась, — И я, в своём невероятном великодушии, дала этому клиенту шанс… исправиться. Искупить свои грехи, так сказать. Так что теперь у всех появилось немного лишнего времени. Она сказала это так легко, будто обсуждала погоду, но в воздухе повисла тень чего-то тёмного и неумолимого. Аластор смотрел на неё, и его улыбка стала одобрительной. В этой твёрдой и решительной Шарлотте Магне было нечто, что заставляло его кровь бежать быстрее. — Позволь узнать имя этого счастливого козла отпущения? — спросил Аластор, с лёгким намёком на сарказм в голосе. Он снова устроился на своём стуле, отложив папку со сценарием в сторону. Его внимание теперь было всецело поглощено ею и этой новой, тёмной историей. Шарлотта повернула к нему голову, и в её карих глазах, обычно таких тёплых, сверкнули искры чистейшей жестокости, цинизма и почти детского веселья от происходящего — те самые искры, что были до боли похожи на его собственные. В этот момент они были зеркальным отражением друг друга. — О, ты знаешь это имя не понаслышке, — с неподдельным весельем в голосе ответила девушка, и её губы растянулись в хищной улыбке. — Мисс Мимзи Моринг. Именно её стоит благодарить за её… жертву во имя спасения всех остальных от моего гнева. Аластор слушал внимательно, не сводя с неё взгляда, а после услышанного имени не смог сдержать короткого, низкого смеха. Это был звук искреннего удовольствия и одобрения. — Полагаю, — сказал он, всё ещё смеясь и качая головой, — наша эксцентричная Мимзи допустила не просто досадную ошибку в счёте, раз ты сидишь здесь с таким… злобным оскалом, дорогая. В её адрес. — Оскалом? — глаза Чарли наигранно округлились, изображая невинность, но в их глубине продолжал плясать тот самый, опасный огонёк. Эта наигранность вызвала у Синнера новый приступ смеха, но на этот раз он был вызван другим чувством — до жути похожим на умиление. — Я бы сказал, что он выглядит весьма угрожающе, — парировал радиоведущий, его собственный взгляд стал тёплым и оценивающим. — Такой оскал! И на таком милом, кукольном личике! Поразительный контраст, дорогая. Просто восхитительный. — Аластор сделал неспешную затяжку, подпер подбородок ладонью и наклонился к ней чуть ближе, опустив голос до заговорщицкого шёпота. — Итак, что же такого натворила наша общая знакомая, чтобы довести обычно столь очаровательную и сдержанную дочь Эдема до состояния, граничащего с кровожадностью? Я весь во внимании. Шарлотта слегка отклонилась назад, делая вид, что ей нужно пространство, чтобы говорить, но на самом деле пытаясь совладать с внезапным учащённым сердцебиением от такого близкого расположения его лица. Его дыхание смешивалось с запахом табака и дорогого одеколона, создавая опьяняющую смесь. — Ты, как её… инвестор, вероятно, в курсе, что наша мисс Моринг предположительно страдает от довольно серьёзного пристрастия к выпивке? — начала она объяснять, стараясь, чтобы голос звучал ровно и деловито. — Да, дорогая, — Аластор откинулся на спинку стула, выпуская струйку дыма в сторону. — Вполне нетрудно заметить её своеобразные отношения с алкоголем. Она делает вид, что это часть её эксцентричного образа, но… — он усмехнулся, заметив краем глаза, как Хаск при этих словах недовольно поморщился, — …в этом плане она даже переплюнула нашего угрюмого друга. Её пафос не скрывает сути. — Именно это пристрастие и становится убыточным для «Эдема», — продолжила Чарли, её пальцы принялись теребить край барной стойки. Она говорила спокойно, даже скучающе, — Она ворует. Систематически. Просто не платит за поставки, списывая всё на «бухгалтерские ошибки». И не в таких уж скромных масштабах. Аластор наблюдал за ней, его взгляд был аналитическим. Он видел не только гнев, но и нечто более глубокое. — Но тебя разозлило не это, верно? — мягко спросил он, уже догадываясь об истинной причине. — Воровство — это неприятно, но поправимо. Это бизнес, в конце концов. Шарлотта на мгновение опустила глаза, а когда подняла их снова, в них горел холодный, обжигающий огонь. В этом пламени теплилось легкое безумие, которое так редко, но все же проскальзывало в Шарлотте, вызывая в Синнере, словно в ребенке, наблюдающим за фейерверком, восторг. — Меня, Аластор, довольно легко расстроить, — сказала она, и её голос приобрёл металлический оттенок. — И уж куда проще вывести на раздражение. Но по-настоящему, до дрожи в коленях и желания… применить силу, я злюсь только в одном случае. — Она сделала паузу, давая словам достигнуть цели. — Когда мне лгут. Прямо в глаза. Смотря на меня с такой сладкой, фальшивой улыбкой, как у Мимзи. Особенно когда это делают так нагло и бесхитростно, как это сделала Моринг. Она думала, что я просто глупая девочка, которая проглотит любую нелепицу, испугается и убежит. Аластор слушал, и его улыбка из игривой постепенно превращалась в нечто более острое. Он кивнул, понимающе. — Ах, вот оно что, — протянул он, и в его глазах вспыхнул знакомый ей холодный огонёк — тот самый, что зажигался, когда он говорил о своих ночных «прогулках» с Рози или Хаском. — Оскорблённая гордость. Самый сладкий из ядов. Она не просто украла у «Эдема». Она украла у тебя — твоё время, твоё уважение. Она посмела счесть тебя дурочкой — усомниться в твоем статусе. Он сделал паузу, наслаждаясь тем, как гнев придаёт её лицу новые, жёсткие черты. Он натравливал Шарлотту на их общую знакому просто забавы ради: уж слишком красивым ему казалось кукольное личико, омраченное уязвленной гордостью. — И что же собирается делать наша будущая королева подполья с такой… недальновидной подданной? — его голос прозвучал как искушение, как намёк на те тёмные методы, что были ему так хорошо знакомы. — Помимо продления дедлайна, разумеется. Просто взыскать долг — это скучно. Это не оставляет… впечатления. Шарлотта встретила его взгляд, и в её глазах не было ни страха, ни сомнения. Был лишь холодный, выверенный расчёт. — Долг, разумеется, будет возвращён. — сказала она твёрдо. — Но ты прав. Просто вернуть деньги — это не урок. Это поощрение. — Она слегка наклонилась к нему, и её шёпот был подобен лёгкому прикосновению лезвия. — Ей нужно понять, что за каждую такую «ошибку» придётся платить куда большую цену. Не только деньгами. А пока… — она откинулась на спинку стула, и её выражение лица вновь стало почти безмятежным, — пусть поволнуется. Неопределённость — прекрасное средство для укрощения наглецов. Аластор рассмеялся — тихо, но от всей души. Это был звук чистейшего восхищения. — Браво, дорогая Чарли, — произнёс он, поднимая свой стакан в немом тосте. — Браво. Ты учишься быстрее, чем я предполагал. Хаск, с выражением лица, будто он тащил неподъёмную глыбу, принёс пачку разрозненных бумаг и одну чёрную ручку, с грохотом положив всё это на стойку прямо перед Шарлоттой. — О, Хаск, будь другом, налей мне, пожалуйста, вина, — попросила его Чарли, уже доставая из своей сумки ту самую папку с лживыми отчётами Мимзи и свою изящную кожаную записную книжку. Её движения были точными и собранными. — Красное? — буркнул бармен, уже протягивая руку к полке с бутылками. — И обязательно сухое, — подтвердила девушка, раскладывая перед собой два комплекта документов для сравнения. Она бросила взгляд на разложенные листы сценария Аластора, и на её губах появилась лёгкая, понимающая улыбка. — Я так понимаю, сегодня все проводят время за продуктивной работой? — заметила она, переводя взгляд с бумаг на его лицо. Аластор, следивший за её действиями с нескрываемым интересом, сделал небольшой глоток виски и поставил бокал с тихим стуком. — Я пока всё ещё оцениваю своего нового сценариста, — ответил он, и в его голосе прозвучала редкая нота делового удовлетворения. — Сравниваю его работу со старой. Надо сказать, — он слегка наклонил голову, — он оказался крайне способным. Тексты острее, мысли глубже. Приятно иметь дело с профессионалом, который понимает, чего от него хотят. В его словах сквозило не просто одобрение, а почти что отцовская гордость за удачную кадровую находку. Он наблюдал, как Шарлотта с тем же деловым хладнокровием погружается в цифры, и чувствовал, как между ними возникает странная, новая связь — не только личная, но и профессиональная. Они оба были в своей стихии, оба решали свои задачи, и это параллельное существование в одном пространстве было на удивление комфортным. Синнер закончил раньше. Он поставил последнюю, короткую пометку на полях сценария — изящный росчерк пера — и отложил папку в сторону. Теперь, когда его собственная работа была сделана, всё его внимание безраздельно принадлежало ей. Он не пытался это скрывать. Откинувшись на спинку стула, он сделал лёгкий глоток виски и устроился поудобнее, как зритель в первом ряду, приготовившийся к лучшему спектаклю. Его взгляд, обычно такой острый и аналитический, теперь смягчился и наполнился плохо скрываемым упоением. Он наблюдал. Он наблюдал за тем, как она, вся уйдя в себя, склонилась над счетами. Его взгляд скользил по её профилю, выхватывая игру света на идеальной линии носа, на длинных ресницах, отбрасывающих тени на щёки. Он следил за движениями её руки — уверенными, быстрыми, когда она выводила цифры, и замедленными, почти задумчивыми, когда её пальцы перелистывали страницы. Но больше всего его завораживали мельчайшие, непроизвольные реакции. То, как она чуть сжимала губы, натыкаясь на очередную нестыковку, — лёгкая, почти гримаса раздражения, которая делала её живой и настоящей. То, как её бровь едва заметно ползла вверх, когда она обнаруживала особенно наглую махинацию. Он видел, как её челюсть непроизвольно сжималась, а затем она откидывала голову назад, чтобы сделать глоток вина, будто смывая с себя привкус этой лжи. В эти моменты она была не просто Шарлоттой Магне, наследницей империи. Она была концентрацией сосредоточенности, ума и той самой, редкой для неё, холодной ярости, которую он находил невероятно притягательной. Аластор смотрел на неё, и в его груди разливалось странное, тёплое чувство — смесь восхищения, одобрения и чего-то ещё, более глубокого и тревожного, чего он не решался назвать. Он мог бы сидеть так часами, просто наблюдая, как она работает, забыв о времени, о радиостанции, о всём на свете. Время шло неспеша: посетители в баре редели, пока они не остались лишь втроем: бармен, инвестор и глава подпольного общества. Когда массивная фигура Хаска скрылась за дверью подсобки, оставив на стойке бутылку красного вина и виски для доливки, в баре воцарилась почти полная тишина, нарушаемая лишь шелестом бумаги и тиканьем старых часов. Шарлотта, не отрывая взгляда от колонки цифр, едва заметно усмехнулась. Уголки её губ дрогнули, а на обычно бледных, фарфоровых щеках выступил нежный, но отчётливый румянец. Он разливался по коже, как вино по воде, выдавая смущение, которое она тщетно пыталась скрыть. Она не подняла глаз, будто всё ещё была поглощена расчётами, когда её голос, тихий и немного сдавленный, нарушил тишину: — Ты специально так… открыто на меня смотришь? Стало ясно, что она давно, с самого начала, чувствовала на себе его пристальный, неотрывный взгляд. И только присутствие третьего лица, угрюмого бармена, сдерживало её от этого вопроса. Теперь же, оставшись наедине в мягком полумраке бара, она больше не могла игнорировать это почти физическое ощущение — тепло его внимания, тяжёлого и восхищённого, было для неё так же ощутимо, как прикосновение. В её вопросе не было упрёка. Скорее, смущённое любопытство, смешанное с лёгкой долей укора за то, что он застал её врасплох и заставил краснеть. Аластор не ответил сразу. Он позволил тишине повиснуть между ними, насыщенной и многозначительной. Затем его губы растянулись в медленной, беззвучной улыбке, полной скрытого торжества. — А разве есть смысл отводить взгляд, — наконец произнёс он, его бархатный голос приглушённым шёпотом заполнил пространство, — когда перед тобой разворачивается столь захватывающее зрелище? Он слегка наклонился через стойку, сокращая и без того небольшое расстояние между ними. Его глаза, обычно скрывающиеся за блеском остроумия, теперь были тёмными и невероятно сосредоточенными. — Наблюдать за работой твоего ума, дорогая, — продолжил он, и каждый звук был обжигающе нежным, — это не менее увлекательно, чем слушать лучшую из симфоний. Видеть, как цифры и факты складываются в картину в твоей голове… как вспыхивает огонь в твоих глазах, когда ты находишь несоответствие… — Он сделал паузу, давая ей прочувствовать вес своих слов. — Простить такую мою… невольную нескромность было бы куда легче, чем заставить себя отвести взгляд от столь совершенного процесса. Он не извинялся. Наоборот, его слова были выверенным, почти поэтическим признанием в том, что он не просто смотрел — он восхищался. И в этом восхищении сквозила такая интенсивность, что от неё снова захватило дух. В этот момент в воздухе между ними что-то щёлкнуло — тихо, но необратимо, как поворот ключа в замке. Они оба чувствовали это физически — внезапное напряжение, ставшее одновременно и невыносимым, и пьянящим. Слова Аластора повисли не просто комплиментом или светской любезностью. Они были откровенным, почти вызывающим флиртом, настолько прямым, что всякая двусмысленность испарилась, оставив после себя лишь голую, трепещущую истину. Этот тон, эта смесь интеллектуального поклонения и ярко выраженного интереса, до этого никогда не звучала в их общении так явно. Между ними до этого существовало лёгкое, игривое напряжение, интеллектуальный танец двух острых умов. Но сейчас танец сменился чётким, недвусмысленным приглашением. И оба прекрасно понимали, что стало той точкой невозврата. Тот короткий, почти невесомый поцелуй в среду вечером на её крыльце. Он висел между ними невысказанным, но ощутимым, как шрам, который зажил, но навсегда изменил ландшафт кожи. Он был тем катализатором, что превратил намёки в утверждения, а любопытство — в осознанное, взаимное влечение. Шарлотта чувствовала, как жар поднимается от шеи к щекам, но на этот раз это был не просто румянец смущения. Это было признание. Признание в том, что его слова нашли в ней отклик, что эта новая, опасная территория пугает её, но и манит нестерпимо. Аластор же видел эту реакцию и чувствовал ответный трепет глубоко внутри себя — острое, почти хищное удовлетворение от того, что его выпад достиг цели. Он не просто флиртовал. Он закреплял новую реальность, ту, что родилась под шум дождя в среду. Он напоминал ей — и самому себе — что их игра вышла на новый уровень, где ставки стали выше, а правила… правила только предстояло определить. Чарли медленно, почти ритуально, опустила ручку на полированную поверхность стойки. Звук был тихим, но в натянутой тишине он прозвучал как финальный аккорд, завершающий одну часть их вечера и открывающий другую. Её пальцы, только что твёрдо державшие инструмент деловой женщины, теперь с лёгкостью обхватили ножку бокала с тёмно-рубиновым вином. Она подняла его, и её взгляд поверх края стекла встретился с его пристальным взглядом. — У меня есть стойкое ощущение, — произнесла она, — что эти отчёты… могут подождать. — Она сделала небольшой, смакующий глоток, не отводя от него глаз, давая словам повиснуть в воздухе. — А вот другой разговор… нет. Аластор, который всё это время сидел в своей непринуждённой, но внимательной позе, с подбородком, опёртым на сжатый кулак, довольно усмехнулся. Это был не его обычный, отполированный смех для эфира. Это было низкое, сдержанное урчание глубокого удовлетворения, исходящее из самой груди. Уголки его глаз сморщились, а в карих глазах вспыхнул огонёк триумфа и нескрываемой радости. Она не просто ответила на его флирт. Она подняла ставку. Она сама отложила дело, которое всего несколько минут назад казалось таким важным, в пользу того, что теперь происходило между ними. Это был её собственный, безмолвный, но совершенно чёткий ответ на его намёки. Он медленно выпрямился, его движение было подобно разворачиванию хищника, почуявшего долгожданную добычу. Лёд в его стакане мягко звенел, будто вторя новому, более интимному ритму их встречи. — О, — протянул он, и в его голосе зазвучала сладостная, опасная нежность. — Неужели наш деловой вечер внезапно превратился во что-то более… увлекательное? — Он отпил глоток виски, его взгляд не отпускал её ни на секунду. — Я весь во внимании, дорогая Чарли. Какой же именно «другой разговор» требует нашего безотлагательного внимания? Он знал ответ. Они оба знали. Но он хотел, чтобы она произнесла это вслух. Хотел, чтобы она сама оформила эту новую реальность словами, закрепила их в пространстве между ними. Он наслаждался этой секундой неопределённостью, этим сладким предвкушением того, что должно было вот-вот случиться. Воздух в баре сгустился, наполнившись обещанием чего-то нового, чего-то, что началось с поцелуя в в щеку и теперь готово было сделать свой следующий, необратимый шаг. Шарлотта медленно повернула бокал в руках, наблюдая, как вино оставляет тягучие следы по стеклу. Её палец скользнул по тонкой ножке, и в этом жесте была неприкрытая нервозность, которую она уже не пыталась скрыть. — Тот разговор, — начала она, намеренно опуская взгляд на свои руки, чтобы собраться с мыслями, — где мы выясняем, что именно изменилось. — Она подняла на него глаза, и в них плясали отблески вина и тень её собственной решимости. Она отставила бокал, и хрусталь звонко стукнул о стойку. Её ладони легли на прохладную поверхность, будто она искала опору. — Ты целуешь мне руку, Аластор, — её голос дрогнул, но не от страха, а от нахлынувших чувств. — Смотришь так, будто пытаешься разгадать самую сложную загадку в своей жизни. А я… — она сжала пальцы, — я откладываю отчёты, которые обязана была проверить ещё час назад. Мы перестали притворяться, что это просто дружеская беседа, не так ли? В её словах не было упрёка. Было лишь признание. Признание в том, что они оба переступили некую грань, и теперь им предстояло решить, что делать на этой новой, неизведанной территории. Аластор замер, и на мгновение его вечная улыбка смягчилась, уступив место чему-то более уязвимому и подлинному. Он отставил свой стакан, и его пальцы встретились с её на стойке, едва касаясь кончиков. — Притворяться? — он тихо рассмеялся, и в звуке слышалось облегчение. — О, дорогая, я и не пытался. По крайней мере, с того момента, как твои губы коснулись моей щеки. — Его голос опустился до интимного шёпота, предназначенного только для неё. — Притворство — это для эфира. Для политиков. Для таких, как Мимзи. То, что происходит между нами… — его пальцы слегка сомкнулись вокруг её, — это самая подлинная вещь, которую я испытывал за очень, очень долгое время. Он позволил паузе затянуться, наслаждаясь тем, как его слова висят в воздухе, тяжёлые и значимые. — Так что да, — продолжил он, и его взгляд стал тёплым и безжалостно честным. — Мы перестали притворяться. И теперь у нас есть только один важный вопрос. — Он наклонился чуть ближе, и его дыхание смешалось с ароматом её духов. — Хотим ли мы сделать шаг назад, в безопасную зону неопределённости? Или… — его голос стал ещё тише, почти соблазнительным шёпотом, — мы готовы рискнуть и посмотреть, куда нас заведёт эта… подлинность? Шарлотта замерла, её взгляд был прикован к их рукам — к тому, как его длинные, ухоженные пальцы, обычно избегающие любого контакта, теперь лежали на её, создавая лёгкое, но невероятно значимое давление. Это был первый раз, когда он сам инициировал прикосновение. Не случайное, не мимолётное, а намеренное, полное смысла. Она медленно подняла на него глаза, и в её карих глубинах плескалась смесь торжества и нежности. — Поправь, если я ошибаюсь, — начала она, и её голос прозвучал тихо, но с лёгким, поддразнивающим вызовом, — но ты кажется как-то говорил, что… — она сделала театральную паузу, прежде чем процитировать его дословно, — …«придерживаешься довольно… специфических взглядов на всё, что касается дел сердечных. Романтические устремления не входят в сферу твоих интересов.» Она произнесла это с его же интонацией — слегка высокомерной, отстранённой, — и наблюдала, как в его глазах вспыхивает огонёк. Аластор не отвёл взгляда. Напротив, его улыбка стала шире, откровенно насмешливой и восхищённой одновременно. — И ты, — продолжил он, его голос приобрёл бархатные, язвительные нотки, явно забавляясь её попыткой призвать его же слова в свидетели, — несмотря на столь категоричное заявление, с которым я, кстати, не стану спорить… — он слегка сжал её пальцы, подчёркивая парадокс, — …пренебрегла моим замечанием. Более того, ты, можно сказать, атаковала его в самый уязвимый момент. — Он склонил голову, и его взгляд стал игривым, но пронзительным. — Что же это говорит о твоей проницательности, дорогая Чарли? Или о твоём… упрямстве? Чарли чувствовала, как внутри неё борются две противоположные силы: весёлое, почти озорное возбуждение от этой словесной дуэли и растущее, глубинное недоумение. Этот парадокс, эта вопиющая нестыковка между его прошлыми заявлениями и нынешними действиями, заводила её в логический тупик. Её ум, привыкший к порядку и ясности, отказывался мириться с таким противоречием. — Я не понимаю тебя, Аластор, — честно призналась она, её взгляд всё ещё был прикован к точке соприкосновения их рук, как будто она пыталась найти ответ в этом простом жесте. — Ты открыто пренебрегаешь своими же принципами. Ты, который, казалось бы, выстроил вокруг себя неприступную крепость, позволяешь мне… — её голос дрогнул, — …касаться тебя. Ты говоришь, что подобные вещи не входят в твою жизнь, что они тебе не интересны, чужды… и при этом мы сейчас здесь. Она наконец подняла на него глаза, и в них читалось не обвинение, а искренняя, почти детская растерянность. — Ты нарушаешь свои же правила. Почему? Что изменилось? — её шёпот был полон настоящей, неподдельной жажды понять. Она чувствовала, что стоит на пороге чего-то важного, и ей нужно было услышать его версию, чтобы самой во всём разобраться. Аластор не мог ответить на её вопрос окончательно, потому что честного, ясного ответа у него попросту не было. Он и сам барахтался в этом море противоречий, не находя дна. — Почему люди вообще делают что-то в своей жизни, дорогая? — спросил он, его голос приобрёл задумчивые, почти философские нотки, хотя в уголках глаз по-прежнему плясали искорки весёлого цинизма. — От абсолютной, всепоглощающей скуки, не так ли? — Он поправил очки изящным движением, и его взгляд заглянул прямо в её глаза, испытывая на прочность и её, и самого себя. Внутри него учащённо стучало сердце, а лёгкое опьянение от виски и её близости развязало ему язык, притупив привычный контроль. — Я буду максимально откровенен, Чарли, насколько это вообще для меня возможно. Я… действительно крайне далёк от всего, что хоть как-то связано с этими… тёплыми, иррациональными чувствами. Они кажутся мне хаотичными, неэффективными и… уязвимыми. Он приготовился увидеть в её глазах разочарование, обиду, отторжение — естественную реакцию на столь грубые и холодные формулировки. Но вместо этого… вместо этого её взгляд, лишь мгновение назад полный растерянности, сменился на пронзительно заинтересованный. В нём не было осуждения, лишь жадное, аналитическое любопытство, словно она изучала редкий и сложный феномен. И этот взгляд, это понимание без прикрас, дали ему возможность продолжить с большей лёгкостью, сбросив часть защитного сарказма. — Однако, — продолжил он, и его голос стал тише, интимнее, — мне иногда… а в последнее время, должен признаться, крайне часто… становится безумно, до одури скучно. И ты, дорогая, — он сделал небольшое, но крайне значимое движение рукой, и их пальцы, до этого лишь соприкасающиеся, легко и естественно переплелись. Это простое действие вызвало в его груди очередной, сбивающий с толку всплеск тех самых тёплых, незнакомых эмоций. — …ты одна из очень немногих людей, кто смог меня по-настоящему, глубоко заинтересовать. Не как объект, а как… собеседник. Равный. Настолько, что мне даже стало… любопытно. — Он сделал паузу, подбирая слово, и оно прозвучало почти как признание. — Любопытно попробовать. Сделать что-то подобное. Нарушить свои же правила, просто чтобы посмотреть, что из этого выйдет. Шарлотта слушала его с предельным вниманием, и в её сознании, как по волшебству, начал складываться сложный, многогранный паззл с именем Аластора Синнера в центре. Она видела не просто противоречия, а их корень — глубокую, почти экзистенциальную скуку и редкое, подлинное любопытство, которое она в нём вызвала. — Значит, — медленно, подводя итог его завуалированному и запутанному объяснению, произнесла она, — если отбросить всю эту… философию, ты предлагаешь мне дать тебе возможность развлечься? Стать для тебя неким… экспериментом? Возможностью примерить на нас роль этих самых неопределённых отношений, чтобы просто посмотреть, что из этого выйдет? Её формулировка была намеренно прямой, почти циничной, выставляя напоказ голую суть его предложения, напрочь лишенную романтики. Карие глаза Аластора в ответ хищно блеснули в полумраке. В них не было обиды на такую трактовку, скорее, одобрение её проницательности. Он осторожно, почти нежно, высвободил её руку из своей и вернулся в прежнее положение, снова подперев подбородок ладонью. Но на этот раз его улыбка была иной — не статичной маской и не язвительным оскалом, а чем-то по-настоящему мягким и тёплым, что делало его лицо незнакомым и бесконечно притягательным. — Как всегда поразительная точность формулировки, дорогая, — похвалил он её, и в его голосе звучала неподдельная нежность. — Конечно, твоя версия звучит… крайне дилетантски и цинично, но, полагаю, другой, более подходящей, у нас с тобой просто нет. — Синнер улыбнулся чуть шире, и в этом движении была лёгкая, почти застенчивая издевка, за которой он пытался скрыть собственную уязвимость. Он сделал небольшой, почти незаметный жест рукой, словно отдавая всё в её власть. — В конце концов… выбирать тебе. Я лишь предлагаю сценарий. Соглашаться на него или нет — решаешь только ты. Шарлотта Магне смотрела на Аластора не просто как влюблённая девушка, но и как аналитик, изучающий сложный и потенциально опасный артефакт. Её взгляд скользил по его лицу, выхватывая малейшие детали, оценивая и того, кого она видела перед собой, и то, что он ей предлагал. Паззл, наконец, сложился. Перед ней сидел не просто эксцентричный радиоведущий с тёмными секретами. Перед ней сидел человек, в некотором смысле фундаментально… иной. Теперь Чарли поняла: Синнеру были незнакомы многие чувства в их истинном, человеческом понимании. Аластор определенно знал, что такое радость и довольно часто был искренен в своем проявлении веселья, но иные чувства… Они были для него абстракцией, загадочными и нелогичными реакциями других людей. Большинство эмоций, которые он демонстрировал, были искусной мимикрией — это стало ясно. А его статичная, вечная улыбка была не щитом, а отсутствием. Она скрывала лицо, не испытывающее ни единой по-настоящему живой, спонтанной и тёплой эмоции. Перед Чарли сидел человек, которому любой профессиональный психиатр, без тени оскорбления, а лишь констатируя голый факт, дал бы одно простое определение — психопат. Но осознание этого не вызвало в ней ни страха, ни отвращения. Напротив, оно принесло спокойствие. Потому что этот мужчина, сам того не ведая, совершил единственно верный выбор. Шарлотта Магне тоже была не совсем… здорова. Наследственная предрасположенность к маниакальным фазам, резкие, почти болезненные перепады настроения, аналитический склад ума, отсекающий всё лишнее, и тот самый, доставшийся от матери, лёгкий уклон в жестокость, который мог в мгновение ока перерасти в нечто по-настоящему опасное, стоило лишь подлить масла в огонь. Они были разными — он холодной пустотой, она — бушующим, непредсказуемым пламенем. Но в чём-то фундаментальном, в своей оторванности от обычной человеческой морали и эмоций, они были схожи. И потому, когда её губы тронула медленная, осознанная улыбка, в ней не было места наивной надежде «исправить». В ней было понимание. Принятие. И интерес. — В таком случае, — сказала Шарлотта, её голос был ровным, ясным и абсолютно лишённым сомнений, — это сделка? — Она смотрела ему прямо в глаза, не моргнув. — Ты получаешь свой эксперимент, своё лекарство от скуки. А я… — она сделала крошечную паузу, — я получаю доступ. К тебе. К твоим мыслям. К тому, что скрывается за этой улыбкой. Мы оба удовлетворяем своё любопытство. Это честно. Аластор замер, и на его лице впервые за вечер появилось выражение неподдельного, ничем не прикрытого удивления. Он ожидал страха, отторжения, возможно, даже гнева. Но не этого — воодушевленного принятия вкупе с холодным интересом ученого, которое зеркалило его собственное восприятие мира. Его улыбка, на мгновение дрогнув, вернулась на место, но теперь в ней читалось уважение. Глубокое, безоговорочное уважение к её проницательности и к этой пугающей силе, с которой она смотрела в самую суть вещей, не моргнув глазом. — Сделка, — повторил он, и слово прозвучало на его языке как сладчайший яд. — Да, дорогая Чарли. Это именно она. Самая честная из всех возможных. — Он медленно кивнул, его глаза сияли в полумраке. — Ты получаешь доступ. А я получаю шанс наконец-то понять, что все остальные находят в этой… суматохе чувств. Он отпил последний глоток виски и поставил стакан с тихим, финальным стуком. — Итак, — его голос приобрёл лёгкие, почти деловые нотки, хотя в глубине глаз плясали искры азарта, — мы заключаем договор? Без обязательств, без обещаний. Лишь взаимное любопытство и согласие следовать за ним, куда бы оно ни привело. Шарлотта усмехнулась — тихо, с оттенком той самой, опасной самоиронии, что была ей свойственна. В её глазах блеснула смесь азарта и возбуждения. — Пожалуй, — произнесла она, её голос прозвучал задумчиво, — это самое… нетривиальное и интересное предложение из всех, что я получала за последнее время. Да, пожалуй, и за всю жизнь. Аластор в ответ рассмеялся — искренне, глубоко, от всей души. Звук был непривычно громким в тишине бара и лишённым привычной театральности. Это был смех чистого, ничем не омрачённого торжества. — Не могу не согласиться, дорогая, — сказал он, и слова вышли чуть сдавленными от этого странного, давящего на грудь чувства удовлетворения. Оно было настолько интенсивным, что вызывало почти физическое желание урчать, как довольный хищник. И тогда он снова коснулся её. Его пальцы, длинные и ухоженные, плавно переместились с её пальцев на тонкое, хрупкое запястье. Его прикосновение было аккуратным, почти невесомым, но невероятно целенаправленным. Его большой палец лёг на то место, где под кожей отдавался спокойный, ровный пульс. Он мягко сжал запястье, не причиняя боли, а просто… закрепляя. Словно ставил печать на их только что заключённом договоре. Это был жест одновременно и обладания, и признания. Признания в том, что она — его равный партнёр в этой опасной игре. Почувствовав его прикосновение на своём запястье — твёрдое, властное, но в то же время до странности бережное, — Чарли подняла глаза и столкнулась с его карим взглядом. И то, что она увидела, заставило её дыхание перехватить. Статичная, заученная улыбка, его вечная маска, исчезла без следа, словно её и не было. На её месте расцвела самоуверенная, почти хищная ухмылка. Она обнажала острые, белые зубы и подчёркивала дикий блеск в его глазах. Это было выражение чистейшей, ничем не сдерживаемой гордыни, торжествующей и признающей свою власть. И от этого вида, от этой внезапной, обнажённой демонстрации его истинной сути, у неё закружилась голова. Сознание поплыло, затуманиваясь волной чисто физического влечения. Слишком уж привлекательным, слишком опасным и манящим был Аластор Синнер, когда его тёмная, хищная натура проявлялась во всей своей неприкрытой красе. Её лицо мгновенно вспыхнуло, залившись густым, алым румянцем, который пополз от щёк к шее и ушам. Она чувствовала, как жар разливается под кожей, и была бессильна это остановить. Аластор, наблюдая за этой мгновенной, красноречивой реакцией, издал короткий, довольный смешок. Звук был низким, бархатным и полным торжества. — О, мисс Магне, — произнёс он, и в его голосе снова зазвучали игривые, язвительные нотки, забавляясь её смущением и своей собственной властью над ним. — Судя по всему, вы определённо сможете меня развлечь. И, должен признаться, я уже с нетерпением жду этого. Не отпуская её запястья, Синнер плавно притянул её руку к своему лицу. Его взгляд, тяжёлый и пристальный, не отрывался от её пунцового лица, ловя каждую мельчайшую деталь её реакции. И затем, склонив голову, он в очередной раз коснулся губами её кожи. Но на этот раз это не был светский, вежливый жест. Его губы прикоснулись к её костяшкам не мимолётно, а с ощутимой задержкой. Они были тёплыми и мягкими, а само прикосновение — намеренным, медленным, исполненным скрытого смысла. Это был не поцелуй джентльмена. Это был поцелуй, полный интимности, обещания и тёмного, взаимного понимания, что их игра только что перешла на совершенно новый, невероятно опасный и волнующий уровень.

***

Когда Хаск вернулся из подсобки, тяжёлой, шаркающей походкой, в баре царила обманчивая идиллия. Внешне всё оставалось точно таким же: Шарлотта склонилась над разложенными бумагами, её рука выводила аккуратные цифры в столбцах, изредка прерываясь, чтобы сделать глоток красного вина. Аластор сидел на своём месте, откинувшись на спинку стула, с видом сытого удава, наблюдая за её работой с тем же, казалось бы, отстранённым интересом. Иногда они перебрасывались парой ничего не значащих фраз о цифрах или о чём-то отвлечённом. Но Хаск, чьё восприятие было настроено на подпольный мир и его скрытые течения, почуял перемену сразу. Воздух в баре был густым, насыщенным, будто после внезапной грозы. Чувствовалось, что всего несколько минут назад здесь висело иное, более острое напряжение — электрическое, интимное, — которое эти двое теперь тщательно скрывали за масками нормальности. Между ними протянулись невидимые нити, и тишина между их редкими словами была слишком многозначительной, слишком наполненной невысказанным. Когда Шарлотта наконец поставила последнюю точку, отложила ручку и с лёгким, облегчённым стуком закрыла папку, она глубоко выдохнула, снимая напряжение с плеч. — Пожалуй, я выйду на пару минут подышать, — объявила она, поднимаясь со стула. Её голос звучал ровно, но в нём слышалась усталость. — Голова от этих цифр просто плывёт. Нужно немного освежиться. Она встретилась взглядом с Аластором, и в этом мгновенном контакте промелькнуло нечто быстрое и понимающее, прежде чем она перевела взгляд на Хаска. Оба мужчины ответили ей короткими, почти синхронными кивками. Ни слова не было сказано лишнего. И тогда Шарлотта развернулась и направилась к чёрному выходу, ведущему в глухой, тёмный переулок. Дверь за её спиной закрылась с тихим, но оглушительно громким в новой тишине щелчком, оставив в баре двух мужчин и густой, невысказанный осадок только что произошедшего между ней и радиоведущим. Хаск уставился на Аластора, его тяжёлый, подозрительный взгляд буквально впивался в безмятежную фигуру радиоведущего. Давление этого молчаливого допроса висело в воздухе, густое и некомфортное. Синнер наверняка ощущал это на себе, но демонстративно игнорировал, делая вид, что полностью поглощён созерцанием дверцы, в которую только что вышла Шарлотта. — Босс, — наконец не выдержал Хаск, его хриплый голос прорвал тишину, как пила. — Что здесь произошло? Аластор медленно, с преувеличенной неспешностью, перевёл взгляд на бармена. И его улыбка… его улыбка стала иной. Она не просто сияла — она была до одури, до неприличия искренне довольной. От этого выражения, такого непривычного и откровенного, у Хаска внутри всё сжалось. Она была в тысячу раз раздражительнее любой его язвительной маски. — Ничего, друг мой, — беззаботно ответил радиоведущий, снова подперев подбородок ладонью. — Абсолютно ничего такого, что могло бы тебя обеспокоить. — Синнер, — голос Хаска стал ниже и опаснее, — ты помнишь, о чём я тебя предупреждал? — О, дружище, — Аластор вздохнул с театральным сожалением, — к чему ты опять за своё? Мы же цивилизованные люди. — Ты сегодня какой-то… плотоядный, — просипел бармен, его пальцы сжали край стойки так, что побелели костяшки. — Если в тебе опять играет твоя… жажда крови, то даже не думай прикасаться к Шарлотте. Клянусь всем святым, я… Аластор злорадно, тихо рассмеялся. Это был не весёлый смех, а сдавленный, ядовитый звук, полный чёрного юмора и превосходства. И от этого смеха Хаску стало физически не по себе, по спине пробежал холодок. — Ты так и не научился видеть разницу между жаждой крови и чем-то… иным, за все годы нашего знакомства, Хаскер, — с сладкой, убийственной насмешкой протянул Аластор. Он помолчал, наслаждаясь эффектом, а затем его голос приобрёл игривые, но леденящие душу нотки. — «Даже не думай», — с издевкой процитировал он бармена. — А что, если… — он наклонился чуть вперёд через стойку, и его шёпот был подобен прикосновению лезвия, — …я уже не просто подумал, а даже сделал это? Хаск застыл, уставившись на Синнера с немым, нарастающим недоумением. Его мозг, привыкший к прямолинейным угрозам и ясной опасности, отказывался обрабатывать эти намёки. Что он имел в виду? Шарлотта жива, она только что вышла, целая и невредимая. На Аласторе нет ни пятнышка крови, от него не веет свежей жестокостью. О чём, чёрт возьми, он говорит? Аластор с нескрываемым удовольствием понаблюдал за его растерянностью ещё пару мгновений, наслаждаясь тем, как на простом, угрюмом лице бармена отражается полная неспособность постичь сложность ситуации. Затем он плавно спустился со стула, с лёгкостью поправил расстёгнутую на две пуговицы рубашку, словно готовясь к чему-то важному, и, заложив руки за спину в непринуждённой, но властной позе, направился к тому же чёрному выходу, где несколько минут назад скрылась Шарлотта. — Ты куда? — голос Хаска прозвучал резко, почти рефлекторно, вырываясь из горла, сдавленного тревогой и злостью. Аластор даже не обернулся, лишь слегка замедлил шаг. Его ответ донёсся через плечо, полный сладкой, ядовитой насмешки: — Курить, друг мой, — произнёс он, и в его голосе звенела неподдельная весёлость. — На улице, знаешь ли, так свежо после дождя. А здесь… — он сделал театральную паузу, — …стало ужасно душно. К тому же, — он наконец бросил короткий взгляд через плечо, и в его глазах сверкнула откровенная дерзость, — я хочу поболтать с Чарли. Так что да, Хаскер. Я вышел курить. И с этими словами он исчез за дверью, оставив бармена в одиночестве с его тревожными догадками и растущим, леденящим предчувствием, что всё только начинается.

***

Звук собственных шагов, отдававшийся эхом в узком переулке, и прохладный, влажный ветерок, что приносил с собой запах мокрого асфальта, немного остудили пылающую голову Аластора. Вне всяких сомнений, картина растерянного и раздражённого лица Хаска стала той самой вишенкой на торте его и без того приподнятого, почти эйфорического настроения. Дождь почти стих, превратившись в редкие, тяжёлые капли, что с тихим щелчком разбивались о землю, рассыпаясь на тысячи сверкающих в тусклом свете осколков. Синнер прошёл по переулку, и его взгляд сразу же выхватил из полумрака знакомый силуэт. Шарлотта стояла, прислонившись к грубой кирпичной стене, её светлые волосы мягко выделялись в окружающей темноте. — Уже успел чем-то обидеть Хаска? — послышался её весёлый, немного насмешливый голос. Шарлотта, как Аластор и предполагал, держала в руке тонкую сигарету, и дым медленными кольцами таял в сыром воздухе. — Всего лишь одна безобидная шутка, не более, — с лёгкой невинностью в голосе ответил радиоведущий, приближаясь. Его шаги были бесшумными на мокром камне. — Ты, я смотрю, о нём так трогательно заботишься: защищаешь от моих замечаний, делаешь за него отчёты… Аластор подошёл вплотную — ближе, чем когда-либо прежде, и на этот раз это было его собственным, осознанным желанием. С момента заключения их «сделки» не прошло и пятнадцати минут, но он чувствовал себя настолько освобождённым, словно с него сбросили тяжёлые, невидимые оковы. И на этом адреналине, на этой волне новообретённой свободы, он позволял себе больше, чем обычно. — Беспокоюсь, как бы он однажды не вспылил и не разнёс вдребезги весь бар, — парировала Шарлотта, затягиваясь. Она не отстранилась, не сделала ни шага назад, позволяя Синнеру вторгнуться в её личное пространство, — Платить-то в итоге за ремонт придётся мне и моему отцу. — Не думаю, что тебе стоит так беспокоиться, — заметил Аластор, но говорил он сейчас с видимым усилием. Сконцентрироваться было невероятно трудно. Он не был уверен, виновато ли в этом остаточное опьянение или бушующий в крови адреналин, но его разум отказывался служить хозяину. В голову лезло одно-единственное, навязчивое воспоминание: мимолётное, обжигающее прикосновение её губ к его щеке в прошлую среду. И теперь он не мог думать ни о чём, кроме как о её лице, о её губах, о том, как они двигаются, когда она говорит. Даже лёгкое, едкое раздражение от её заботы о Хаске не могло отвлечь его. Чарли медленно выпустила струйку дыма, и её взгляд скользнул от далёкого фонарного столба, утопающего в тумане, к лицу Синнера, которое теперь находилось в непосредственной близости от её собственного. Волна смущения, накатившая на неё, была приглушена прохладой ночного воздуха и глубоким, тёплым удовлетворением от их недавнего разговора в баре. Она чувствовала его напряжение, его борьбу с концентрацией, и это знание заставляло её сердце биться чаще. Они стояли в тишине переулка, и невысказанное витало между ними, густое и соблазнительное. Аластор, заметив, что всё внимание младшей Магне снова приковано к нему — её взгляд, тёплый и ожидающий, был устремлён только на него, — медленно, почти ритуально, коснулся её руки. Его пальцы, обычно такие холодные и точные, скользнули по её ладони, не хватая, не сжимая, а просто исследуя, ощущая её тепло и хрупкость. Движение было осторожным, даже вежливым, но в нём сквозила невероятная концентрация намерения. Он заглянул ей в глаза, и его взгляд был прямым, тёмным и бездонным, словно он искал в ее карих глубинах окончательное разрешение. Лицо Чарли было так близко, что он мог разглядеть каждую ресницу, каждую мельчайшую деталь. Он видел, как по её щекам снова разлился тот самый, предательский лёгкий румянец, который выдавал её волнение. И это зрелище, эта безмолвная капитуляция, придавала ему ещё больше уверенности, подпитывая ту новую смесь власти и нежности, что бушевала в его груди. — Я не стану делать ничего, что тебе не понравится, дорогая, — произнёс он, и его голос прозвучал тихо, но с той самой металлической твёрдостью, что не оставляла места для сомнений. Это было не прошение, а предупреждение. Обещание. Он давал ей последний шанс отступить, зная при этом, что она этого не сделает. Шарлотта улыбнулась в ответ. Но это была не та смущённая или нервная улыбка, что бывала у неё раньше. Она была тёплой, широкой и искренней, идущей от самого сердца. В её глазах не было страха, лишь спокойное, ясное принятие и та самая, опасная искорка, что так роднила её с ним. — Я люблю рисковать, Аластор, — прошептала она, и её шёпот был подобен лёгкому дуновению ветра, но он нёс в себе всю силу её решения. Этих слов было достаточно. Они были её согласием, её вызовом и её приглашением одновременно. И в тишине ночного переулка, под редкие капли дождя, они прозвучали громче любого крика. Он чуть наклонился к её лицу, и пространство между ними окончательно исчезло. Воздух, который он вдохнул, был густой смесью двух ароматов: сладковато-горького вишнёвого шлейфа её духов и едкого, но знакомого запаха сигаретного дыма, исходящего от неё. Это был запах Чарли — сложный, соблазнительный и теперь навсегда врезавшийся ему в память. И затем он сделал окончательное движение. Уже не намёк, не вопрос, а действие. Он коснулся её губ своими. Поцелуй. Это было всё, чего он хотел в этот миг. Не власти, не контроля, не очередной игры. Просто прикосновения. Её губы оказались тёплыми, неожиданно мягкими и податливыми. Они не отстранились, а словно растворились в его прикосновении. И тогда по всему его телу, от точки соприкосновения и до кончиков пальцев, разлилась волна такого интенсивного, почти болезненного ощущения, будто его ударило током. Сердце в его груди заколотилось с бешеной, хаотичной силой, выбивая незнакомый, дикий ритм. Разум, всегда такой ясный и контролируемый, поплыл, затуманился, уступая место чистой, животной сенсорике. Он инстинктивно прикрыл глаза, отсекая визуальный мир, чтобы целиком погрузиться в океан новых ощущений. Аластор чувствовал текстуру её губ, их лёгкую влажность, едва уловимое дрожание. Чувствовал её дыхание, смешивающееся с его собственным. Он чувствовал, как всё его существо, каждая клетка, кричала от этого прикосновения, от этой странной, ослепляющей близости. Это было пугающе. Это было подавляюще. Это было совершенно. Шарлотта, захваченная врасплох интенсивностью момента, инстинктивно подняла руку и мягко коснулась его плеча. Её пальцы впились в ткань его рубашки не для того, чтобы оттолкнуть, а в поисках опоры в этом головокружительном падении. И Аластор ответил на этот безмолвный призыв. Его рука, до этого лежавшая на её талии лишь намёком, теперь уверенно обвила её, прижимая к себе. Его хватка была твёрдой, властной, но в ней не было грубости — лишь абсолютная уверенность, что он её не уронит. Чуть подавшись всем телом вперёд, он вынудил Шарлотту откинуть голову назад, полностью доверяя ему свой вес. И она поддалась. Мгновенно, без тени сопротивления. Эта мгновенная, абсолютная капитуляция вызвала в нём новую, огненную волну удовлетворения, смешанного с собственничеством. Она была его. В этот миг — полностью. Ободрённый, вознесённый на гребень этой волны, он позволил себе больше. Он чуть скользнул языком по линии её губ — нежный, но настойчивый вопрос, просьба о большем доступе, о большей близости. В этот миг он приоткрыл глаза, желая увидеть её реакцию. И столкнулся с её полуприкрытым взором, тяжёлым, затуманенным желанием. В её глазах не было страха, лишь молчаливое, пьянящее согласие и тот же немой вопрос. Она хотела того же. И тогда Чарли приоткрыла рот, впуская его. Это был не просто физический жест. Это было окончательное, безоговорочное разрешение. Разрушение последней преграды. И Аластор с головой нырнул в эту новую, интимную глубину, теряя последние остатки контроля в сладком, огненном хаосе, который они создали вместе. Мир сузился до точки соприкосновения. До влажного тепла её рта, до вкуса, в котором горьковатый табак смешивался со сладкими нотами вишни и чем-то неуловимо, уникально её. Аластор, всегда так тщательно контролировавший каждое своё движение, каждую мысль, теперь позволил инстинктам взять верх. Его рука на её талии сжалась сильнее, прижимая её к себе так, что сквозь тонкую ткань рубашки он чувствовал каждый изгиб её тела, каждый вздох. Он не просто целовал её. Он исследовал, пробовал, поглощал. Это было настолько подавляюще, настолько интенсивно, что где-то на периферии сознания мелькнула мысль: так вот как это. Вот, что сводит с ума обычных людей. Ирония была горькой и восхитительной одновременно. Шарлотта ответила ему с той же яростной отдачей. Её пальцы вцепились в его плечо, а другая рука поднялась, чтобы коснуться его щеки, провести по линии челюсти. Её прикосновение было одновременно нежным и требовательным, будто она пыталась запечатлеть в памяти каждую деталь, каждый мускул, напряжённый под её пальцами. Когда им наконец понадобилось отдышаться, они разорвали поцелуй, но Аластор не отпустил её. Он прижал лоб к её лбу, его дыхание было тяжёлым и сбившимся, как и её. Влажный ночной воздух казался ледяным на их разгорячённой коже. — Ну что, — прошептал он, и его голос был хриплым, лишённым привычной полировки, — твоё любопытство удовлетворено, дорогая? Шарлотта дышала прерывисто, её грудь вздымалась в такт бешено стучащему сердцу. Аластор чувствовал каждый её вздох — горячий, влажный, смешивающийся с его собственным дыханием. Сквозь тонкую ткань её рубашки и свой жилет он отчётливо ощущал сумасшедший ритм её пульса — учащённый, лихорадочный, в унисон с его собственным. Этот стук был громче любого уличного шума, оглушительнее любого эфира. Он видел, как густой румянец заливает её щёки, шею, самые мочки ушей, и это зрелище было для него пьянящим, как самая редкая победа. — Вполне, — выдохнула она, сбивчиво и глухо, едва находя в себе силы для слова. Её взгляд, тёмный и расплывчатый, на мгновение встретился с его глазами, поймал его весёлую, торжествующую ухмылку — и тут же, словно обжёгшись, робко опустился вниз. Она замерла, будто только сейчас осознав всю полноту происходящего: её спина плотно прижата к шершавой, холодной кирпичной стене, а он, Аластор Синнер, стал её живой, неумолимой клеткой. Его руки, крепко сомкнутые на её талии, не оставляли ни малейшего шанса на отступление. Аластор тихо и довольно усмехнулся. Звук этот, низкий и бархатный, был полон безраздельной власти и наслаждения. Он медленно, почти лениво высвободил одну руку и мягко, но неотвратимо приподнял её подбородок, заставив вновь встретиться с его взглядом. Его пальцы обхватили линию её челюсти с таким владением, что у Шарлотты стало мутнеть в глазах. — А я своё ещё нет, — произнёс он, и его голос прозвучал как сладкий, ядовитый мёд, в котором тонула всякая воля. Хитрая, по-кошачьи довольная ухмылка не сходила с его губ. — Так что настаиваю на продолжении, Чарли…