Глава 8 - Короткое замыкание

Последние лучи заходящего солнца, подобные растопленному и уже остывающему золоту, робко пробивались в незашторенное окно спальни, окрашивая комнату в теплые, угасающие тона. В этом мягком свете интерьер, в отличие от нарочитой, почти стерильной простоты гостиной и кухни, казался по-настоящему обжитым — не убежищем, а личной территорией. Светлые стены служили идеальным фоном для тёмного, благородного дерева массивной кровати и изящного туалетного столика. У изголовья стояла аккуратная тумбочка с лампой, под шелковым абажуром которой часто замирали страницы романов. На столике же царил творческий, но строго упорядоченный хаос: несколько исписанных острым почерком листов с планами встреч и деловыми расчётами соседствовали с разбросанной косметикой, флаконом любимых духов с нотами вишни и дыма, чей призрачный шлейф всё ещё витал в воздухе, словно воспоминание. В углу, подобно молчаливому стражу, притаился небольшой платяной шкаф, дверцы которого скрывали скромный, но отборный гардероб: безупречный крой и качество ткани каждой вещи безмолвно кричали о вкусе и происхождении, будучи одновременно и доспехами, и униформой. Сама хозяйка этой комнаты, Шарлотта, полулежала на широкой постели, развернувшись к угасающему за окном дню. Её палец бесцельно выводил невидимые, сложные узоры на шёлковом одеяле. К уху, зажатая плечом, была прижата тяжёлая трубка телефона. С отстранённым, уставшим взглядом, она наблюдала, как за стеклом медленно гаснет день, и слушала заботливый голос отца. — Значит, — наконец заговорила Шарлотта, когда её отец, Люцифер, исчерпал свою тираду о важности поддержания связей, — это просто семейный ужин? — в её голосе прозвучала слабая, почти неслышная надежда, та самая, что она давно запретила себе проявлять, но которая, подобно упрямому сорняку, пробивалась сквозь асфальт её здравомыслия. — Не совсем, — ответил Люцифер, и по лёгкому, чёткому шуму на фоне — сухому шелесту бумаги — можно было с абсолютной точностью определить, что он просматривает отчёт. — Скорее, это будет напоминать очередной светский раут: Фон Элдричи, пара новых деловых партнёров… Всё, как обычно. Шарлотта громко, с лёгким раздражением выдохнула, и это звучало как свист рассекаемого воздуха. Она перевернулась с живота на спину, ловко перехватывая тяжёлую телефонную трубку рукой. Движение было резким, выдавшим внутреннее напряжение, которое она тщательно скрывала даже от себя. — Мы сможем поговорить наедине? — спросила она, уставившись в светлый потолок, где, как ей всегда казалось, были зашифрованы чужие, забытые секреты. — У меня есть несколько вопросов, которые нам стоит обсудить без лишних ушей. — Что-то, связанное с бизнесом? — уточнил старший Магне. Его голос, как всегда, звучал бархатно-заботливо, но в нём чувствовалась лёгкая, привычная отстранённость алхимика, разглядывающего формулу, а не дочь, ищущую поддержки. — С нашими клиентами, пап, — пояснила Чарли, и в её тоне зазвучала твёрдая, отточенная нота, та самая, что она использовала на переговорах. — Некоторые из них — крайне сомнительные личности. — Милая, — послышался на том конце мягкий, чуть насмешливый смешок, от которого по её спине пробежали мурашки, — мы все здесь в той или иной мере «сомнительные личности». Что именно ты имеешь в виду? Шарлотта на мгновение замерла. Молча, с грацией разгневанной кошки, она поднялась с кровати и подошла к окну. Резким движением распахнула его настежь, впустив в комнату прохладный, пряный сентябрьский воздух, пахнущий влажной землёй и далёким джазом. Затем, не спеша, с почти ритуальной точностью, потянулась к тумбочке, вытащила оттуда массивную хрустальную пепельницу, в которой играли блики угасающего света, и изящный серебряный портсигар — холодный, тяжелый, уютный в своей предсказуемости. — Я говорю о том, — проговорила она уже более холодным, стальным тоном, ловко подкуривая тонкую сигарету и делая первую, горьковатую затяжку, — что эти «сомнительные личности» порой пытаются обмануть руку, что их кормит. В пятницу одна из таких решила, что может безнаказанно обворовывать нашу организацию и при этом бесстыдно лгать мне прямо в глаза. Она выдержала паузу, выпуская струйку дыма в наступающие сумерки. Её взгляд, заострившийся и лишённый всякой мягкости, был устремлён в темнеющий город, где уже зажигались первые огни. — Мимзи Моринг, — имя прозвучало как приговор, отчеканенный в тишине. — Она не только занижает доходы с «Дворца». Она попыталась солгать мне с улыбкой дешёвой аферистки, когда я указала ей на несоответствия в её же отчётности. Той самой, что она же и предоставила. В трубке воцарилась тишина, густая и многозначительная. Лишь едва слышный шелест бумаги прекратился. — Лилит, — наконец произнёс Люцифер, и в его голосе не было ни удивления, ни гнева. Лишь усталое, почти клиническое признание факта. — Я всегда говорил ей, что твоё… обострённое чувство справедливости будет для тебя проблемой. Ложь, милая, — это просто ещё один инструмент в нашем деле. Как отвёртка или пистолет. — Это не «чувство справедливости», — парировала Шарлотта, и её голос дрогнул от сдерживаемой ярости, под которой клокотал тот самый, наследственный, щекочущий зуд. — Это вопрос уважения. И контроля. Если мы позволяем таким, как Моринг, плевать нам в лицо, то очень скоро все остальные решат, что ворота «Эдема» открыты для любого вора и лжеца. Я не собираюсь этого допустить. — Ты с этим разобралась? — спросил Люцифер, и в его голосе, обычно гладком, как отполированная кость, сквозь привычную отстранённость прозвучала тонкая, почти что хирургическая нить интереса. Это был не вопрос отца к дочери, а запрос стратега к своему перспективному командиру. Чарли сделала последнюю, медленную затяжку, наблюдая, как дым, словно призрачная душа её раздражения, тает и растворяется в прохладном, тяжёлом вечернем воздухе, наполнявшем комнату запахами влажного асфальта. — Поставила ультиматум, — ответила она, и её голос прозвучал холодно и отчётливо, словно удар хрустального колокольчика, предвещающий не праздник, а тревогу. Каждое слово было отточенным клинком, лишённым лишних эмоций. — Сегодня вечером я появлюсь в «Riddles». Если к моему приходу Рози не передаст от нее все отчётности и не вернёт долг до последнего цента, я буду вынуждена принять… более решительные меры. — Она намеренно сделала паузу, давая этим словам повиснуть в наступающих сумерках, зная, что её отец оценит и этот театральный эффект, и скрывающуюся за ним стальную решимость. — Хотя, честно говоря, даже если убытки будут возмещены, нам стоит кардинально пересмотреть наши деловые отношения с мисс Моринг. Её легкомыслие и непрофессионализм перешли все допустимые границы. Она играет в игру, правил которой не понимает, а это — смертельный грех в нашем деле. На другом конце провода послышался тихий, ласковый смешок, похожий на отдалённый раскат грома перед бурей — звук, одновременно предупреждающий и одобряющий. — Иногда ты говоришь буквально как я, милая, — голос Люцифера заметно потеплел, в нём появилась неподдельная, глубокая гордость, та редкая эмоция, что он позволял себе лишь изредка и только с ней. — Я рад слышать, что моя дочь с такой… огненной решимостью защищает не только бизнес семьи, но и свой собственный, заслуженный статус. Никто не смеет бросать нам вызов. — «Держи голову высоко, а эго — ещё выше», — Шарлотта усмехнулась, коротко и беззвучно, выдыхая последнюю струйку дыма в сторону распахнутого окна, где уже зажигались первые огни ночного города. — Твои слова, пап. Я их хорошо усвоила. Они выжжены у меня внутри. — Ты умница, — мягко, по-отечески сказал Магне, и в этой мягкости сквозила та самая, редкая нежность, которую он прятал ото всех, как самый ценный слиток. — Я горжусь тобой. Эти слова, как всегда, вызвали у неё лёгкую, почти невидимую улыбку, тёплую волну, что на мгновение смыла всю горечь и холод предыдущего разговора. Несмотря на всю их сложную, изломанную жизнь, на империю, построенную на тени и намёках, эти простые слова отцовского одобрения всегда значили для неё больше, чем любая сделка или проявленная власть. — Так значит, ты сегодня идешь в бар? — уточнил отец, его голос вновь приобрёл деловую, отточенную гладкость, будто возвращаясь к разбору стратегической карты. — Прислать за тобой машину? — Не стоит, — Шарлотта задумчиво окинула взглядом свою спальню, останавливаясь на темнеющем за окном небе. Воздух в комнате, ещё недавно наполненный её раздражением, теперь казался зыбким и заряженным иным, более личным ожиданием. — Меня сопроводит кое-кто. — Кое-кто? — Последовала короткая, но красноречивая пауза, в которой повис немой, отцовски-оценочный вопрос, натянутый, как струна. — Милая, ты кого-то… нашла? — переспросил Люцифер, и в его бархатном тоне появилась тонкая, но отчётливая нотка настороженности, подобная лёгкому движению руки к спрятанному под сюртуком оружию. Легкая волна смущения, внезапная и предательская, заставила щеки Шарлотты порозоветь. Она прикусила нижнюю губу, мысленно проклиная свою неосторожность. Пожалуй, отцу не нужно знать все подробности о том, кто будет её сопровождать, и уж тем более — о той опасной, интеллектуальной игре, той «сделке», что висела между ними с Аластором, хрупкой и соблазнительной, как паутина. — Не то чтобы… нет, не совсем, — скомкала она ответ, чувствуя, как слова звучат неубедительно и юношески-нескладно, отбрасывая её назад, к тому времени, когда она была просто девочкой, а не наследницей. — Просто… хороший друг. И знакомый. Ничего серьёзного. Вряд ли Люцифер купился на это жалкое оправдание — он был слишком проницателен для этого, его ум, отточенный на бесчисленных сделках и предательствах, читал подтекст лучше любого открытого письма. Но одной из немногих неписаных договорённостей между ними было его невмешательство в её личную жизнь. Он позволял ей самой разбираться в своих сердечных делах, сколь бы запутанными они ни были, платя эту цену за её лояльность и силу. — Как скажешь, милая, — наконец произнёс он, и в его голосе вновь зазвучала лёгкая, понимающая усмешка, за которой, однако, сквозил всё тот же стальной каркас. — Только помни моё правило: не принимай дерьма от мужчин. Никогда. Помнишь? — Помню, пап, — Шарлотта кивнула, хотя его не видела, и бросила взгляд на небольшие изящные часы на тумбочке. Стрелки неумолимо приближались к вечеру, к тому моменту, когда предстояло встретиться с ним. С Аластором. — Мне пора собираться. Она положила трубку, и тишина в комнате внезапно стала громкой, наполненной стуком её собственного сердца. Предстоящий вечер теперь пах не только решением деловых проблем, но и пьянящим, опасным флёром эксперимента. С момента заключения «сделки» с Аластором прошло двое суток, но время, казалось, потеряло свою линейность. Оно сжималось в тугую пружину всякий раз, когда её мысли, вопреки воле, отбрасывало назад, в тот пятничный вечер, и растягивалось в тягучую, сладкую муку в моменты затишья. Шарлотта всё ещё чувствовала на себе отголоски того безумного головокружения, что поднималось от самого основания её позвоночника и смывало всё, кроме памяти. Их соглашение, скреплённое не рукопожатием, а тем, как Синнер, с хищным, почти церемониальным удовлетворением, коснулся её руки своими губами после их диалога в баре. Прикосновение было лёгким, но в нём читалось обещание, столь же острое, как лезвие бритвы. Но даже тот заряженный момент, вся та интеллектуальная дуэль, что ему предшествовала, меркли в сравнении с тем, что произошло после, в сыром полумраке переулка, куда она вышла под предлогом выкурить сигарету. Теперь её разум, вопреки всем попыткам аналитического контроля, снова и снова возвращался к тому моменту, словно заевшая пластинка, прокручивая одни и те же обжигающие кадры. Она вспоминала горячие руки Аластора на её талии, их властное давление, ту железную уверенность, с которой они обхватили её, притягивая так близко, что сквозь слои одежды она ощущала каждый напряжённый мускул его тела. И поцелуй. Это был не просто поцелуй. Это было низвержение в хаос. Вкус горького табака и сладкой вишни её духов на его губах. Влажное, пьянящее тепло, поглотившее её целиком. Ошеломляющая тишина в её собственной голове, где обычно царил неумолчный гул анализа и тревоги, вытесненная оглушительным гулом крови в висках. Как его пальцы впивались в её кожу, не оставляя сомнений в его намерениях, а её собственное тело отвечало ему той же яростной, животной отдачей, пугающей и освобождающей одновременно. От одной лишь мысли, что это может — нет, должно — повториться вновь, у Чарли подкашивались ноги, а в животе зарождался тёплый, трепещущий комок. Радиоведущий был удивительно, до одури притягательным во всех отношениях. Его опасность была не той, что исходит от дула пистолета, а той, что таится в глубине тёмных вод, манящей и обещающей полное уничтожение привычного мира. И она, с затаённым дыханием и бешено стучащим сердцем, уже сделала шаг навстречу этой пучине. Погруженная в эти мысли, Шарлотта вытащила из шкафа элегантное платье. Черный цвет ткани всегда вызывал в девушке особую любовь по неизвестной причине. Она стянула с себя домашнюю одежду и халат и переоделась. Подойдя к туалетному столику, она причесалась и уложила свои короткие волосы. Финальным штрихом в казалось бы обычном, но довольно приятном глазу образе она подвела углем слизистую глаз, делая их более кошачьими. Все время что она собиралась в ее груди теплился трепет перед встречей, а руки слегка подрагивали. После их поцелуя в тот вечер, Шарлотта попросила Хаска закончить отчет до воскресенья и предупредила Рози, что ей могут передать внушительную сумму денег и отчеты из «Дворца Мимзи». Владелица бутика пообещала что передаст ей все в целости и сохранности. А после… Аластор проводил ее до дома. Он провожал ее и раньше, но теперь все изменилось. Вроде бы все та же прогулка до дома с непринужденной болтовней, шутки и легкие касания. Однако вкупе с их новым статусом «недоотношений» прогулка становилась еще более приятной. У самого крыльца её дома Синнер с театральной галантностью вернул ей зонт, одолженный несколько дней назад. И тогда в его чуть задумчивом взгляде вновь вспыхнули те самые искры азарта, что плясали в баре. Он снова наклонился и поцеловал её на прощание — коротко, но властно, оставляя на губах вкус обещания. — Полагаю, — произнёс он, и его бархатный голос обрёл сладость опьяняющего яда, — я имею полное право предложить забрать тебя в воскресенье вечером и сопроводить в бар, дорогая? Его лёгкая, довольная улыбка и тот тон, что не допускал возражений, не оставляли ей выбора. Да она его и не искала. — Если ты этого хочешь, — ответила Шарлотта, на тот момент всё ещё не пришедшая в себя после внезапности поцелуя и этого нового, уверенного тона, — то я с радостью соглашусь. Вспоминая тот вечерний разговор, его бархатный голос, пропитанный ядовитой сладостью и уверенностью, что не оставляла места для сомнений, девушка бросила взгляд на часы. Стрелки неумолимо сближались, отмечая приближение восьми. Время, тягучее и томное, наконец-то сдвинулось с мёртвой точки. Забрав с поверхности столика портсигар, она вложила его в небольшую сумочку-кошелёк, сшитую из той же чёрной кожи, что и её туфли. Последний взгляд в зеркало — тёмный силуэт, острый взгляд, идеальные линии — и она вышла из комнаты. Её шаги, отмеряемые лёгким стуком каблуков по полированным деревянным ступеням, эхом разносились в тишине дома. Приглушённый свет газовой лампы отбрасывал мягкие блики на медные ручки кранов и фаянсовую раковину на кухне. Налив в гранёный стакан воды, она сделала несколько неспешных глотков. Прохладная влага на миг очистила ее от привкуса нервного ожидания. И тут же её губы тронула лёгкая, почти неуловимая усмешка. Всё было готово к началу этого своеобразного танца — танца, где её партнёром будет человек, для которого сама жизнь была бесконечным, изощрённым спектаклем, а она — его самой интригующей зрительницей и участницей одновременно.

***

Впервые за всю неделю погодные условия стали милостивее к городу. Затяжные дожди, превращавшие улицы в грязные потоки, прекратились ещё в субботу, и теперь, в вечер воскресенья, небо было чистым и глубоким, окрашенным в цвета угасающего сапфира и потускневшего золота. Воздух, промытый ливнями, стал прохладным и прозрачным, пахнущим влажной землёй, сыростью и далёким дымком из труб. Синнер шагал по уже знакомой улице спального района, его шаги отбивали ритмичный, чёткий такт по чуть подсохшим плитам тротуара. Он проходил мимо аккуратных одно- и двухэтажных домов, из-за занавесок которых лился тёплый свет газовых рожков и керосиновых ламп, доносились приглушённые обрывки разговоров и звуки радио. Знакомый дом, в котором жила Шарлотта Магне, уже вырисовывался впереди. Аластор выглядел как всегда безупречно: чёрные брюки, свежая рубашка, алый жилет, под которым таилось привычное для него самомнение, и чёрный пиджак. Сверху — тёмное пальто из тонкой шерсти, защищавшее от сентябрьской прохлады, а на лице — привычная, статичная и неизменно широкая улыбка. Внешне всё казалось абсолютно подконтрольным. Так оно, в общем-то, и было — его тело и маска подчинялись железной воле. Но за этой безупречной оболочкой бушевал тихий, упорядоченный хаос. Хаос в голове, где мысли, обычно острые и ясные, как скальпель, теперь путались и текли непривычным руслом. Странное, тёплое ощущение в груди, похожее на приятное давление, возникающее от предвкушения возможности вновь увидеть Шарлотту. И главное — глубокая, хищная удовлетворённость от новой, завоёванной возможности беспрепятственно пользоваться шансом видеть её, слышать её голос, испытывать её прикосновения. Всё это, вместе взятое, будоражило его сознание, как настойчивый, незнакомый мотив, который невозможно изгнать из головы. Ему всё ещё была не ясна окончательно природа вызываемых младшей Магне эмоций и их суть. Они были подобны сложному шифру, который он только начал взламывать. Однако одно лишь осознание того, что у него теперь есть все карты на руках, что он получил её согласие на этот эксперимент, давало ему передышку. Та самая мучительная тревожность и раздражение, что клокотали в нём во время неопределённости, отступили, сменившись жгучим, сконцентрированным интересом учёного, стоящего на пороге великого открытия. Он шёл навстречу не просто девушке — он шёл навстречу разгадке самого себя, и от этого его улыбка становилась лишь шире и пронзительнее в сгущающихся сумерках. Поднявшись на крыльцо, радиоведущий на мгновение замер, его поза была безупречно собранной, но внутри всё вибрировало от нетерпения. Он сверился с временем, взглянув на изящные наручные часы: без двух минут восемь. Идеально. Поправив пальцами оправу очков, он провёл рукой по слегка вьющимся каштановым волосам, отбрасывая с лица непослушную прядь, и поднёс руку к двери. Его стук, отмеренный костяшками пальцев, был чётким, вежливым, но в нём слышалась безошибочно узнаваемая властность. Из-за двери послышался мерный, отчётливый стук каблуков — ритм, который он уже выучил наизусть за последние недели. Этот звук, быстрый и лёгкий, врезался ему в сознание, став аккомпанементом к её образу. Приглушённые шаги приближались, и с каждым из них его сердце совершало странный, непроизвольный кульбит, заставляя кровь пульсировать в висках с непривычной частотой. Это физическое проявление ожидания было досадным, но и пьяняще новым. Шаги стихли по ту сторону тяжёлого дубового полотна. В следующее мгновение раздался чёткий, металлический щелчок замка, и дверь отворилась, впуская в вечер тёплый свет из прихожей и позволяя Синнеру увидеть перед собой Чарли Магне. Она стояла в обрамлении дверного проёма, и чёрное платье делало её хрупкий силуэт ещё более выразительным на фоне освещённого холла. Заострённые стрелки подводки подчёркивали глубину её карих глаз, в которых плясали отблески света и тени от его собственной фигуры. — Добрый вечер, Чарли, — его голос прозвучал тише, чем обычно, а улыбка, что замерла на его лице, моментально растеряла всю свою театральную, защитную фальшивость, приобретая неподдельную мягкость. Это было непроизвольное изменение, крошечный сбой в системе, вызванный одним лишь её видом. — Добрый вечер, Аластор, — ответила ему Шарлотта, и её улыбка в ответ была тёплой и широкой, идущей от самого сердца, без тени той светской маски, что она обычно носила. В этом простом приветствии, в этом обмене взглядами, была целая вселенная нового, зарождающегося между ними понимания. Синнер не мог отвести взгляда. Мягко, почти с благоговейной осторожностью, он взял её тонкую руку в свою. Его пальцы, холодные и точные, едва ощутимо сомкнулись вокруг её запястья, и он склонился в изысканном поклоне. Его губы коснулись её костяшек пальцев. И вновь этот, казалось бы, церемонный жест приобрёл интимное, почти обжигающее значение. Это был не просто поцелуй — это было напоминание. Напоминание об их сделке, о переулке, о том, что между ними теперь существовала эта новая, трепетная реальность. — Ты прекрасно выглядишь, дорогая, — произнёс он, выпрямляясь, но не отпуская её руки. Его взгляд скользнул по её лицу, задерживаясь на глазах, подведённых углем, а затем с довольной, хищной усмешкой отметил тот самый, предательский румянец, что вновь заливал её щёки и шею. — Я почту за честь сопровождать столь прекрасную леди по её делам. — Лесть, — смущённо улыбнулась Шарлотта, покачивая головой, но её взгляд, тёплый и оценивающий, скользнул по его безупречному костюму, от алого жилета до безукоризненно завязанного галстука. — Ты выглядишь ничуть не хуже. — Нужно соответствовать будущей наследнице империи, членом коей я тоже являюсь, — парировал он, и в его голосе зазвучала лёгкая, ехидная нотка, от которой в её глазах вспыхнули весёлые искорки. — Чтож, если позволишь? — он изящным движением чуть выставил локоть, предлагая опору. Шарлотта, накинув своё бордовое пальто и повернув ключ в замке, коснулась его руки. Её пальцы легли на сгиб его локтя, и это новое, простое прикосновение отозвалось в его груди приятным, тёплым эхом, заставив сердце совершить ещё один немой кульбит. Он довольно улыбнулся ей, и в ответ получил тихий, счастливый смешок и такую же тёплую, беззащитную улыбку, что на мгновение стёрла с её лица все маски наследницы. Они двинулись в сторону бутика Рози, сливаясь в сгущающихся сумерках, как два союзника, вступивших в самый опасный и увлекательный танец в их жизни.

***

Привычный диалог о чём-то отвлечённом, что служило им лёгким предварительным танцем, вскоре сменил тональность, перетекая в более значимые воды. Шарлотта, чувствуя странную лёгкость от его присутствия, поделилась сутью своего недавнего разговора с отцом, упомянув, что на ближайшем светском вечере ей придётся «выловить» Люцифера для разговора тет-а-тет. — Значит, будет очередной светский вечер? — уточнил Синнер, и в его голосе зазвучала привычная, слегка веселящаяся интонация, маскирующая обострённое внимание. — И кто же удостоен чести присутствовать? — Понятия не имею, честно говоря, — слегка поморщившись, ответила Шарлотта, и в её тоне прозвучало лёгкое, но отчётливое недовольство. — Там точно будут Фон Элдричи, а также иные деловые партнёры, но никаких конкретных имён отец мне так и не назвал. Упоминание клана «Змей» заставило Аластора почти незаметно скосить глаза на свою спутницу. Взгляд Шарлотты, устремлённый на него, оставался тёплым, ведь диалог она вела именно с ним, с тем, кому могла доверить это раздражение. Но его слух, отточенный годами анализа малейших нюансов человеческой речи, уловил в её голосе стальной, вибрирующий отзвук неприязни. — Тебя так сильно беспокоит их присутствие, дорогая? — спросил он с лёгкой, почти нежной издевкой, за которой, однако, скрывалось пристальное изучение. — Почему же? В прошлые разы, когда я был свидетелем твоего общения с ними, ты была поистине великолепна в своей безжалостной холодности. Настоящая леди, демонстрирующая клыки. Шарлотта перевела взгляд с тротуара, вымощенного крупной брусчаткой, на профиль Аластора. Уличный фонарь выхватывал из темноты резкую линию его скул и стёкла очков. — Меня не беспокоит это, Ал, — объяснила она, и в её словах прозвучала усталая откровенность. — Просто сам факт существования Севиафана и его семьи в непосредственной близости вызывает во мне глухое раздражение. Более того, я с пугающей точностью могу предположить, о чём Левиафан Фон Элдрич попытается завести разговор. Синнер молниеносно пробежался по архивам своей памяти и вспомнил историю, рассказанную Шарлоттой, а затем и лично увиденную им сцену у чёрного входа «Riddles». История «отношений» Чарли и младшего Фон Элдрича, из которой нетрудно было извлечь сухой остаток: клан «Змей» отчаянно жаждал консолидации власти через брак. Идея, сама по себе мерзостная, теперь вызывала в нём не просто отторжение. Мысль о даже призрачной вероятности брачного союза между Шарлоттой и этим шепелявым, ядовитым существом вызвала у радиоведущего острый, обжигающий укол чего-то тёмного и сложного. Это было не просто отвращение, не просто раздражение от чуждой ему глупости всего предприятия. Это была настоящая, кипучая злоба, холодная и цепкая, словно щупальце, обвивающееся вокруг его гордыни. Странная, чуждая ему смесь эмоций окутала его, и он на мгновение ощутил вкус железа на языке. — Речь о возможном браке? — спросил он, его голос сохранял лёгкость, но в нём уже не было и тени прежней веселости. Он знал ответ, но жаждал услышать его из её уст, чтобы эта неожиданная ярость обрела конкретную мишень. — Да, — одним коротким, отточенным словом подтвердила опасения Аластора Шарлотта. — Однако исход этого… предприятия зависит исключительно от моего решения. А свой ответ на подобные перспективы, — её губы тронула опасная, ироничная улыбка, что была ей свойственна, — я дала, как мне кажется, более чем доходчиво. Аластор издал короткий, низкий звук, нечто среднее между усмешкой и рычанием. Этот примитивный, животный звук был так несвойственен его обычной, отполированной манере, что Шарлотта непроизвольно повернула к нему голову. — Доходчиво — это мягко сказано, дорогая, — его голос приобрел металлический, почти вибрирующий оттенок. — Я бы охарактеризовал твою аргументацию как… исчерпывающую и не оставляющую места для кривотолков. — Он замедлил шаг, и его взгляд, скользнув по её лицу, утонул в темноте улицы впереди. Внутри него всё сжалось в тугой, холодный комок. Мысль о том, что этот жалкий, шипящий аристократишка осмеливается даже в своих фантазиях претендовать на то, что Аластор теперь считал своей исключительной территорией для исследований, была оскорбительна. Это был вызов не только ей, но и ему лично — его авторитету, его вновь обретённому статусу в её жизни. — Однако, — продолжил он, и его пальцы, лежавшие на её руке, слегка сжались, не причиняя боли, но ощутимо обозначая присутствие, — подобные личности редко отличаются способностью к адекватному восприятию даже самых… наглядных уроков. Их наглость обычно прямо пропорциональна их глупости. Ты готова к тому, что он попытается повторить свой визит? Уже в более… официальной обстановке? Шарлотта почувствовала, как по её спине пробежали мурашки — не от страха, а от странного возбуждения, которое вызывала в ней эта тёмная, сосредоточенная энергия, исходящая от Аластора. Она видела его ярость, холодную и управляемую, но оттого не менее опасную. — Пусть попробует, — её собственный голос прозвучал тихо, но твёрдо. Она смотрела прямо перед собой, на огни города, мерцавшие вдали. — Если он думает, что бальный зал и присутствие отца сделают его неуязвимым, он глубоко ошибается. Моё «наследственное безумие», как все его называют, имеет обыкновение прорываться наружу именно в такие моменты. И на этот раз, — она бросила на Аластора быстрый, искоса взгляд, в котором мелькнула та самая, опасная искорка, — возможно у меня будет союзник. Её слова повисли в воздухе, густые и многозначительные. Она не просила о помощи. Она констатировала факт и намекала на возможность. Это был её способ бросить ему вызов, пригласить в свою игру. Аластор медленно повернул к ней голову, и его улыбка, наконец, вернулась на своё место. Но на сей раз это была не маска вежливости и не выражение хищного веселья. Это было нечто иное — узкое, голодное и бездонно тёмное. Отражающийся в его очках свет фонаря дробился на тысячи острых осколков. — О, моя дорогая Чарли, — прошептал он, и его голос стал сладким, как стрихнин, затаённым, как удар кинжалом в спину. — Ты даже не представляешь, насколько… изобретательным может быть твой союзник, когда его интересы оказываются под угрозой. И поверь мне, — он наклонился чуть ближе, и его дыхание коснулось её щеки, — перспектива наблюдать, как ты в очередной раз уничтожаешь этого ничтожного змеёныша, а я… обеспечиваю тебе для этого все необходимые условия, кажется мне невероятно… увлекательной. Он выпрямился, и его взгляд снова устремился вперёд, к цели их пути. Воздух между ними сгустился, заряженный невысказанным сговором. Их «сделка» только что обрела новое, тёмное измерение. Теперь это был не просто эксперимент с чувствами. Это был танец двух хищников, готовящихся сообща разорвать наглеца, посмевшего посягнуть на то, что они, каждый по-своему, уже начали считать своим. Спустя полчаса неспешной прогулки по оживлённым, а затем и по всё более безлюдным улицам, пара — радиоведущий и юная представительница подпольного общества «Эдем» — добралась до того самого района, где в тени высоких, слепых зданий притаился бутик Рози. Воздух здесь был иным — гуще, насыщеннее, пахнущим не просто городской пылью, но и тайной, витавшей за неприметными фасадами. Их разговор постепенно стих, исчерпав себя, и сменился комфортным, почти осязаемым молчанием. Оно не было неловким; напротив, оно было подобно паузе между нотами в сложной музыкальной пьесе — напряжённой и полной смысла. Аластор перевёл взгляд на девушку, что шла с ним под руку, её пальцы по-прежнему покоились на сгибе его локтя с лёгкой, но уверенной тяжестью. Шарлотта, погрузившись в свои мысли, вновь приобрела одно из тех выражений, что вызывало у Аластора прилив острого, почти клинического любопытства, смешанного с беззвучным восторгом и чёрной веселостью. Её обычно мягкие черты заострились, став словно высеченными из мрамора. Взгляд, устремлённый прямо перед собой в сгущающиеся сумерки, приобрёл стальную, безжалостную ясность. Расслабленное лицо стало холоднее, отстранённее, и в уголках губ появилась едва заметная тень высокомерия — не того, что рождается из пустого тщеславия, а того, что проистекает из безоговорочного осознания собственной силы и положения. Она не была высокомерна по натуре, но в такие моменты её наследие — и от Люцифера, и от Лилит — проявлялось в ней с пугающей отчётливостью. Этот контраст между её миловидной, почти хрупкой внешностью, обрамлённой короткими светлыми волосами, и этой ледяной, безжалостной сутью, что проступала сквозь маску, был для Аластора пьянящим зрелищем. И физический контакт с её рукой, тёплой и живой через тонкую ткань его пальто, вызывал в его груди глубокое, безраздельное чувство удовлетворения от обладания. Он шёл рядом не просто с интересной собеседницей или объектом эксперимента. Он шёл рядом с живым воплощением той самой сложной, опасной красоты, что могла существовать только в их мире — мире, где изящество и жестокость были двумя сторонами одной монеты. — О чём задумалась, дорогая? — его голос прозвучал приглушённо, нарушая тишину, но не вторгаясь в неё грубо, а скорее вплетаясь в её ткань. Он наблюдал за сменой выражений на её лице, словно читал увлекательную книгу на незнакомом языке, и ему не терпелось сделать очередную пометку на полях. Вопрос заставил Шарлотту вынырнуть из глубин собственных размышлений. Она медленно перевела на него взгляд, и тот ледяной, высокомерный налёт в её чертах начал таять, сменяясь более живой, осознанной теплотой, которую она хранила для него. — Думала о том, насколько всё… запутанно, — ответила она после небольшой паузы, её голос приобрёл задумчивые, чуть усталые нотки. — Иногда мне кажется, что я живу в двух параллельных мирах. В одном — светские рауты, разговоры о браке с людьми, которых я презираю, и холодные расчёты. А в другом… — её пальцы бессознательно слегка сжали его рукав, — …есть «Riddles», разговоры с тобой и… эта наша странная сделка. Иногда второй мир кажется более реальным, чем первый. Она замолчала, в её глазах мелькнула тень той самой унаследованной тоски, что всегда цепляла Аластора за живое. — И ещё я думала о Мимзи, — продолжила она, и её тон снова стал твёрже, деловитее. — О том, как люди, подобные ей, думают, что могут безнаказанно играть в наши игры, не понимая правил. Она солгала мне. Нагло и в лицо. — В этих словах прозвучало не просто раздражение, а нечто более глубокое — та самая ненависть ко лжи, что была её самой уязвимой точкой и самой опасной чертой одновременно. — Иногда мне кажется, что этот город заслуживает того, чтобы его… вычистили. Избавили от всей этой гнили и лицемерия. Она произнесла это с тихой, почти мечтательной яростью, не подозревая, насколько близко её слова подобрались к самой сути его ночной деятельности. Ирония ситуации висела в воздухе между ними, густая и невысказанная. Аластор слушал, его улыбка не дрогнула, но в глазах, скрытых за стёклами очков, вспыхнул тот самый острый, одобряющий интерес. Её слова были музыкой для его ушей, хотя она и не знала, почему. — Запутанность, моя дорогая, — произнёс он, и его голос приобрёл философский, почти наставительный оттенок, — это естественное состояние для таких умов, как наши. Обыватели плывут по течению, мы же — прокладываем его. А что до гнили… — он сделал лёгкую, многообещающую паузу, — …уверяю тебя, у этого города есть свои… скрытые механизмы очищения. Порой они действуют куда эффективнее, чем любое официальное правосудие. Он посмотрел на неё с тёплой, смешанной с нескрываемым восхищением. — И поверь, твоё присутствие в этом уравнении, — он мягко накрыл своей ладонью её пальцы, лежавшие на его руке, — делает его неизмеримо более… интересным. Девушка улыбнулась ему — тёплой, беззащитной улыбкой, в которой таяла вся её ледяная броня. Несмотря на тот диагноз психопата, который Шарлотта мысленно, с аналитической точностью, поставила Синнеру, этот человек поразительным образом умел находить те самые слова, что проникали в самую глубь её смятенной души и приносили странное, почти болезненное утешение. Он не обещал пустых успокоений, а лишь констатировал их общую инаковость, возводя её в ранг силы, и в этом была его чёрная, искренняя магия. Не зная, как выразить эту внезапную волну признательности, ибо простое «спасибо» казалось ей до жути мелким и неуместным для масштаба того, что он для неё значил, Шарлотта, подчиняясь порыву, поднялась на носки. И так же мягко, так же неожиданно, как и в тот вечер среды, что перевернул всё, она коснулась губами его щеки. Точное попадание в то же место, тот же мимолётный, но полный смысла жест, что впервые нарушил все выстроенные Аластором границы и дал ему впоследствии возможность предложить ей этот странный новый уровень «отношений». Этот поцелуй был таким же тёплым, мягким и нежным, как и первый. И он снова произвёл эффект разорвавшейся бомбы. Аластор на мгновение забыл, как дышать. Воздух застрял у него в горле, а сердце совершило резкий, болезненный скачок. Его взгляд, обращённый на неё, выразил мгновенное, неподдельное удивление, но улыбка на его губах не исчезла — напротив, она растеряла последние следы театральности, став по-настоящему мягкой, почти растерянной. Да, он ненавидел прикосновения. Всей душой, всеми фибрами. Он считал физический контакт вынужденной, отвратительной пыткой, ценой, которую приходится платить за мимикрию под человечность. Однако, как он сам признался Чарли, с ней он был готов закрыть глаза на свои принципы. Более того — он этого хотел. Ему до одури, до головокружения нравилось то, как сердце его начинало колотиться в груди с хаотичной, дикой силой, как адреналин короткими, обжигающими волнами ударял в кровь, и то, как по всей его груди расстилалось и обволакивало всё его существо нечто теплое, щемяще-приятное и до невозможности чуждое. И всё это — лишь от одного мимолётного соприкосновения её губ с его кожей. Шарлотта, осознав внезапную напряжённость в его позе и истолковав её как возможное нарушение его пространства, чуть отступила. Её рука выскользнула из сгиба его локтя. — Прости, — произнесла она чуть смущённо, её щёки вновь окрасились предательским румянцем, — мы не обговаривали то, как и когда можно к тебе прикасаться… — начала она оправдываться, но её слова прервались. Её прервала его рука. Твёрдая, уверенная. Аластор взял её кисть в свою. Он чуть потянул её на себя, заставляя младшую Магне снова сократить расстояние и подойти вплотную, так близко, что подол её платья коснулся его брюк. — Можно, дорогая, — сказал он тихим, интимным голосом, и в его усмешке, обращённой к ней, плясали искры чего-то нового — не просто азарта, а глубокой, личной собственности. Его взгляд скользнул по её лицу, выискивая малейшие оттенки смущения и ответного желания. — Раз уж в нашей «сделке» не оговаривались подобные аспекты, значит они и ни к чему, не так ли? Всё, что не запрещено… — он не стал заканчивать фразу, предпочтя действиям. Он приблизил своё лицо к её, и пространство между ними снова сократилось до минимума, став густым и электрическим. Его дыхание смешалось с её, а в его глазах она прочитала безмолвное, но абсолютно ясное разрешение — и приглашение. Шарлотта, почувствовав, как его рука уверенно обвивает её талию, на мгновение замерла, словно бабочка, попавшая в аккуратно расставленную сеть. Её собственные пальцы, чуть дрогнув, поднялись и опустились на его плечо, ощущая под тканью пальто твёрдую, напряжённую мускулатуру. Затем, словно повинуясь незримому притяжению, она вновь поднялась на носки, сокращая и без того ничтожное расстояние между ними. Аластор не двигался, он лишь ждал, его захват на её талии был не просто прикосновением, а утверждением, живым, дышащим оковывающим кольцом, готовым в любой миг стянуться и прижать её ещё ближе. Его взгляд был обращён к ней, он чувствовал каждую её микроскопическую дрожь, каждый вздох. Когда между их телами не осталось и миллиметра, когда её грудь едва касалась его жилета, а дыхание сплелось в единый клубок, Шарлотта на последнюю долю секунды приоткрыла глаза и заглянула в его. Это был немой вопрос, последняя проверка границ: «Точно ли можно?». И в его взгляде, в этой тёплой, тёмной глубине, она прочла не просто разрешение, а безоговорочное, ждущее одобрение. Убедившись, она позволила векам сомкнуться и наконец, мягко, почти с благоговением, прикоснулась своими губами к его. Мир сузился до точки соприкосновения. Аромат крепкого кофе и горьковатого табака, всегда витавший вокруг Синнера, смешался со сладковато-терпким шлейфом её вишнёвых духов, создавая новый, опьяняющий и уникально их общий запах. По шее Чарли побежали мурашки — лёгкие, быстрые, и она отдавала себе отчёт, что появились они точно не от вечерней прохлады, а от электрического тока, пробежавшего между ними. Он позволил ей вести в поцелуе всего пару мгновений, наслаждаясь её робкой, исследующей инициативой. Но его терпение было небеспредельным. Вскоре его губы ответили ей — уже не пассивно, а активно, чуть сильнее надавив, возвращая и усиливая её движение. Он мягко, но неотвратимо забрал контроль себе, его захват на её талии стал чуть увереннее, притягивая её так, чтобы ни одна дрожь, ни один вздох не прошли мимо его внимания. И вновь, как и в прошлый раз, по всему его телу, от точки соприкосновения губ и до кончиков пальцев, прошелся тот самый сладостный, обжигающий удар тока от этих всё ещё новых, непривычных ощущений. Его разум, обычно заполненный бесконечным потоком анализов, планов и циничных наблюдений, на мгновение стих, погрузившись в блаженную, оглушительную тишину. Глаза рефлекторно закрылись, отсекая визуальный мир, чтобы целиком отдаться ошеломляющей сенсорике — мягкости её губ, их теплу, вкусу и тому головокружительному чувству падения, что возникало, когда он позволял себе отпустить контроль в её объятиях. Он не стал углублять поцелуй, хотя всё его существо кричало от желания сделать это. Голод, внезапный и острый, требовал большего — почувствовать вкус её глубже, ощутить, как она откликнется на его более настойчивое вторжение. Но призрачный этикет и холодный расчёт, всегда стоявшие на страже его действий, напомнили: они были на улице. Пусть и в безлюдном переулке, где тени были густы, а свет фонарей не достигал их угла, но всё же на виду у спящего города. Вместо этого, прежде чем окончательно отстраниться, он позволил себе последнюю, красноречивую вольность. Его свободная рука, лежавшая до этого почти неподвижно, медленно скользнула вверх по её спине, ладонь сквозь тонкую ткань платья и пальто ощутила каждый позвонок, каждое напряжение мышц. Движение было плавным, почти владельческим, и оно вызвало в Шарлотте лёгкую, непроизвольную дрожь — короткий, подавленный трепет, пробежавший по её коже под его прикосновением. Это мелкое, почти незаметное содрогание её тела не утолило внезапно возникший в нём голод, а, напротив, разожгло его с новой, мучительной силой. Оно было как капля воды для человека, умирающего в пустыне — лишь обострила жажду. Где-то внизу, в глубине его живота, сжалось и заныло тупое, настойчивое желание, требуя вызвать в ней ещё один, уже не такой сдержанный отклик, услышать её сбивающееся дыхание, ощутить, как её тело подастся ему навстречу в поисках большей близости. Сдерживая этот тёмный, примитивный порыв, сжимая челюсти и заставляя своё дыхание выровняться, он осторожно, почти с неохотой, отстранился. Его губы отошли от её, но пространство между ними осталось заряженным, густым, будто после грозы. Его рука на её талии разжалась не сразу, а её пальцы всё ещё впивались в его плечо, словно не желая отпускать. В полумраке его глаза, обычно столь ясные, теперь были затуманены тёмным, неутолённым огнём, а на её щеках пылал румянец, говорящий куда красноречивее любых слов. — Если нам всё же потребуется провести время в баре, — его голос прозвучал слегка охрипше, и он нарочито лёгко откашлялся, прежде чем продолжить. В его тоне снова заиграли знакомые насмешливые нотки, пока он наблюдал, как Магне, отступив на шаг, с деланным безразличием поправляет прядь волос и отряхивает несуществующую пылинку с пальто, стараясь сделать вид, что несколько секунд назад между ними не стирались все границы. — То мне, вероятно, не стоит дразнить тебя снова, дорогая. Или, по крайней мере, делать это в таком… общедоступном месте. Шарлотта покраснела ещё сильнее, её и без того пылающие щёки залились таким густым румянцем, что он был виден даже в скупом свете вечера. Она сжала губы в тонкую, недовольную ниточку, пытаясь скрыть предательскую дрожь, что всё ещё бегала по её коже от его прикосновения. Вид её смущения, такого живого и беззащитного, был для него наглядным доказательством его власти над ситуацией и над её чувствами. Аластор тихо, с наслаждением рассмеялся. Звук был низким, бархатным и полным того самого хищного удовольствия, что она в нём так хорошо узнавала. — Ты прямо-таки в восторге от возможности уколоть меня, — буркнула Магне, не глядя на него, её тон был фальшиво-сердитым, но в нём слышалась та самая податливость, что лишь подогревала его веселье. — Это делает всё в разы забавнее, Чарли, — парировал он с беззубой, но оттого не менее язвительной издевкой. Его взгляд скользнул по её сжатым губам, по напряжённой линии плеч, впитывая каждую деталь её реакции. Затем он изящным жестом вновь протянул ей руку, ладонью вверх, в немом приглашении. — Пойдём, дорогая. Проверим, выполнила ли мисс Моринг твои требования, и… выпьем. Воздух в «Riddles» сегодня должен быть особенно густым. Чарли покачала головой, но на её губах, против её воли, дрогнула сдавленная усмешка. Она не могла долго сердиться на него, особенно когда его цинизм был такой же неотъемлемой частью их странных отношений, как и эти внезапные всплески влечения. Она молча, уже без тени сомнения, вложила свою руку в его ожидающую ладонь. Их пальцы сцепились с новой, обретённой уверенностью, и они снова зашагали вперёд, к заветной двери, за которой их ждал следующий акт их совместного, опасного спектакля.

***

Розалинд Ашер, погружённая в монотонное перебирание банкнот и звон монет, подсчитывая дневную выручку за стойкой, услышала знакомый, мелодичный перезвон колокольчиков над входной дверью. Она машинально подняла голову от гроссбуха, и её взгляд застыл от неподдельного изумления. В её бутик, в обрамлении тёмного дверного проёма, входили двое, чьё совместное появление было зрелищем столь же неожиданным, сколь и знаковым. Её давний друг, которого она знала с тех пор, как ему едва исполнилось пятнадцать и он был тощим, колючим подростком с хитрыми глазами, шёл под руку с Шарлоттой Магне, наследницей «Эдема». — Добрый вечер, Рози, — послышался отполированный, бархатный голос Аластора, нарушая тишину бутика. — Аластор! — воскликнула Ашер, и её лицо, обычно хранящее маску проницательной безмятежности, озарилось искренней, тёплой радостью при виде друга. Она поднялась с табурета, и её взгляд, полный нескрываемого любопытства, переключился на его спутницу. — И с кем пришёл! Здравствуй, милая, — обратилась она к Шарлотте, и её улыбка стала мягче, почти материнской. Пока пара снимала верхнюю одежду, Рози, прислонившись к стойке, не сводила с них изучающего взгляда. Она наблюдала, как Аластор, с непривычной для него заботой, помог Шарлотте снять пальто, его пальцы аккуратно стряхнули невидимую пылинку с плеча, прежде чем он повесил его рядом со своим тёмным пальто на резную вешалку у входа. В этой простой бытовой сцене было столько скрытой интимности, что Рози едва сдержала понимающую усмешку. — Рози, — Шарлотта, закончив с одеждой, сделала несколько шагов вперёд, и её голос приобрёл деловые нотки, — что там с документами? Владелица бутика хитро улыбнулась, и в уголках её глаз собрались лучики морщинок. Она обменялась с Аластором быстрым, говорящим взглядом. — О, дорогая, всё замечательно, — протянула она, наслаждаясь моментом. — Кажется, ты настолько сильно запугала Мимзи, что она сейчас сидит внизу, в баре, и крайне часто… и крайне ядовито на всех огрызается. Беда, а не клиент. Аластор весело улыбнулся, и в его глазах вспыхнули знакомые Рози искорки чёрного юмора. Он подошёл ближе, положив руку на спинку одного из стульев. — Хаскеру, выходит, невероятно повезло с обществом, — произнёс он с густым, насмешливым сарказмом, явно забавляясь ситуацией. — Поздравляю, дорогая, — он повернулся к Шарлотте, и его взгляд стал тёплым и одобряющим. — Мисс Моринг огрызается на окружающих только в одном случае: когда её изрядно и до дрожи в коленях напугали. Какая жалость, что я не видел выражения её лица в тот момент, когда ты решила показать ей свои острые зубки. — Он театрально, с наигранным сожалением, вздохнул, но по его довольной улыбке было ясно, что он мысленно рисует себе эту картину с огромным удовольствием. Чарли тоже усмехнулась, и в её глазах на мгновение мелькнуло то самое холодное, хищное удовлетворение, которое она испытывала, глядя, как с лица Мимзи сползает напускная самоуверенность, сменяясь паническим страхом. Она вспомнила, как её собственный голос, тихий и стальной, рассекал душный, пропитанный ложью воздух кабинета, а Моринг бессильно ёрзала в своём нелепом фиолетовом кресле. — Что ж, в таком случае, посмотрим, как она будет вести себя лицом к лицу с причиной своего панического страха, — сказала девушка, и в её тоне прозвучала лёгкая, почти кошачья игра. Её пальцы бессознательно сжали край стойки, вспоминая то ощущение абсолютной власти, когда она ставила Мимзи на место. Рози, наблюдая за этим микроскопическим изменением в её позе, понимающе кивнула. В её взгляде читалось одобрение — она знала, с каким сортом людей приходится иметь дело, и видела, что наследница «Эдема» учится быстро. Вся тройка — Аластор, Шарлотта и Розалинд — направилась по уже знакомому маршруту вглубь бутика, к неприметной подсобке. Воздух здесь пах пылью, дорогой тканью и тайной. Ашер привычным движением провела пальцами по резному элементу одного из стеллажей, нажала на скрытый механизм, и с тихим скрипом тяжёлый стеллаж отъехал в сторону, открывая тёмный проход, откуда тянуло прохладой и запахом старого дерева. — У Хаска, кстати, уже готовый отчёт по деятельности самого бара, милая, — предупредила Шарлотту Рози, пока Аластор жестом пропускал девушку вперёд в скрытый проход. — На случай, если захочешь сверить цифры. Шарлотта кивнула, приняв информацию к сведению. Аластор, следуя за ней, на мгновение задержался в дверном проёме, обменявшись с Рози быстрым, многозначительным взглядом. Во взгляде владелицы бутика читался немой вопрос и скрытое беспокойство, на что он ответил лёгким, почти незаметным подмигиванием и смягчением своей неизменной улыбки — безмолвным заверением, что всё под контролем. Затем он шагнул в темноту вслед за Шарлоттой, и их силуэты скрылись в глубине, ведущей в сердце ночного города.

***

Спускаясь по узкой, крутой лестнице, что вела в бар «Riddles», Аластор мысленно готовился к неизбежной и отнюдь не самой приятной части вечера — встрече с Мимзи Моринг. Он лелеял слабую надежду, что та, получив столь суровый урок, поспешит ретироваться, оставив документы Рози, и избавит их всех от своего общества. Однако, как это часто бывало с людьми её склада, надежды не оправдались. Где-то в глубине сознания он уже слышал её сиплый, навязчивый голос, и это предвкушение вызывало у него лёгкое, знакомое раздражение. Когда они достигли тяжёлой дубовой двери, откуда доносился приглушённый, как отдалённый прилив, мягкий джаз в исполнении камерного ансамбля и невнятный гул немногочисленных, но верных посетителей, его взгляд метнулся к Шарлотте. Он уловил едва заметное напряжение в её плечах, ту самую собранность, с которой она входила в зону боя. Не задумываясь, почти рефлекторно, его рука мягко скользнула по её талии, ладонь легла на изгиб тёплым, утверждающим весом. Чарли под его прикосновением чуть вздрогнула, но не отстранилась. Напротив, её плечи под его ладонью постепенно расслабились, сбрасывая часть груза ответственности. Она повернула к нему голову, и в её глазах, ищущих поддержки, он прочёл немой вопрос. — Это твоя территория, дорогая, — произнёс Синнер вкрадчиво, его голос был тише джаза. Его пальцы слегка сжали её бок, передавая уверенность. — И все здесь, в этих стенах, на твоей стороне. Помни это. Ты здесь — хозяйка. — А хозяйкам, — послышался в ответ её голос, в котором смешались ирония и искреннее любопытство, — в случае чего, позволено применять грубую силу? — Она снова посмотрела на него, и в её взгляде мелькнула тень той самой, опасной искорки. — Я понимаю, ты её… инвестор, в некотором роде. Не хотелось бы портить твои вложения. — И это ничего не меняет, Чарли, — мягко, но твёрдо перебил он её, делая шаг ближе, так что их плечи почти соприкоснулись. Он наклонился к её уху, и его дыхание коснулось её кожи. — Я кажется уже упоминал, что мисс Моринг мне самому отнюдь не симпатична. Её наглость и отсутствие такта раздражали меня задолго до вашей встречи. — Он откинулся назад, и его взгляд встретился с её. — Так что да. Ты можешь делать в этом заведении всё, что сочтёшь нужным. В том числе… — его губы растянулись в той самой, хищной улыбке, что предвещала зрелище, — …и повеселить меня, Хаска и всех остальных присутствующих великолепным представлением, если наша общая знакомая вдруг решит, что сказала ещё недостаточно. Чарли выдохнула, и это был не вздох облегчения, а скорее сброс остаточного напряжения. Его слова, его абсолютная, безоговорочная поддержка действовали на неё сильнее любого алкоголя. — Ты прав, — согласилась она, и её голос приобрёл ту самую стальную уверенность, что так преобразила её в кабинете Мимзи. — Спасибо, Ал. Снова это сокращённое имя, вырвавшееся почти бессознательно. Этот мягкий, доверительный тон и та интимность, что витала в воздухе между ними, стоило им остаться наедине. Аластор улыбнулся в ответ, и на сей раз его улыбка была легкой, почти нежной. — Кажется, в прошлый раз, когда я оказал тебе подобную услугу, ты проявила свою благодарность несколько… иначе, дорогая, — прошептал он, вновь наклоняясь к ней, так что их лбы почти соприкоснулись. Его взгляд скользнул по её губам, и в его глазах вспыхнул знакомый, голодный огонёк. — И надо признать, — он хищно усмехнулся, и его голос приобрёл густой, медовый оттенок, полный обещания и вызова, — я был бы не прочь получить точно такую же награду и на сей раз. Может, даже… чуть больше. Наглый и дерзкий тон, смешавшийся с близостью его тела, от которого исходил волнующий шлейф кофе, дорогого табака и едва уловимой ноты пряного одеколона, мгновенно растворил в Чарли всю её нарочитую решимость. В её сознании мелькнула ироничная, почти самоуничижительная мысль: до смешного странно, как будущая наследница целой преступной империи, способная леденящим взглядом приводить в трепет таких, как Мимзи, так легко таяла и теряла волю под чарами этого загадочного радиоведущего. — Кажется, — сказала она, нарочито тихо и язвительно, передразнивая его собственную, только что произнесённую фразу, — ты сам совсем недавно утверждал, что тебе не стоит меня дразнить. Особенно в таких… общедоступных местах. Аластор лишь шире расплылся в хищной, довольной улыбке. Его глаза, скрытые за стёклами очков, сверкнули азартом. — Не могу удержаться, дорогая, — весело, почти беззаботно парировал он. — Дразнить тебя — занятие не менее увлекательное, чем обмениваться с тобой колкостями. Реакция всегда стоит того. Шарлотта вскинула одну бровь, и в её взгляде заиграл вызывающий, почти дерзкий огонёк. Она не отступала; напротив, она принимала его правила и собиралась играть по ним лучше него. — В таком случае, не жалуйся, когда я стану отвечать тебе тем же, — парировала она, сама сделав лёгкий, почти неуловимый шаг вперёд, сокращая и без того ничтожное расстояние между их лицами до опасного минимума. И затем, прежде чем он успел отреагировать, её пальцы — лёгкие, почти невесомые — невинно скользнули по складкам его жилета на груди. Это мимолётное прикосновение вызвало в Аласторе мгновенную, обжигающую волну нового тянущего чувства, того тёмного, желания обладать, которое он до сих пор не мог до конца классифицировать и которым не мог управлять. Оно накатило с такой силой, что он на мгновение застыл. Шарлотта, уловив, как его зрачки расширились, а взгляд потемнел и стал интенсивнее, довольно улыбнулась. Она поймала его на крючок, и это знание было пьянящим. В награду за его смущение и свою маленькую победу она оставила на его щеке долгий, нарочито-нежный, почти издевательский поцелуй, намеренно затянув его, чтобы он почувствовал каждую секунду. И лишь затем, с лёгкостью кошки, отстранилась, повернулась и направилась к двери в бар. Аластор, осознав, что его только что откровенно и с блеском обыграли, на мгновение нахмурился. Его улыбка, не сходя с лица, стала чуть острее, в её уголках появилась тень досады. Он не злился на неё — нет. Он был поражён, очарован и возбуждён этой её ответной наглостью, этой способностью парировать его удар и тут же контратаковать, заставая его врасплох. — Справедливо, — всё же с лёгким, наигранным недовольством выдохнул он, глядя ей вслед. Его слова вызвали у Шарлотты тихий, короткий, но беззаботно-торжествующий смешок, который она даже не попыталась скрыть. Она толкнула тяжёлую дверь, и они переступили порог, из мира их личного, заряженного напряжения — в густой, джазовый воздух «Riddles», где их уже ждала следующая, не менее сложная партия. Дверь захлопнулась за ними, отсекая интимность их перепалки и впуская их в знакомую, дымную атмосферу бара. Воздух был густым, пропитанным ароматом выдержанного виски, сигарного дыма и звуками саксофона, лившимися с маленькой эстрады. И почти сразу же, как по злому року, их взгляды притянуло к барной стойке. Там, развалившись на одном из высоких стульев и жестикулируя ярко-намалеванными ногтями, сидела Мимзи Моринг. Рядом, прислонившись к стойке с видом человека, терпеливо несущего свой крест, стоял Хаск, перетирающий бокал. Взгляд Мимзи, блуждавший по залу, мгновенно нашел Аластора, и её лицо расцвело такой яркой, липкой улыбкой, что Шарлотта невольно ощутила привкус горечи на языке. — Аластор, родной! — её сиплый голос прозвучал на всю полую барную зону, заставляя пару посетителей за соседним столиком вздрогнуть. — А я уж думала, ты сегодня не появишься! Аластор, чья маска безупречной вежливости мгновенно вернулась на место, направился к стойке, его шаги были бесшумными и уверенными. Шарлотта последовала за ним, сохраняя на лице выражение лёгкой, отстранённой учтивости, которую она носила как доспехи на подобных светских мероприятиях. — Мимзи, — кивнул он, его голос сохранял ровную, дружескую интонацию, но в ней не было и тени той теплоты, что звучала минуту назад для Шарлотты. Он занял место у стойки, оставив между собой и Мимзи символическое пространство. — Я же сказал, что загляну. — Знаю, знаю, но ждать — это так мучительно! — она игриво хлопнула его по рукаву, и Шарлотта заметила, как мышцы его предплечья под тканью едва заметно напряглись. — Хаск, дорогой, ему обычное, — бросила она бармену, явно чувствуя себя хозяйкой положения. Хаск, не меняясь в лице, метнул вопросительный взгляд на Аластора. Тот едва заметно кивнул. — И для мисс Магне, — добавил Аластор, его взгляд скользнул по Шарлотте, формально-вежливый, но в глубине его глаз она прочла молчаливую поддержку. — Что бы ты хотела, дорогая? — Сухой вермут, спасибо, — мягко ответила Шарлотта, занимая место по другую сторону от Аластора. Теперь он оказался между ними двумя — желанным барьером. Мимзи, чья улыбка на мгновение дрогнула при этом обращении «дорогая», тут же восстановила самообладание. Она облокотилась на стойку, намеренно наклонившись вперёд, чтобы её декольте оказалось в поле зрения Аластора. — Ну что, Ал, небось, соскучился по моей компании? — просипела она, подмигнув ему. — А я тут с Хаском скучаю, он у нас сегодня молчун, как рыба. Хаск, ставя перед Шарлоттой бокал, молчал, продолжая своё занятие. — Твоя компания всегда… оживляет обстановку, Мимзи, — парировал Аластор, беря свой стакан. Его ответ был витиеватым и уклончивым, классическим для него. Он сделал небольшой глоток, не отводя взгляда от неё, но Шарлотта, сидевшая так близко, чувствовала исходящее от него легкое напряжение, тонкую вибрацию раздражения. — А я, между прочим, не только для компании пришла, — Мимзи обратилась к Шарлотте, и её тон стал сладким, как патока, но глаза оставались холодными и оценивающими. — Документики тебе, наследница, принесла. Всё, как ты велела. — Она с некоторой театральностью постучала ногтем по лежавшей на стойке потрёпанной папке. — Надеюсь, теперь твоя совесть спокойна и ты оставишь моё бедное заведение в покое. Шарлотта вежливо улыбнулась, взяв папку. — Благодарю вас, мисс Моринг. Это не вопрос совести, а вопрос профессиональной обязательности. Я уверена, вы понимаете. — О, ещё бы! — фыркнула Мимзи, её взгляд снова прилип к Аластору. — Ты только посмотри на неё, Ал. Совсем ребёнок, а уже такие серьёзные слова строчит. Прямо в папочку. — Она потянулась, чтобы снова тронуть его руку, но на этот раз Аластор, как бы невзначай, отодвинул стакан, и её пальцы схватили воздух. — Деловые качества не измеряются возрастом, Мимзи, — заметил он, и в его голосе впервые прозвучала лёгкая, почти незаметная сталь. — А умение вести себя соответственно обстановки — и подавно. Наступила короткая, но красноречивая пауза. Мимзи замерла, её накрашенные губы приоткрылись от лёгкого шока. Даже Хаск на секунду прекратил тереть бокал. Аластор никогда не позволял себе таких прямых, пусть и замаскированных, уколов в её адрес. Шарлотта, поднося к губам бокал, почувствовала, как по её спине пробежала тёплая волна торжества. Он защищал её. Публично. Пусть и в своей, изощрённой манере. Мимзи быстро оправилась, её щёки покрылись нездоровым румянцем. — Ну, конечно, конечно, — затараторила она, её голос стал громче и пронзительнее. — Я же не спорю! Просто… смотрю на вас двоих, таких разных, и удивляюсь. Как это ты, Аластор, всегда такой разборчивый в связях, вдруг стал… тенью юной леди из высшего общества? — Она бросила на Шарлотту ядовитый взгляд. — Или у вас, милая, есть какие-то… особые таланты, которые наш дорогой радио демон не может обойти стороной? Воздух у барной стойки сгустился, став почти вязким. Шарлотта почувствовала, как закипает гнев, но прежде чем она успела найти достойный ответ, Аластор мягко поставил свой стакан на стойку. Звук был тихим, но он привлёк всеобщее внимание. — Мимзи, — произнёс он, и его голос приобрёл ту самую, опасную, сладкую ядовитость, которую Шарлотта слышала лишь изредка. — Мои связи, как ты изволила выразиться, — это исключительно моё дело. А что касается мисс Магне… — он повернул голову к Шарлотте, и его взгляд, скользнув по её лицу, был настолько быстрым и безразличным со стороны, что только она одна могла уловить в нём вспышку одобрения, — …то её таланты лежат в сфере, которая, боюсь, тебе не по зубам. И, если честно, эта тема мне порядком наскучила. Не находишь? Он не повышал голос, как всегда улыбался. Но в его словах и в том, как он держался, была такая окончательность, что даже Мимзи, обычно такая непробиваемая, на мгновение онемела. Она откинулась на спинку стула, её лицо вытянулось. — Ладно, ладно, не кипятись, — буркнула она, отводя взгляд и делая большой глоток из своего бокала. — Просто пошутила. Шарлотта встретила взгляд Аластора над стойкой. Ни слова не было произнесено, но в этом мгновенном контакте было всё: благодарность с её стороны, предупреждение — с его. Их танец продолжался, но теперь в нём появился новый, опасный и совершенно восхитительный элемент — необходимость скрывать свои шаги от любопытных глаз. А Мимзи, с её ревнивым, цепким взглядом, была самой большой угрозой их хрупкому, только зарождающемуся миру. Шарлотта взяла папку с документами в руки, её пальцы, утончённые и уверенные, легко перелистывали страницы. Она не углублялась в детали, её взгляд, отточенный годами обучения, быстро скользил по колонкам цифр, выискивая уже знакомые несоответствия. На этот раз всё было чисто — накладные сходились, суммы в графах были выверены до цента. Мимзи, дрожа от страха, исправила свои «ошибки». Однако, как прекрасно помнила Шарлотта, их устная договорённость включала в себя не только исправленные бумаги. — Мисс Моринг, — её голос прозвучал чётко, перерезая джазовую импровизацию и негромкий гул голосов. Он был негромким, но обладал той самой металлической плотностью, что заставляла окружающих инстинктивно прислушиваться. Мимзи, до этого с трудом скрывавшая раздражение, замерла, её бокал застыл на полпути ко рту. — Если мне не изменяет память, — продолжила Шарлотта, наконец отрывая взгляд от листов и поднимая его на владелицу «Дворца Мимзи», — в нашей небольшой договорённости был ещё один пункт. Не менее важный, чем сами отчёты. Её взгляд, устремившийся на Моринг, был точной копией того, что она продемонстрировала в том уродливом, пропахшем алкоголем кабинете — абсолютно плоским, лишённым всякой эмпатии, холодным и безжизненным, как поверхность озера в безлунную ночь. И в этой ледяной глади таилась пугающая, первобытная жестокость, обещание боли для тех, кто осмелится бросить вызов. Она плавно, почти небрежно опустила папку на полированную поверхность барной стойки. Звук был негромким, но финальным. Затем её пальцы обхватили ножку бокала с вермутом. Она поднесла его к губам, сделала небольшой, размеренный глоток, и всё это время её безжалостный, аналитический взгляд не отрывался от Мимзи, словно взгляд хищной птицы, замершей в небе перед пикированием. В глазах Мимзи, словно отблеск далёкого молнии, мелькнула та самая, знакомая тень животного страха, что заставляла её ёрзать в кресле несколькими днями ранее. Её уверенность, подпитанная алкоголем и присутствием Аластора, мгновенно испарилась, обнажив дрожащую, запуганную сущность. — Д-да-да, — просипела она, её голос внезапно сорвался в фальцет. Она засуетилась, сгребая с стойки свою безвкусно украшенную сумочку. Её руки, унизанные перстнями, заметно дрожали, когда она принялась лихорадочно рыться в её недрах, роняя пудреницу и носовой платок. — Секунду, мисс Магне, я… я же не забыла, конечно. Всё здесь. Аластор наблюдал за этой молниеносной трансформацией с таким же захватывающим интересом, с каким учёный следил бы за редким химическим реактивом, меняющим цвет под воздействием катализатора. Он видел, как мягкие нотки, что звучали в её голосе секунду назад, испарились без следа, уступив место лезвию холодной стали. Он видел, как её поза, только что расслабленная в его присутствии, стала собранной, властной, неоспоримой. И это зрелище вызывало в нём волну такого интенсивного, почти болезненного восхищения, что его пальцы непроизвольно сжали край стойки. Вот она, – думал он, его внутренний голос звучал тихим, восторженным шепотом. — Настоящая. Не наследница, притворяющаяся взрослой, а настоящая хозяйка. Хищница, сбрасывающая маску. Его взгляд скользил по её профилю, задерживаясь на напряжённой линии челюсти, на абсолютно пустом, безжалостном выражении её глаз, обращённых к Мимзи. Ему нравилось это. Нравилось до одури. Нравился этот разрыв между её внешней хрупкостью и той стальной волей, что проступала наружу, стоило ей почувствовать угрозу своим интересам. Мимзи, наконец, с грехом пополам извлекла из недр сумочки толстый, туго набитый конверт. Её рука дрожала, когда она протянула его Шарлотте, словно передавала ядовитую змею. — В-всё здесь, — выдавила она, не в силах поднять взгляд. — До последнего цента. Как… как мы и договаривались. Шарлотта взяла конверт. Её движения были плавными, лишёнными суеты. Она не стала его пересчитывать — один лишь его вес и толщина говорили сами за себя. Она положила его поверх папки с отчётами. И затем произошло нечто, от чего у Аластора на мгновение перехватило дыхание. Перемена была настолько мгновенной и кардинальной, что её можно было бы принять за театральную смену декораций. Ледяная маска на лице Шарлотты растаяла, словно её и не было. Жестокость в глазах сменилась тёплым, почти девичьим сиянием. Её губы тронула мягкая, беззаботная улыбка. — Благодарю вас, мисс Моринг, — произнесла она, и её голос снова стал бархатным, учтивым, полным светской любезности. — Я ценю вашу оперативность и содействие. Надеюсь, это недоразумение останется для нас в прошлом. Она повернулась к барной стойке, словно только что закончила милую беседу о погоде, и её взгляд встретился с остолбеневшим Хаском. Бармен стоял, застыв с тряпкой в одной руке и бокалом в другой. Его обычно угрюмое, невозмутимое лицо выражало такое откровенное, неприкрытое изумление, что это было почти комично. Его брови почти скрылись под чёлкой, а рот был приоткрыт. Он видел Шарлотту в этом баре много раз — милую, немного задумчивую девушку, которая могла смутиться от колкости Аластора или рассмеяться шутке. Он видел её напряжённой, видел задумчивой. Но то, что он только что увидел… это был не просто гнев. Это была холодная, расчётливая демонстрация власти, мастерски сыгранная и так же мастерски скрытая за мгновение до её завершения. Это была игра уровня его босса, Люцифера, или самого Аластора. И исходила она от этой хрупкой, светловолосой девушки. Шарлотта, заметив его взгляд, мягко улыбнулась ему, как старому знакомому. — Хаск, не подскажешь, у Рози не завалялась ли случайно парочка сигарет покрепче? — спросила она своим обычным, тёплым тоном. — Мои запасы на исходе. Аластор, всё ещё переваривая эту головокружительную смену масок, не смог сдержать тихого, сдавленного смешка. Он откинул голову, и его смех, непривычно искренний, прозвучал в полумраке бара. Его взгляд, полный безудержного одобрения и какого-то почти что горделивого восторга, утонул в её сияющих, теперь снова безмятежных глазах. Хаск, наконец пришедший в себя, лишь медленно, с видимым усилием кивнул, всё ещё не в силах найти слов. Он молча развернулся и направился вглубь бара, к кабинету Рози, его мощная фигура двигалась с непривычной осторожностью, будто он боялся потревожить хрупкое равновесие, которое только что установила эта юная особа. Аластор же не отводил от Шарлотты восхищённого взгляда, мысленно аплодируя её виртуозному выступлению. Синнер, всё ещё находясь под впечатлением от её спектакля, сделал почти незаметное движение. Его мизинец коснулся её запястья, скрытого от посторонних глаз барной стойкой, и он чуть склонился к младшей Магне, так что его шёпот был слышен только ей. — Браво, дорогая, — прошептал он, и в его голосе звучала не просто похвала, а глубокое, почти физическое наслаждение от увиденного. — Я, вероятно, ещё долго буду под впечатлением от твоей… деловой хватки. И от этой молниеносной смены декораций. У тебя настоящий талант к театру. Шарлотта так же тихо усмехнулась в ответ, не глядя на него. Её плечо чуть коснулось его руки — мимолётное, но осознанное прикосновение, безмолвное принятие его комплимента. Она чувствовала его восхищение, как тёплую волну, и это наполняло её странной гордостью. Хаск вскоре вернулся, его массивная фигура бесшумно скользнула за стойку. На его лице всё ещё читались следы недавнего потрясения. Он молча протянул Шарлотте пачку тонких, элегантных сигарет. — Спасибо, Хаск, — поблагодарила она его мягким, уже совершенно обычным голосом, словно между ними не было только что отгремевшей мини-драмы. Её пальцы, ловкие и точные, вскрыли пачку и переложили сигареты в свой серебряный портсигар, который с лёгким щелчком закрылся. — Раз уж дело об отчётах зашло, — прорычал бармен, его хриплый голос вернул их к деловой реальности. Он поставил перед собой толстую, аккуратно подшитую папку. — Я закончил со своим. Сейчас отдам? Его взгляд скользнул по Шарлотте с новым, едва уловимым оттенком уважения. Он видел, как она в прошлый раз, устроившись за угловым столиком, с невозмутимым видом проводила подсчёты и заполняла документы, её тонкие пальцы быстро летали над столбцами цифр под пристальным, заинтересованным взглядом Аластора. Шарлотта покачала головой, её взгляд был спокоен и уверен. — Нет, не стоит. Я его уже видела в прошлый раз, пусть и не в полном объёме. Так что смысла в повторной проверке нет, — она сделала небольшую паузу, давая понять, что его работа не вызывает сомнений. — Отдашь, когда буду уходить. Хаск лишь кивнул, убирая папку под стойку. В его молчаливом согласии читалось принятие нового порядка вещей. Он больше не смотрел на неё как на «девочку Люцифера». Он видел в ней расчётливого и опасного партнёра, который знает, что делает, и чьё слово имеет вес. Аластор, наблюдая за этим безмолвным обменом, чувствовал, как его улыбка становится ещё шире. Его эксперимент приносил куда более восхитительные плоды, чем он мог представить. Мимзи, отпив глоток виски и немного оправившись после холодного устрашения со стороны Шарлотты, снова обратилась к Аластору, её голос приобрёл навязчивую, слащавую ноту. — Аластор, милый, ты просто обязан зайти ко мне на выступление в эту пятницу, — начала она, томно поигрывая серьгой. — Я подготовила совершенно новую программу. Такие па… такие рулады выведу, что все ахнут! В «Дворце» теперь лучшая акустика в городе, я лично следила. Аластор, делая вид, что внимательно изучает содержимое своего бокала, ответил с вежливой, но отстранённой улыбкой: — Твоё рвение к совершенству, как всегда, восхищает, Мимзи. Однако в пятницу у меня запланирован эфир, ты же знаешь. Мои слушатели ждут. — Ах, брось ты этот свой эфир! — махнула она рукой, брызги её духов долетели до Шарлотты. — Люди послушают и без тебя. А вот искусство… искусство требует зрителей! Особенно такое, как моё. — Она самодовольно поправила волосы. — Не каждому дано владеть голосом, как инструментом. Это дар, Ал, дар! Я, например, никогда не училась — всё от природы. Её взгляд скользнул по Шарлотте, и в нём мелькнул вызов. — А ты, милочка, музыку любишь? Или у наследников «Эдема» нет времени на такие пустяки? — спросила она, явно пытаясь вернуть себе утраченные позиции лёгким пренебрежением. Шарлотта, до этого момента сохранявшая нейтрально-вежливое выражение лица, мягко улыбнулась. — Музыка — это никогда не пустяк, мисс Моринг. Она — язык души. — О, высокопарно! — фыркнула Мимзи. — Ну, а на практике-то? Может, и тебе голосок поставлен? Или только слушать умеешь, как все эти аристократишки? Аластор, до этого лишь вежливо отстранённый, вдруг оживился. Его взгляд, скользнув по Шарлотте, приобрёл тот самый хищный, заинтересованный блеск, который она знала так хорошо. Уголки его губ дрогнули в лёгкой, многообещающей улыбке. — О, в этом ты глубоко ошибаешься, дорогая Мимзи, — вступил он, его бархатный голос прозвучал мягко, но весомо. Он повернулся к Шарлотте, и его взгляд стал тёплым, почти интимным, приглашая её в свой заговор. — Мисс Магне обладает не просто поставленным голосом. У неё… редкий дар. Такое слышишь нечасто. — Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание Мимзи, а Шарлотте — почувствовать лёгкий прилив смущения и гордости. — Я имел удовольствие быть её единственным слушателем однажды вечером. И, должен признаться, это было одно из самых… запоминающихся исполнений, что я слышал. Его слова висели в воздухе, наполненные намёком на их общую тайну. Он не просто хвалил её; он напоминал ей о том вечере, о том, как она пела для него одного, о той магии, что витала между ними. И в то же время он мягко, но неоспоримо ставил Мимзи на место, давая понять, что её самовосхваление меркнет перед настоящим, неафишируемым талантом. Мимзи замерла с приоткрытым ртом, её самодовольное выражение сменилось растерянностью и лёгкой обидой. — Н-ну, — начала она, пытаясь восстановить равновесие, — всякое пение на любителя, конечно… Моё же искусство проверено годами и признано публикой. Но её слова уже прозвучали бледно и неубедительно. Аластор же, не сводя с Шарлотты своего тёплого, одобряющего взгляда, казалось, наслаждался этим маленьким триумфом, ещё одним кирпичиком в стене их общего, скрытого от всех мира. Шарлотта ощущала этот взгляд на себе, как физическое прикосновение. В нём читалось не просто предложение — это был многослойный, тонко сплетённый план, и она уже успела прочесть его основные тезисы. Она не была большой поклонницей публичных выступлений; пение для неё всегда было чем-то сокровенным, личным ритуалом. Однако прохладная сладость вермута уже начинала размывать чёткие границы её сомнений, а тот самый игривый, почти детский азарт, что плясал в карих глазах Аластора, был сильнее любого логического довода. Он предлагал ей игру, и сопротивляться было бесполезно. И Аластор, как она и предполагала, не заставил себя ждать. Его поза стала ещё более небрежной, он сложил руку под подбородком, опершись на стойку, и его взгляд, полный тёплого вызова, уперся в неё. — Быть может, — произнёс он, и его голос приобрёл задумчивые, завлекающие нотки, — ты соблаговолишь продемонстрировать свой талант, Чарли? Раз уж мисс Моринг так уверена, что истинное искусство обязано проверяться на публике… — Он мягко повёл плечом в сторону Мимзи, будто случайно указывая на мишень. — Что как не живая реакция зала может быть высшей формой признания? Шарлотта мысленно достроила его замысел. Он выстраивал изящную ловушку. Удар по самолюбию Мимзи, по её самой уязвимой и раздутой черте — гордыне артистки. Что могло быть болезненнее для такой женщины, чем стать свидетелем того, как другая, молодая и не кичащаяся своим даром, затмит её в её же стихии? Да ещё и под восхищённым взглядом мужчины, чьё внимание Мимзи так отчаянно жаждала. Это был верный способ заставить её ретироваться, уязвлённую и раздражённую. И всё же, даже понимая его манипуляцию, Шарлотта не могла отвести взгляд. Его глаза, пристальные и гипнотизирующие, держали её в плену, словно обещая награду за эту маленькую роль в его спектакле. — Манипулятор, — прошептала она так тихо, что слова были едва уловимы даже для неё самой, лишь по движению губ он мог их прочесть. Уголки губ Аластора дрогнули, и его улыбка стала ещё шире, ещё более самоуверенной и торжествующей. Он не стал отрицать. Он принял этот упрёк как комплимент. Но Шарлотта уловила лишь верхний слой его замысла. Она была права, полагая, что он хочет избавиться от Мимзи. Но она не догадывалась о второй, более глубокой и личной причине. Под этим тактическим ходом скрывалась простая, почти жадная жажда снова услышать, как её голос, томный и чуть хриплый, наполняет пространство, принадлежащее ему. Услышать песню, которую она выберет для этого момента, увидеть, как её пальцы снова коснутся клавиш, а взгляд будет искать в зале только его. Эта мысль, тёплая и навязчивая, была его главной движущей силой, его скрытым мотивом, о котором Чарли в своём слегка опьяневшем состоянии даже не подумала. Мимзи уставилась на Магне выжидающим взглядом, в котором смешались раздражение, высокомерие и скептицизм. Её накрашенные губы искривились в усмешке. — Я бы хотела на это посмотреть, — произнесла она, и в её сиплом голосе прозвучала ядовитая сладость. — Ну же, птичка? Покажи нам, на что способны аристократки с «поставленными голосами». Шарлотта глубоко вздохнула, чувствуя, как под взглядами Аластора и Мимзи её щёки начинают гореть. Она сделала последний, почти ритуальный глоток вермута, ощущая, как алкоголь притупляет остроту смущения и разжигает тлеющий внутри азарт. — Хозяйка должна развлекать гостей, да? — произнесла она скорее для себя, чем для них, и её голос прозвучал ровно, несмотря на внутреннюю дрожь. Она плавно поднялась со стула. Её тонкая, изящная фигура в чёрном платье, подчёркивавшем каждый изгиб, направилась к небольшой группе музыкантов на импровизированной сцене. Аластор, не отрывая взгляда, наблюдал, как она склонилась к скрипачу, что-то тихо говоря. Тот кивнул, лицо его озарилось понимающей улыбкой, и он переглянулся с коллегами. Согласие было получено. Шарлотта заняла место за старым, но благородным фортепиано. Один из музыкантов перенёс микрофон поближе, и металлический стержень, увенчанный чёрной решёткой, замер рядом с ней, как немой свидетель предстоящего действа. Тихий гул в баре пошёл на убыль. Немногочисленные посетители, узнав в смелой девушке у рояля дочь самого Люцифера Магне, замерли в ожидании. Воздух сгустился, наполняясь любопытством. И в этой звенящей тишине Шарлотта опустила пальцы на клавиши. Первые ноты, которые она извлекла, были соблазнительными, томными, словно намёк на предстоящую исповедь. Это была не просто мелодия, это было заклинание. К ней постепенно, осторожно присоединились и музыканты, их инструменты вплетались в звучание, создавая плотную, завлекающую ауру вступления. Аластор, прежде чем полностью погрузиться в звучание её голоса, бросил короткий, оценивающий взгляд в сторону Мимзи. И уже с первых нот, едва Шарлотта начала петь, стало ясно всё. Качество звука, контроль дыхания, лёгкая, естественная хрипотца — у Магне были все данные, и не просто данные, а отточенное мастерство. I was thinkin' a way to catch your attention To make some spells and create conversation I was thinkin' to make some magic for you To love me as much as I do Шарлотта пела томно, нарочито растягивая некоторые слова, придавая им вес и многозначительность. Её пальцы порхали по клавишам с лёгкой, почти небрежной уверенностью, а глаза чуть прикрылись, погружаясь в создаваемый ею же мир. Она не просто исполняла песню — она проживала её. One rainy night on a dark route A strange guy reached me and yelled, «Hey, you! I have the solution to get you what you want But you must sign this, and I'll be your lord!» Как и в прошлый раз, Чарли отыгрывала определённую роль с изысканной театральностью. Её голос становился то наивным и полным надежды, то наполнялся мрачной решимостью, когда она озвучивала «странного парня». Аластор слушал, заворожённый, его хищный интерес к ней поглотил всё остальное. Он забыл о Мимзи, о баре, о времени. Он, не отрывая глаз, сделал глоток виски, и его улыбка, лишившись привычного жёсткого контроля, неожиданно смягчилась, стала более естественной, почти уязвимой. «I'm Lucifer — also known as 'The Devil' Give me your sign and I'll vanish your pain Then you can get what you love And I'll be back… don't you worry little dove!» Проиграв этот куплет, Шарлотта подняла взгляд на публику, и её глаза, тёмные и сияющие, скользнули по залу, чтобы тут же, безошибочно, найти фигуру Аластора у барной стойки. И в этот момент песня совершила поворот. Just look at me and laugh, baby And say, «I love you» You smile like the moon, babe It's a gift just for you Казалось, она пела эти строки исключительно для него. Каждое слово было обращено прямо к нему, пронизывая пространство между ними. Трепет Синнера, вызванный её мастерством, постепенно сменился глубокой расслабленностью. Его тело приобрело более хищную, собранную позу, будто он готовился к прыжку. Он не отрывал взгляда от женщины за фортепиано, полностью поглощённый ею, её голосом, её игрой. Она ему нравилась. Эта мысль пронеслась в его сознании с обжигающей ясностью. Не просто интересовала. Она вызывала в нём целую бурю эмоций, которые он едва успевал регистрировать. Она заставляла его испытывать голод — не только физический, но и тот, что исходил из самой глубины его существа, голод по её вниманию, по её близости, по этому пьянящему ощущению, что только она одна может разбить его ледяной контроль. И сейчас этот голод казался почти невыносимым. Smile likе the stars They are dancing waltz And thе night is made for us О, она бесстыдно дразнила его и мстила за его манипуляцию, стреляя глазами в его сторону и иногда улыбаясь самой невинной из своих улыбок. Он прекрасно это понимал. Она использовала песню как оружие, обращая его же тактику против него самого, и от этого осознания его возбуждение и восхищение лишь росли. So I made a deal with the Devil for you For loving me baby, just as much as I do And we're together having fun And the Devil still waiting for the time Последние строки прозвучали как итог, как их общая, сокровенная шутка. Она заключила сделку с Дьяволом, коим выступать мог и сам Синнер. Ирония была восхитительной. Аластор сидел, застыв, с бокалом в руке, его улыбка стала задумчивой, а взгляд — тяжёлым, полным немого вопроса и того самого голода, который она так умело разожгла. «I'm Lucifer — also known as 'The Devil' Give me your sign and I'll vanish your pain Then you can get what you love And I'll be back… don't you worry little dove!» Последние аккорды песни растаяли в воздухе, повиснув на мгновение, прежде чем раствориться в тишине. А затем зал взорвался аплодисментами. Это были не просто вежливые хлопки, а искреннее, теплое признание. Даже суровые завсегдатаи «Riddles», видавшие виды, стучали кулаками по столам, выражая своё одобрение. Шарлотта, слегка запыхавшись, убрала руки с клавиш. Лёгкая улыбка тронула её губы, и она, смущённая и сияющая, склонила голову в благодарном жесте. Её взгляд снова метнулся к Аластору, ища — и находя — подтверждение в его глазах. Аластор не аплодировал. Он просто смотрел на неё, его поза оставалась расслабленной, но каждый мускул был напряжён, как у хищника, заворожённого своей добычей. Его улыбка, всё ещё мягкая и непривычно естественная, казалось, была предназначена только для неё. Он медленно поднял свой бокал в немом тосте, и его взгляд, тёплый и тяжёлый, говорил больше, чем любые овации. Их молчаливый диалог длился всего секунду, но был насыщен до предела. В нём было и «ты видишь, что ты сделала?», и «я вижу», и «мне нравится». Этот взгляд не ускользнул от Мимзи. Она сидела, окаменев, её собственный бокал застыл на полпути ко рту. Аплодисменты, которые должны были достаться ей, гремели для другой. Восхищение в глазах Аластора, которое она тщетно пыталась вызвать годами, было теперь безраздельно отдано этой девочке. Её лицо, ещё недавно сияющее самодовольством, исказилось гримасой такой горечи и зависти, что это было почти страшно. Яркий румянец выступил на её щеках под слоем пудры. — Ну что ж, — просипела она, её голос дрожал от сдерживаемой ярости. Она с силой поставила бокал на стойку, так что виски расплескался. — Мило. Очень мило. Прямо… трогательно. Она резко поднялась со стула, её движения были порывистыми, выдавленными. — Мне пора. Репетиция. Искусство, знаете ли, не ждёт, — она бросила на Шарлотту через бар взгляд, полный немой ненависти, а на Аластора — укоризны. — Надеюсь, вы останетесь довольны… вечером. Не дожидаясь ответа, она развернулась и зашагала к выходу, её каблуки яростно стучали по полу, а пёстрое платье развевалось за ней, как знамя поражения. Аластор проводил её взглядом, и на его лице на мгновение промелькнуло облегчение, смешанное с лёгким презрением. Затем он снова повернулся к Шарлотте, которая уже спускалась со сцены под последние аплодисменты. Она подошла к стойке, и Хаск, не говоря ни слова, молча протянул ей свежий бокал с вермутом. В его обычно угрюмых глазах читалось редкое одобрение. Шарлотта кивнула ему с благодарной улыбкой и взяла бокал. Аластор ждал её, его взгляд не отпускал её ни на секунду. Когда она оказалась рядом, он не стал ничего говорить. Вместо этого он, пока никто не видел, просто поднял свою руку и мягко, почти невесомо, провёл тыльной стороной пальцев по её раскрасневшейся щеке. Это было мимолётное, интимное прикосновение, полное невысказанной гордости и чего-то более тёмного, более жаждущего. — Ну что, — наконец прошептал он, его голос был низким и густым, как мёд. — Довольна своей местью, дорогая? Ты не просто спела. Ты её уничтожила. И, должен признаться, — он сделал паузу, и его глаза сверкнули, — зрелище было поистине завораживающим. — Это ты хотел ее «уничтожить». Моя месть была отнюдь не для мисс Моринг, Аластор, — произнесла Шарлотта, её голос прозвучал тихо, но с металлическим оттенком, прорезавшим шум в баре. Её улыбка, обращённая к нему, стала томной, медленной, по-кошачьи самодовольной. Она подняла бокал, сделав небольшой глоток, не отрывая от него взгляда. — Но ты ведь и так это знаешь? Её глаза, всё ещё сияющие от адреналина выступления, сузились, словно она видела его насквозь. Она не смущалась и не отводила взгляд. Напротив, она наслаждалась этим моментом, зная, что держит его на крючке. Аластор не стал притворяться. Он прекрасно понимал её истинный мотив. Она не так сильно хотела унизить Мимзи — это был приятный побочный эффект. Её настоящей целью был он. Она отомстила ему за его манипуляцию, за то, что он вынудил её петь, использовав её же оружие — её голос, её талант, её способность заворожить как избавление от неприятной компании. И она превратила это в пытку, в сладкое, затяжное мщение, выбрав песню о сделке с Дьяволом и исполняя ее, глядя ему прямо в глаза, вкладывая в каждое слово двойной смысл, предназначенный только для него. И она своего добилась. Он сидел здесь, с бокалом в руке, и чувствовал, как её исполнение до сих пор отзывается в нём низким, настойчивым гулом. Его улыбка, в ответ на её кошачью усмешку, стала шире, но в ней не было ни капли прежней театральности. Она была голодной, признающей поражение и наслаждающейся им. — Предположим, что я догадываюсь, — согласился он, его голос приобрёл тёплую, интимную хрипотцу. Он отставил свой бокал и сделал лёгкий, почти незаметный выпад телом в её сторону, сокращая дистанцию до опасного минимума. — И, должен признаться, твой метод возмездия… исключительно эффективен. Я полностью во власти твоего таланта. Он наклонился чуть ближе, и его горячий шёпот коснулся её уха. — И теперь мне интересно, дорогая, — продолжил он, и в его глазах вспыхнули искры вызова, смешанного с нескрываемым желанием, — как ты намерена завершить этот… акт воздаяния? Он откинулся назад, давая ей пространство, но его взгляд по-прежнему держал её в плену, ожидая её следующего хода в этой опасной игре, которую они затеяли. Но Магне была безжалостна в своей мести. В ответ на его голодный, полный ожидания взгляд она лишь мило, почти невинно улыбнулась, словно они обсуждали погоду, а не её намеренную пытку отложенным вознаграждением. В её карих глазах, ещё хранивших отблеск сцены, плясали озорные, торжествующие искорки. — Терпение — добродетель, дорогой, — произнесла она, и её голос прозвучал сладко и мелодично, полный издевки и передразнивания его излюбленного обращения к ней. С этими словами она плавно, с грацией, доведённой до автоматизма, опустилась на свой стул. Её поза была воплощением непринуждённости: она откинулась на спинку, скрестила ноги, и её пальцы с небрежной элегантностью обхватили ножку бокала. Она сделала маленький глоток вермута, её взгляд скользнул по залу, будто находя нечто невероятно интересное в узоре на стене или в игре света на бутылках за стойкой бара. Она продолжала дразнить его самым изощрённым образом — бездействием. Она наслаждалась его фрустрацией, его напряжённой позой, тем, как его улыбка, лишённая теперь всякой мягкости, стала острой и хищной. Она мстила ему за его манипуляцию, за его уверенность, что всё и всегда идёт по его плану. И сейчас план был её. — Быть может, — продолжила она, наконец вернув к нему взгляд, полный фальшивой невинности, — ты получишь своё… позже. Она оставила фразу повисшей в воздухе, намеренно неопределённой, многозначительной. «Позже» могло означать через пять минут, через час или никогда. Это был её контроль. Её власть. И она видела, как от этих слов мышцы на его скулах напряглись, а пальцы, лежащие на стойке, сжались так, что костяшки побелели. Аластор сидел, застыв, и его улыбка стала ледяной маской, за которой бушевала буря раздражения, восхищения и неутолённого голода, который она так искусно разожгла и теперь отказывалась иметь с ним дело. Он был пойман в свою же ловушку, и его «дорогая» палачка оказалась куда более талантливым тактиком, чем он мог предположить. Аластор сидел в оцепенении, и секунда, за которой последовала другая, тянулась, наполняясь густым, почти осязаемым напряжением. Его улыбка не дрогнула, но она застыла на его лице, как ледяная маска, вырезанная изо льда. За этой непроницаемой внешностью бушевала буря. Восхищение её дерзостью смешивалось с острым, щекочущим раздражением от того, что его так ловко провели. Но сильнее всего был тот самый, физический голод, который она намеренно оставляла без ответа, играясь с Синнером. Он наблюдал, как Шарлотта с невыносимой небрежностью делает ещё один глоток, как её пальцы барабанят по ножке бокала в такт джазу. Каждое её движение, каждая улыбка, брошенная в пространство, были ударом хлыста по его терпению. И тогда, в глубине его сознания, где всегда царили холодный расчёт и железная воля, родилась чёткая, ясная мысль, отточенная, как лезвие бритвы: Хорошо. Играешь в игру на отсрочку. Превосходно. Наслаждайся своей маленькой победой, дорогая. Наслаждайся, пока можешь. Потому что «позже» наступит. И когда оно наступит, я позабочусь о том, чтобы за каждую секунду этого томительного ожидания, за каждую насмешливую улыбку и за каждый этот томный, дразнящий взгляд… ты расплатилась сполна. Я сниму с тебя эту маску непринуждённости с такой методичной тщательностью, что ты забудешь, как её носить. Ты пожалеешь, что вообще решилась дразнить меня. Эта мысль не была окрашена гневом. Нет. Она была полной тёмного, сладостного предвкушения. Это была не угроза, а обещание. Обещание будущего, где контроль будет безраздельно принадлежать ему. Мгновение спустя его улыбка ожила, но преобразилась. Она стала уже, острее, в её уголках появилась тень чего-то хищного и безгранично терпеливого. Он медленно кивнул, как бы принимая её условия. — Как пожелаешь, моя дорогая, — произнёс он, и его голос был бархатным, но в нём слышался лёгкий, металлический подтекст, словно стальная струна, натянутая под шелком. — Я, как известно, обладаю бездной терпения. Особенно когда награда… — его взгляд скользнул по её губам, а затем снова встретился с её глазами, — …стоит того. Он отпил из своего бокала, и его движения вновь обрели привычную, хищную грацию. Но теперь между ними висело невысказанное обещание. Игра продолжалась, но правила только что изменились. И Аластор с нетерпением ждал своего хода. Чтобы дать ему — и себе — передохнуть от наэлектризованного напряжения, которое она сама же и создала, она перевела взгляд на то место у стойки, где совсем недавно восседала, словно разгневанная попугаиха, Мимзи Моринг. Пустой стул и стоявший перед ним недопитый бокал были немыми свидетельствами её поспешного бегства. — Могу ли я узнать, — начала Шарлотта, её голос вновь приобрёл мягкие, задумчивые нотки, словно она просто вела светскую беседу, — как ты познакомился с мисс Моринг? — Она повернула к нему голову, любопытство в её глазах теперь было подлинным, без намёка на былую насмешку. — У тебя, должна признать, внушительное количество… разноплановых знакомых в городе. Мне просто любопытно, как ты их заводишь. Это профессиональная деформация радиоведущего или некий личный талант? Она отпила глоток, давая ему время собраться с мыслями и одновременно надеясь, что нейтральная тема позволит тому напряжению, что витало между ними, немного рассеяться. Хотя в глубине души она сомневалась, что что-либо могло заставить Аластора Синнера по-настоящему «успокоиться». Скорее, он просто переключил бы свою хищную концентрацию на новый объект. Аластор понимал этот манёвр: попытка сменить пластинку, дать раскалённым эмоциям остыть. И, будучи мастером контроля, он позволил этому случиться, хотя тлеющий уголёк обещания, данного себе, всё ещё горел в его груди. Он сделал небольшой глоток виски, позволив жидкости согреть его изнутри, прежде чем ответить. Его улыбка, всё ещё присутствующая, стала более задумчивой, менее острой. — Мисс Моринг, — начал он, растягивая слова, словно пробуя их на вкус, — сама нашла меня, как это часто и бывает. Её «Дворец» в своё время был… несколько иным заведением. Более громким, более претенциозным и, что закономерно, привлекал ненужное внимание. — Он слегка повёл плечом, как бы говоря, что такие вещи неизбежны. — Однажды она появилась на пороге радиостанции, облачённая в перья и самоуверенность, с предложением… осветить её «искусство» в моём эфире. Она полагала, что её талант нуждается лишь в правильной рекламе. Он тихо усмехнулся, и в звуке не было злобы, лишь лёгкая, усталая насмешка над человеческим тщеславием. — Я вежливо отказал, разумеется. Мои эфиры — не рекламная площадка для сомнительных талантов. Но Мимзи — натура настойчивая. Она решила, что сможет… очаровать меня. Начала появляться в «Riddles», будучи уверенной, что её обаяние и статус владелицы заведения откроют ей все двери. — Его взгляд на мгновение стал отстранённым, будто он вспоминал те первые, назойливые визиты. — Я понаблюдал за её бизнесом и пришёл к выводу, что он приносит неплохую прибыль, так что вместо рекламы предложил ей стать её инвестором. Дело было закончено, но она привыкла бывать здесь раз в некоторое время. Считает себя частью обстановки. Он повернулся к Шарлотте, и его взгляд снова приобрёл ту пронзительную ясность, что была обращена только на неё. — Что до твоего вопроса о знакомствах… — он покачал бокалом, наблюдая, как жидкость плещется внутри. — Люди, дорогая Чарли, подобны радиоволнам. Они сами находят тебя, если твоя частота… притягательна для них. Одних манит слава, других — возможность излить душу в эфире, третьих — жажда острых ощущений или иллюзия близости к тому, кто, как им кажется, обладает некой силой. Моя работа — быть проводником. Иногда — зеркалом. Я не столько завожу знакомства, сколько… позволяю им случиться. А затем отфильтровываю тех, кто может представлять хоть какой-то интерес, от назойливого шума. Его слова повисли в воздухе, и в них сквозила безжалостная, почти механическая логика. Он описывал человеческие отношения как некий естественный отбор, где он занимал позицию не участника, а наблюдателя и судьи. — Мимзи, — заключил он, и в его голосе снова прозвучала та же лёгкая издевка, что и раньше, — относится ко второй категории. Но иногда даже шум может служить… фоном, подчёркивающим тишину. Или, как я продемонстрировал сегодня, — его глаза блеснули, — стать разменной монетой в куда более увлекательной игре. — Такой «шум», как ты выразился, меня не воодушевляет, — ответила Шарлотта, и её лицо чуть скривилось, будто она почувствовала неприятный запах. Её взгляд упал на лежащую на стойке папку с отчётами и толстый конверт с деньгами, которые ей с таким трудом удалось выбить у Моринг. Эти предметы были вещественным доказательством грязи и необязательности, с которыми ей приходилось сталкиваться. Она провела пальцем по краю конверта, и в её глазах вспыхнул холодный, аналитический огонёк. — И от таких крыс на корабле действительно стоит избавляться, — продолжила она, и её голос приобрёл металлическую твёрдость, ту самую, что заставляла трепетать таких, как Мимзи. — Иначе они прогрызут дно и утянут за собой всех, кто находится на борту. Недальновидность и жадность — это болезнь. И если её не лечить, она становится эпидемией. Она подняла взгляд на Аластора, и в её выражении не было и тени той игривой жестокости, что была минуту назад. Теперь это был взгляд прагматика, наследницы, оценивающей риски. — Мимзи — лишь симптом, — произнесла она тише. — Показатель того, что некоторые стали слишком вольготно чувствовать себя под сенью «Эдема». Полагают, что наша мощь — это данность, которую можно безнаказанно испытывать на прочность. — Она отпила глоток вермута, как бы смывая с себя привкус этой мысли. — Таких «симптомов» нужно вовремя устранять. Жестоко и эффективно. Чтобы другие не заразились той же глупостью. В её словах не было злобы. Была холодная, почти хирургическая констатация факта. Она говорила не как обиженная девушка, а как будущий лидер, осознающий тяжесть своей ноши и необходимость принимать неприятные решения. Аластор довольно улыбнулся. Чарли была права. Абсолютно, безоговорочно права. Её слова были не просто эмоциональной реакцией, а точным, холодным анализом ситуации, который он и сам проводил не раз. Её отец, — пронеслось в его голове с кристальной ясностью, — последние годы определённо потерял хватку. Люцифер Магне всё ещё был могущественен, но его могущество стало более церемониальным, более отстранённым. Вероятно, именно поэтому он так спешно начал готовить дочь, — продолжал свой мысленный анализ Аластор, — интуитивно чувствуя, что только она, с её острым умом и этой просыпающейся железной волей, сможет удержать империю на плаву, когда его время окончательно истечёт. Уход Эдема с арены был вопросом времени — это было ясно, как безоблачное небо после урагана. И Аластор с нетерпением ждал этого момента, предвкушая хаос и новые возможности, которые он несёт. Но теперь, глядя на Шарлотту, он видел не просто хаос. Он видел нового, куда более интересного игрока. — Твоя… кровожадность воодушевляет, дорогая, — произнёс он, и в его бархатном голосе звучала неподдельная похвала. Он слегка наклонил голову, изучая её. — Хотя, наверное, удивляться такому складу ума у дочери криминального лорда Луизианы было бы наивно с моей стороны. Это в крови. В самой её основе. Шарлотта выслушала его, и на её лице не появилось ни гордости, ни возмущения. Вместо этого оно стало спокойным, почти отстранённым. — Я не всегда была такой, — сказала она просто, её взгляд ушёл куда-то вглубь себя, в прошлое. Аластор замер, его брови почти незаметно поползли вверх. Это было неожиданно. — Ты вряд ли поверишь, но… — Чарли усмехнулась, и эта усмешка была горьковатой, полной самоиронии, словно она и сама с трудом верила в то, что собиралась сказать. Её пальцы бессознательно обвились вокруг ножки бокала. — …я хотела открыть реабилитационный центр для преступников. Да-да, — она кивнула, видя лёгкое изумление в его глазах. — Не смейся. В юности это была моя навязчивая идея. Место, где падшие души могли бы искупить вину и найти новый путь. Где-то на окраине города, подальше от всего этого. — Она сделала неопределённый жест рукой, охватывая всё пространство бара, города, всей их жизни. Это признание повисло в воздухе между ними, такое же нелепое и поразительное, как если бы лев внезапно заговорил о вегетарианстве. Аластор смотрел на неё, и его лицо дало волю выражению чистого, ничем не прикрытого интереса. Это был не тот интерес, что вызывала в нём её жестокость, а нечто более глубокое, более сложное. Реабилитационный центр. Слова звучали настолько чуждо, настолько абсурдно в контексте их мира, что это не могло не забавлять его. В этом признании была новая грань её сложной натуры, новый пласт для изучения. Ирония была восхитительной. — Дочь Эдема покинула дом отца, переехала в Новый Орлеан… — Аластор произнёс это медленно, растягивая слова, как будто пробуя на вкус каждый слог этой абсурдной реальности. Он не знал, смеяться ему или нет, но сама ирония ситуации была настолько восхитительной, что его улыбка стала шире, хотя и лишилась всякой насмешки, превратившись в выражение чистого, неподдельного изумления. — …и всё ради того, чтобы перевоспитать грешников? Спасти души, которые её же отец, вероятно, с лёгкостью отправил на тот свет? Он покачал головой, не в силах скрыть своего потрясения. Это была не просто юношеская наивность. Это был эпический, почти шекспировский разрыв между происхождением и устремлениями. Шарлотта смотрела на него, и её смущение было таким густым, что его почти можно было потрогать. Она отвела взгляд, уставившись на тёмную, отполированную древесину стойки, словно находя в её прожилках утешение. — Это была моя мечта, — призналась она тихо, и в её голосе не было защиты, лишь обнажённая, уязвимая искренность. — Когда погибла мама… — она замолчала, сглотнув, и Аластор, к своему удивлению, почувствовал, как что-то сжимается у него в груди при этом невольном жесте боли. — …мне хотелось сделать нечто, что смогло бы хранить в своей идее частицу моей любви к ней. Не холодный камень на кладбище, а… живой памятник. Нечто, что могло бы спасать, а не уничтожать. — Она сделала глоток вермута, словно пытаясь смыть ком в горле, и отвернулась ещё сильнее, надеясь, что он не заметит, насколько сильно эта часть её души, эта давно похороненная надежда, всё ещё была для неё важна. — Я покинула Слайделл. Отец… он не понял, но помог с жильём. Думаю, он списал это на юношеский бунт или горе. — Она горько улыбнулась, чувствуя всю глубину иронии. — И я приступила к попыткам воплотить мечту в жизнь. Составляла планы, искала здание, изучала юридические аспекты… — её голос дрогнул, и она замолчала, давая ему понять, чем всё это закончилось. Чем должно было закончиться в их мире. — Полагаю, — произнёс Синнер, его голос приобрёл необычную для него мягкость, когда он заметил, как девушка пытается — и терпит крах — скрыть болезненную, живую рану на своей душе. Он видел, как дрогнули её ресницы, как напряглись пальцы на бокале. — те самые грешники, ради которых ты затеяла этот… благородный крестовый поход, не оценили твоих попыток? Разочаровали тебя своей неисправимой природой? Он ожидал услышать историю циничного прозрения, горького урока о том, что грязь мира отмыть невозможно. Это была бы логичная, удобная для понимания концовка. Но Чарли обернулась к нему, и её улыбка, появившаяся на губах, была не горькой, а какой-то… просветлённой. В её глазах не было и тени того разочарования, которое он предполагал. — Думаешь, я бросила эту затею из-за того, что разочаровалась в самой идее? — она тихо рассмеялась, и звук этот был похож на лёгкий перезвон хрусталя. Она склонила голову набок, изучая его с лёгким вызовом. — О, нет, Аластор. Вовсе нет. Она сделала паузу, собирая мысли. — Проблемы были в спонсорах, которые боялись связываться с чем-то столь… амбициозным и непонятным. В отце, который видел в этом не память о матери, а слабость, пятно на репутации семьи. — Её голос на мгновение стал твёрже, когда она говорила о Люцифере. — В семейном кругу я прослыла сумасшедшей. Ну, знаешь, — она повела плечом с поразительной для этой темы лёгкостью, — «вся в мать». Ядовитая Лилит, с её перепадами настроения и странными идеями, и её дочь, желающая спасать тех, с кеми моя семья обычно работает. Но затем её выражение лица снова смягчилось, и в глазах вспыхнул тот самый, тёплый и упрямый огонёк, что так контрастировал с её ледяной деловой хваткой. — Однако в грешниках я не разочаровалась, — заявила она просто, и в её словах не было ни капли сомнения. — Ни тогда, ни сейчас. Я всё так же верю в одну простую истину, Аластор, как бы глупо и наивно это ни звучало. Каждый человек, каким бы тёмным он ни был, может исправиться. И в каждом, даже в самом ожесточённом сердце, есть искра света. Нужно лишь суметь её разжечь. Она произнесла это с такой непоколебимой уверенностью, что это на мгновение ошеломило его. Это была не наивность. Это была философия, стержень, на который она опиралась, даже погружаясь в грязь и жестокость своего мира. И в этот момент Аластор понял, что её сложность бездонна. Она могла быть безжалостной прагматичной наследницей и в то же время хранить в себе эту почти еретическую для их реальности веру. Это противоречие было самым захватывающим открытием вечера. — Не все желают искуплять грехи — знаю, — продолжила она, и её голос приобрёл оттенок холодной, безжалостной ясности, которая так контрастировала с её только что высказанной верой. — Люди цепляются за свою порочность, как утопающие за соломинку. Они оправдывают её, лелеют, делают своим щитом. Она отпила глоток, и её взгляд, устремлённый куда-то в пространство за спиной Аластора, стал твёрдым и неумолимым, как сталь. — Но второй шанс на то и шанс, — произнесла она, и каждое слово падало, как отчеканенная монета. — Им можно воспользоваться. А можно — проигнорировать. Сознательно, добровольно отвергнуть протянутую руку. — Она медленно перевела взгляд на Аластора, и в её глазах не было ни сомнения, ни сожаления. — И для тех, кто выбирает второй путь… Она сделала крошечную паузу, давая ему прочувствовать вес следующих слов. — …есть Каратель. Имя прозвучало в полумраке бара не как слух или городская легенда, а как констатация неотвратимого факта, как закон природы. Голос Шарлотты был ровным, почти что отстранённым. — Который рано или поздно накажет каждого, — закончила она, и в этих словах не было злорадства, лишь холодное, безличное принятие некоего высшего порядка. — Так устроен баланс. Одна рука предлагает свет. Другая — безжалостно карает тех, кто отворачивается от него. Всё честно. Аластор сидел, заворожённый этим дуализмом. Вера в искру света в каждом человеке и безоговорочное одобрение кровавого правосудия Карателя существовали в ней одновременно, не противореча, а дополняя друг друга, как две стороны одной медали. Это была не слабость и не сентиментальность. Это была законченная, пугающе целостная философия власти. Она не просто верила в исправление. Она верила в систему, где у исправления есть цена, а у отказа — смертельная расплата. Ирония заключалась в том, что он, сам будучи тем самым Карателем, чьё существование она так спокойно принимала как данность, слушал её, ощущая странное, щекочущее нервы чувство… признания. Она, не ведая того, с абсолютной точностью описывала механизм его собственного мира. И видя, как её ум без малейших усилий постигает эту жестокую симметрию, он чувствовал нечто, очень похожее на восхищение. И снова, как остро отточенное лезвие, в сознании Аластора промелькнула мысль, холодная и ясная. Она не знает, кто сидит перед ней. Это осознание всегда вызывало в нём странную смесь опасного возбуждения и глубочайшей иронии. Весь этот вечер, этот разговор о балансе, искуплении и каре — всё это происходило между охотником и его добычей, которая даже не подозревала, что ведёт философский диалог с самим воплощением того ужаса, что так спокойно обсуждала. Как бы она отреагировала? — мысленно продолжил он, и его внутренний голос звучал почти нежно. Воспоминание о их прошлом разговоре о Карателе всплыло в памяти с фотографической чёткостью. Её спокойный, аналитический тон. Отсутствие страха. Её слова о «санитарной чистке» и «выносе мусора». Она смотрела на его ночное ремесло не как на безумие маньяка, а как на некий безличный, жестокий, но эффективный механизм. И тогда, в самый тёмный уголок его разума, прокрался новый, по-настоящему интригующий вопрос, рождённый её сегодняшним признанием о вере в искупление: А сам головорез преступников… в её глазах заслуживал бы шанса? Мысль была настолько абсурдной, настолько восхитительно-извращённой, что его улыбка, обращённая к Шарлотте, на мгновение стала по-настоящему искренней. Он, Аластор Синнер, чьи руки были по локоть в крови, чья душа, если она у него и была, давно превратилась в ледяную пустыню… мог ли он, в рамках её философии, претендовать на тот самый «свет», в который она так упрямо верила? Или его собственные деяния навсегда поместили его в ту категорию, для которой существует только один, окончательный приговор, выносимый им же самим? Тот самый приговор, который она только что с такой лёгкостью одобрила для других. Он смотрел на неё — на её ясные глаза, полные той самой, непоколебимой веры, и на губы, только что произнёсшие слова о всеобщем искуплении, — и чувствовал, как в нём закипает новый, неизведанный вид интереса. Ему страстно хотелось разобрать эту её веру на части, как сложный часовой механизм, чтобы понять, сможет ли она выдержать вес его собственной, абсолютной тьмы. Выдержит ли она осознание того, что объект её растущей симпатии и есть тот самый безжалостный Каратель, на которого она возлагала задачу окончательного суда. Это был самый опасный и самый восхитительный эксперимент из всех, что он когда-либо затевал. Аластор медленно выдохнул, и его дыхание смешалось с запахом виски. Его улыбка, до этого момента бывшая задумчивой, внезапно обрела тот самый, хищный, заострённый изгиб, который появлялся на его губах перед самыми рискованными вопросами. — Эта твоя вера… в исправление, — начал он, его голос был тихим, но каждое слово обладало весом отточенной стати. — Она столь же безгранична, сколь и… избирательна? Ты говоришь о втором шансе для грешников. О свете в каждом. — Он сделал крошечную паузу, позволяя своим словам повиснуть в наэлектризованном воздухе между ними. — А как насчёт самого Карателя, Чарли? Его глаза, скрытые за стёклами очков, пристально изучали её лицо, выискивая малейшую тень сомнения, испуга, отторжения. — Предположим, — продолжил он, слегка наклонившись вперёд, так что расстояние между ними снова стало опасно малым, — что однажды он сам устанет от своей роли безликого инструмента правосудия. Что в нём проснётся… нечто большее. Или, быть может, он уже давно не просто инструмент. — Аластор позволил себе лёгкую, многословную усмешку. — Скажи, по твоей философии, полагается ли шанс на искупление тому, чьи руки испачканы не просто грехом, а самой тканью окончательного приговора? Тому, кто сам решает, кому гореть в аду, а кому — дышать воздухом свободы? Заслуживает ли такой человек… твоего света? Вопрос висел в воздухе, тяжёлый и неумолимый, как гильотина. Он не спрашивал о абстрактном маньяке. Он спрашивал о ней. О её вере. О том, сможет ли её система ценностей вместить в себя монстра такого калибра. И в глубине его взгляда, за маской любопытства, таилось нечто иное — почти что вызов. Он предлагал ей судить его. Заранее. Не зная, что приговор выносится сидящему рядом человеку. Шарлотта улыбнулась, и её улыбка была поразительно спокойной, почти просветлённой, будто вопрос не касался одного из самых опасных преступников города, а был простой философской загадкой. В её глазах не было ни тени сомнения или внутренней борьбы. — Как я и сказала, Ал, — ответила она, не нуждаясь в раздумьях, её слова текли легко и уверенно, как будто она давно обдумала эту дилемму. — Каждый имеет возможность исправиться. Вопрос лишь в одном — захочет ли он этого? Захочет ли признать свои ошибки и попытаться стать лучше? Она смотрела ему прямо в глаза, её взгляд был ясным и прямым, без намёка на неуверенность. Казалось, её вера была непробиваемым щитом. — Но с палачом, — продолжила она, и её тон стал чуть более весомым, аналитическим, — всегда всё немного сложнее, не так ли? — Она слегка наклонила голову, словно разглядывая невидимый концепт в воздухе между ними. — Он… инструмент. Важный, даже необходимый в этом жестоком механизме, что мы называем правосудием. Он — та рука, что приводит приговор в действие. Так что его главный грех, на мой взгляд, — её голос приобрёл оттенок холодной точности, — не в том, что он очищает улицы от мусора. А в том, что он устраивает самосуд. Единолично решает судьбы людей, беря на себя роль судьи, присяжных и палача одновременно. Она пожала плечами, и в этом жесте была не беззаботность, а принятие некой неизбежной реальности. — Но, как мы уже с тобой говорили, — её губы тронула та самая, самоироничная улыбка, — он обладает силой. Чувством справедливости, пусть и извращённым. И, что важнее всего, достаточной холодностью ума, чтобы держать свою… жажду крови… в узде. Пока он служит цели, а не своим личным демонам… — Она сделала паузу, и её взгляд стал пронзительным. — …он остаётся частью баланса. Ужасающей, кровавой, но неотъемлемой. Она отпила глоток вермута, и её финальные слова прозвучали как вердикт, вынесенный после тщательного рассмотрения всех обстоятельств. — А потому, в моих глазах, он и не грешник, и не святой. Он — посредине. Вне привычной морали. Он — необходимое зло в мире, где официальное добро слишком часто показывает свою беспомощность. Не грешник. Не святой. Посредине. Эти слова отзывались в нём глубинным, почти забытым эхом. Вне морали. Вне суда. Именно так он сам всегда ощущал себя — не человеком, а чем-то иным, силой, явлением, хищником в экосистеме, чьё существование столь же естественно, сколь и необходимо. Его улыбка, до этого напряжённая в ожидании её вердикта, наконец расслабилась, став широкой и по-настоящему довольной. В его глазах вспыхнул тот самый огонёк чистейшего, незамутнённого интеллектуального торжества. — «Необходимое зло», — медленно, смакуя каждое слово, повторил он. Его бархатный голос прозвучал тихо, но притягивал внимание, как магнитом. — О, дорогая Чарли. Ты не представляешь, как редко встречается подобная… ясность восприятия. Большинство предпочитает либо демонизировать, либо героизировать. Искать чудовище или спасителя. А ты… — он покачал головой, и в его взгляде читалось неподдельное восхищение, — ты видишь просто… элемент системы. Деталь в механизме. И признаёшь его право на существование в той нише, которую он занял. Он отпил из своего бокала, его движения вновь обрели ту кошачью грацию, что выдавала в нём хищника, уверенного в своей территории. — Твоя философия, должен признать, обладает пугающей… цельностью, — продолжил он, и его взгляд снова стал испытующим, но теперь в нём не было вызова, а лишь жгучее любопытство. — Она не разваливается при столкновении с чем-то столь тёмным. Она… абсорбирует это, находит ему место. — Он наклонился чуть ближе, и его шёпот снова приобрёл интимную, опасную окраску. — Скажи, а эта твоя вера в «серединность»… она распространяется на всех, кто занимает подобную… позицию вне привычных рамок? Или Каратель — особый случай? В его вопросе снова сквозила двойная игра. Он спрашивал не только о безликом маньяке. Он зондировал почву. Интересовался, сможет ли её «серединность» вместить и его, Аластора Синнера, со всей его сложностью, манипуляциями и той тёмной сущностью, что он так тщательно скрывал. Будет ли для него место в этой её уникальной системе координат, где он был не грешником и не святым, а чем-то иным? Шарлотта задумалась на мгновение, её взгляд скользнул по его лицу, будто пытаясь прочитать скрытые смыслы в самой его улыбке. Она уловила подтекст его вопроса, ощутила его глубину, выходящую за рамки абстрактного Карателя. — Вера — не каменная стена, Аластор, — произнесла она наконец, её голос приобрёл мягкие, задумчивые нотки. — Она больше похожа на… живой организм. Она растёт, меняется, приспосабливается. — Она провела пальцем по краю бокала, оставляя на стекле влажный след. — Каратель — это крайность. Явление, рождённое крайней же необходимостью. Но мир состоит не только из крайностей. Она подняла на него взгляд, и в её карих глазах плясали огоньки того самого сложного, аналитического ума, что так завораживал его. — Твоя позиция, например, — продолжила она, и в её тоне не было вызова, лишь констатация, — куда… многограннее. Ты не прячешься в тени с иглой и нитками. Ты находишься в самой гуще жизни. Ты — голос, знакомый каждому в городе. Светская персона. И в то же время… — она сделала крошечную паузу, давая ему понять, что видит больше, чем может показаться, — …ты обладаешь той самой холодностью ума, что позволяет тебе если не одобрять, то по крайней мере понимать логику таких, как он. Видеть необходимость в… санитарии. Она отпила глоток, и её улыбка стала тёплой, почти нежной. — Так что отвечая на твой вопрос… да. Моя «серединность» пытается найти место для любой сложности. Для любого оттенка серого. Главное, — её взгляд стал твёрже, — чтобы этот оттенок не стремился поглотить все остальные цвета. Чтобы он признавал своё место в спектре, а не пытался объявить весь мир либо чёрным, либо белым. В её словах не было прямого ответа, но было нечто более ценное — гибкость. Готовность судить не по ярлыкам, а по сути. И в этой готовности Аластор с растущим волнением угадывал возможность быть понятым. Не оправданным, не осуждённым, а именно понятым. Как явление. Как сила. Как нечто, что просто есть. И от этой мысли, от этой внезапно открывшейся возможности быть понятым — не оправданным, не спасённым, не осуждённым, а именно понятым в своей чудовищной и необъяснимой целостности — Аластора прошибло с такой силой, что он на мгновение забыл как дышать. Это было именно то, чего он никогда не осознавал, но чего жаждал. Шарлотта не страдала синдромом спасателя; она не стала бы с пеной у рта пытаться «исправить» того, кто не видел в себе изъяна. Она не стала бы осуждать его демонов, не стала бы искать для них оправданий. Она бы просто… приняла. Приняла бы все его стороны — и блестящего радиоведущего, и холодного аналитика, и ту тёмную, бездонную пустоту, что скрывалась за его вечной улыбкой. Тёплая, почти болезненная волна прокатилась по его грудной клетке, разливаясь жгучим удовлетворением и странной, еще непривычной мягкостью. Она вызвала в нём почти инстинктивное, физическое желание прикоснуться к источнику этого понимания — к этой девушке, чей разум отказывался дробить мир на удобные, но лживые крайности. В этот момент Синнер пришёл к окончательному, кристально ясному выводу. Он не прогадал. Ни на йоту. Предложив именно Шарлотте Магне эту странную, рискованную «сделку», он прикоснулся к чему-то бесконечно более ценному, чем просто лекарство от скуки. Она, в своей поразительной, противоречивой несовершенности, была идеальна. Её вера и её жестокость, её мягкость и её стальная воля, её наивные мечты и её циничная прозорливость — всё это сплеталось в уникальную, ослепительную гармонию. Она притягивала его, как мотылька — пламя, суля не уничтожение, а ясный, обжигающий свет, в котором все контуры мира обретали предельную чёткость. Шарлотта, которую он и до этого мысленно отделял от всей серой, предсказуемой массы человечества, в его глазах вознеслась на недосягаемую высоту. И от этого она становилась в его восприятии лишь прекраснее. И тогда Аластор, поддавшись порыву, который был сильнее всех его расчётов, почти с благоговением, взял её руку. Его пальцы, обычно такие холодные и точные, обвили её запястье, и он провёл большим пальцем по нежной коже на внутренней стороне, ощущая под подушечкой лёгкий, живой пульс. — Ты не перестаёшь меня удивлять, Чарли, — прошептал он, и его голос, обычно такой отполированный и контролируемый, прозвучал приглушённо, с лёгкой, неприкрытой хрипотцой. Он напрочь забыл об осторожности, о необходимости сохранять фасад, о всех тех правилах, что сам же и установил. В этот миг существовала только она и это ослепительное откровение, которое она ему подарила. Шарлотта перевела взгляд с их соединённых рук на его лицо. И то, что она увидела там, заставило её дыхание остановиться. Несмотря на всё ту же, неизменную улыбку, на его чертах читалось нечто, чего она раньше не видела. Что-то, отдалённо напоминающее сложную, приглушённую смесь эмоций, казалось бы, несовместимых с циничным психопатом, в которого она мысленно его определила. Лёгкое смягчение вокруг глаз, едва уловимое напряжение в уголках губ — странный, неуверенный проблеск чего-то настоящего, чего-то глубоко спрятанного, что сейчас, наконец, дрогнуло и показалось на свет. Это был не просто интерес. Это было нечто гораздо более сложное и пугающе искреннее. За всем этим наблюдал Хаск. Он стоял в тени у дальней стойки, затиравший уже третий по счёту бокал до стерильного блеска, но всё его внимание было приковано к паре у барной стойки. И то, что он видел, вызывало в нём не просто удивление, а глубочайшее, почти физическое потрясение, смешанное с растущим непониманием. Он знал Аластора Синнера. Как он думал, знал его идеально. Знал этого больного ублюдка, который был так далёк от всего, что принято считать человеческим. Знал его патологическую, почти религиозную гордыню, его отвращение к любой форме эмоциональной близости, его железное убеждение, что он — нечто иное, высшее существо, не имеющее ничего общего с жалким стадом людей. Аластор никогда не опускался до сантиментов, никогда не позволял себе таких… размягчённых, почти уязвимых выражений лица. И вот теперь он видел нечто абсолютно новое, не укладывающееся ни в одну из известных ему схем поведения радиоведущего. Он не слышал их тихого диалога, не знал, какие именно слова заставили Аластора измениться. Но он видел, как неподвижная маска на его лице дрогнула. Видел, как его поза, всегда собранная и слегка отстранённая, стала более податливой, более обращённой к ней. Видел, как он взял её руку — не с привычной театральной галантностью, а с какой-то странной, почти робкой нежностью. И этот жест, столь простой и в то же время столь немыслимый для Аластора, был красноречивее любых слов. С момента их последнего разговора, с той ночи, когда Аластор бросил свою загадочную фразу — «что, если я уже не просто подумал, а даже сделал это?» — Хаск отчаянно пытался выяснить, что тот имел в виду. И теперь, глядя на эту сцену, на то, как Синнер смотрит на Шарлотту, до бармена стало медленно, как ледяная глыба, доходить. Радиоведущий, хладнокровный убийца, известный как Каратель, человек, чья душа, если она у него и была, казалась вымерзшей пустошью… кажется… Нет. Хаск мысленно отбросил эту мыслю, как раскалённый уголь. Он не мог, не хотел в это верить. Это было невозможно. Это противоречило всему, что он знал о Синнере. Он не верил своим глазам. Он не мог поверить в то, о чём думал. Потому что мысль была чудовищной и нелепой: Аластор Синнер, по всей видимости, испытывал к Шарлотте Магне нечто, очень отдалённо напоминающее… настоящую привязанность. И тогда он увидел, как Шарлотта, в ответ на какую-то тихую фразу радиоведущего, смущённо улыбнулась, опустив взгляд. И затем Аластор, словно нехотя, отпустил её руку. Девушка мягко поднялась с места, и её движение, полное той же странной, новой интимности, что витала в воздухе между ними, окончательно убедило Хаска. В баре «Riddles», в его цитадели, происходило нечто, что могло изменить всё. И от этой мысли у угрюмого бармена, видавшего виды, по спине пробежал холодок, куда более пронзительный, чем от любого намёка на предстоящее убийство. Шарлотта что-то тихо сказала Аластору, склонившись к его уху. Тот в ответ лишь коротко кивнул, и в его глазах, ещё секунду назад таких невыразимо мягких, промелькнула тень чего-то быстрого и хищного, словно он уже строил планы на ближайшие минуты. Девушка, словно уловив этот мимолётный сигнал, легко соскользнула со стула и растворилась в полумраке бара, направляясь к чёрному входу. В её руке мелькнул знакомый серебряный блеск портсигара. Видимо, она ушла курить, чтобы немного перевести дух после насыщенного вечера. Аластор, как только пространство вокруг него опустело, замер на мгновение. Его взгляд, ещё недавно прикованный к её удаляющейся фигуре, стал отсутствующим, будто он мысленно достраивал какую-то сложную схему. Он медленно, почти ритуально, сделал последний глоток виски, поставил стакан на стойку с тихим, но финальным стуком и лишь тогда, словно вернувшись в реальность, позволил своей маске полностью застыть в привычном выражении насмешливого ожидания. Именно в этот момент к нему приблизился Хаск. Шаги бармена были тяжёлыми, намеренно громкими, выдававшими его внутреннее напряжение. Заметив приближение бармена, Аластор улыбнулся шире. Но это была уже не та улыбка, что он дарил Шарлотте. Она вновь стала острой, отполированной до блеска, полной холодного, веселящегося цинизма. — Какие-то проблемы, Хаскер? — Аластор опустил стакан и упёрся в бармена своим привычным, леденяще-весёлым взглядом. В его тоне не было ни капли искреннего интереса, лишь ядовитая учтивость, за которой скрывалось наслаждение от предстоящего словесного фехтования. Он видел озабоченность на угрюмом лице Хаска и, казалось, уже предвкушал, как будет её подпитывать. Хаск остановился по другую сторону стойки, его массивные ладони легли на отполированное дерево. Он не смотрел на Аласторa, уставившись куда-то в пространство за его плечом, будто слова давались ему с огромным трудом. — Она не игрушка, Синнер, — прорычал он наконец, голос был низким, как предгрозовой гул. — Не очередной твой… эксперимент. Аластор мягко рассмеялся, звук был бархатным и абсолютно бесчувственным. — О, Хаскер, — протянул он с притворной печалью. — Вечно ты ищешь монстров под кроватью. Мисс Магне — взрослая, умная женщина, вполне способная сама решать, с кем ей общаться. Или ты возомнил себя её личным телохранителем? — Я знаю, что ты из себя представляешь, — бармен наклонился чуть вперёд, и его глаза, наконец, встретились с ледяным взглядом Аластора. — И я знаю, что ничего хорошего в твоём «общении» для неё нет. Ты ломаешь всё, чего касаешься. Её ты сломаешь тоже. Улыбка Аластора не дрогнула, но в его глазах вспыхнули знакомые Хаску искры опасного, хищного веселья. — «Сломаю»? — переспросил он, и в его голосе зазвенела сладкая ядовитость. — Какое грубое слово для такого… деликатного процесса. Может быть, я просто… открою в ней что-то новое? То, что всегда было скрыто? В конце концов, — он сделал театральную паузу, — мы все носим маски, не так ли, друг мой? И иногда самое интересное начинается, когда эти маски… начинают трескаться. Он отстранился от стойки, его поза выражала полное и окончательное превосходство. — А теперь, если ты закончил свои отеческие наставления, у меня есть дела поважнее. — Он повернулся, чтобы уйти, но на прощание бросил через плечо: — Не переживай так, Хаскер. Иногда то, что ты принимаешь за поломку, на самом деле — освобождение. С этими словами он направился к тому же чёрному входу, что и Шарлотта. — Ты можешь сколько угодно прятаться за своей маской, Синнер, — бросил ему Хаск вдогонку, его голос, хриплый от многолетнего молчания и дыма, прозвучал с новой, рискованной резкостью. Он переступил незримую черту, и он это знал. — Но я вижу, что ты и сам трескаешься. Много слов и высокомерия для того, кто, кажется, тоже оказался на цепи. Слова повисли в воздухе, густые и тяжёлые, как запах грозы. Аластор, уже сделавший несколько шагов к выходу, замер, будто наткнувшись на невидимую стену. Его спина, всегда такая прямая и неприступная, на мгновение окаменела. Затем он медленно, очень медленно обернулся. Движение было плавным, почти неестественным, как у змеи, готовящейся к броску. И он издал звук. Это был не его обычный, бархатный смех, а нечто короткое, низкое и угрожающее. Похожее на сухой треск ломающейся кости. Звук, от которого по спине пробежали мурашки. — Что… — его голос прозвучал тихо, но в нём не было ни капли прежней веселящейся язвительности. Он был плоским, металлическим, лишённым всяких эмоций, и от этого — в тысячу раз более опасным. — …ты сказал? Именно в этот момент Хаск осознал всю глубину своей ошибки. Что-то в интонации Аластора, в этой абсолютной, леденящей тишине, что последовала за тем утробным смешком, заставило древний, животный инстинкт сжаться в комок страха где-то в подложечке бармена. Воздух вокруг Синнера словно сгустился, потяжелел, наполнившись невысказанной угрозой. Он явно ляпнул лишнего. Он, как грубый сапог, наступил на что-то хрупкое и тщательно скрываемое, на ту самую трещину, о которой только что говорил. И теперь смотрел в глаза человеку, который никогда, никому и ни при каких обстоятельствах не позволял указывать на свои слабости. Не стоило делиться своими наблюдениями с тем, кто так отчаянно желал, чтобы его маска оставалась на месте. Потому что тот, кто скрывается за ней, был готов на всё, чтобы сохранить иллюзию собственной неуязвимости. — Н-ничего, — попытался сгладить ситуацию Хаск, отводя взгляд и чувствуя, как по спине растекается ледяная волна. Его собственный голос прозвучал приглушённо, почти сдавленно. — Я… просто… Но Аластор уже двигался. Он не просто развернулся — он поплыл в его сторону, его шаги были бесшумными, но неумолимыми, как движение тени. Каждое сокращение расстояния между ними ощущалось Хаском физически, как нарастающее давление. — Ты явно забываешься, мой дорогой друг, — начал Синнер, его голос был сладким, как засахаренный яд, и он не дал бармену договорить. Он не повышал тона, но одна лишь интонация — ровная, безжизненная, но заряженная такой концентрированной яростью, что воздух звенел, — в сочетании с его взглядом, былого веселья в котором не осталось и следа, а лишь плоская, бездонная чёрная пустота, заставила Хаска внутренне сжаться. Ему показалось, будто вокруг его шеи материализовался невидимый поводок, и петля уже начала затягиваться. — Я вполне терпелив с тобой, — продолжал Аластор, приближаясь так близко, что Хаск чувствовал исходящий от него холод, — но, кажется, я стал позволять тебе слишком многое. — Каждое слово было похоже на то, как он мысленно наматывал цепь от того самого поводка на свою руку, затягивая её всё туже. Хаску стало трудно дышать, грудь сжалась. — Не забывай, кто я, Хаскер. — Фраза прозвучала как окончательный, неоспоримый приговор. — Ведь нет незаменимых людей. Рано или поздно… — он сделал крошечную, но красноречивую паузу, и его улыбка стала по-настоящему жуткой, обнажая слишком много зубов, — …я могу провести эфир, где упомяну твой труп, оказавшийся в одном из переулков с улыбкой на лице. Аккуратно вышитой. Угроза висела в воздухе, осязаемая и пахнущая медью и смертью. Это была не пустая бравада. Это было обещание, которое он был более чем способен выполнить. — Я понял, — выдавил Хаск, его собственный голос прозвучал хрипо, сдавленно. Это была не уступка, а капитуляция. Он опустил взгляд, признавая своё место. — Славно, — Аластор тут же, словно по щелчку выключателя, стал менее угрожающим. Напряжение испарилось, его поза вновь обрела непринуждённость. Он легко развернулся к двери, словно только что обсуждал погоду. — Отличный разговор, дружище! — бросил он через плечо, и в его голосе снова зазвенела привычная, ядовитая веселость. — Всегда рад с тобой поболтать. И с этими словами он вышел за дверь, оставив Хаска в баре, с тяжёлым камнем на душе и леденящим осознанием того, что он был на волосок от того, чтобы стать очередным проектом для творчества Карателя. *** Аластор вышел через чёрный ход, и тяжёлая дверь с глухим стуком захлопнулась за ним, отсекая шум бара и гнетущее присутствие Хаска. Снаружи его встретила прохлада сентябрьской ночи, влажная и пряная, пахнущая мокрым асфальтом, рекой и далёким дымом. Воздух был густым и тёмным, лишь тусклый свет одинокого фонаря в конце переулка боролся с глубокими тенями, отбрасываемыми высокими кирпичными стенами. Шарлотта сказала ему, что пойдёт проветриться и покурить. В её словах была простая бытовая интонация, но для них двоих она значила нечто большее. Было даже мило, осознавал он с лёгкой иронией: у них было собственное, неприкосновенное место. Этот ничем не примечательный переулок за «Riddles» стал их личной сценой, их тайным миром, где все маски и условности окончательно теряли силу. Здесь, в этих тенях, они впервые встретились. Здесь же он впервые увидел, как дочь Эдема сбрасывает оболочку светской леди и превращается в настоящую, яростную фурию, холодно и методично уничтожающую Севиафана Фон Элдрича. И здесь, всего пару дней назад, под аккомпанемент редких капель дождя, он впервые переступил последнюю черту и поцеловал её, позволив хаосу поглотить себя. Это место становилось архивом их самых скрытных и настоящих моментов. Достав из кармана брюк плоский, стальной портсигар, он щелчком открыл его, вытащил одну сигарету и, прикрыв ладонью от несуществующего ветра, поджёг кончик зажигалкой. Первая затяжка принесла горькое, знакомое успокоение. Дым, тёплый и едкий, заполнил лёгкие. Он откинул голову, выпуская сероватое облако в ночное небо, и его взгляд автоматически скользнул в ту сторону, где у одинокого фонаря, должно быть, стояла сейчас Магне. Он не испытывал настоящей злости после разговора с Хаском. Тот, в своём грубом, прямолинейном стиле, был в чём-то чертовски прав. Шарлотта Магне, сама того не ведая, постепенно, неумолимо приручала радиоведущего. Она вплетала себя в ткань его существования, и он рисковал превратиться в её цепного пса, готового рычать на любого, кто посмеет к ней приблизиться. Однако эта мысль, пусть и колющая его гордыню, не вызывала в нём ожидаемого отвращения, когда он размышлял о ней в тишине, вдали от чужих глаз. В конце концов, даже в этой странной, новой для себя роли, он был не собакой на поводке. Шарлотта его не ограничивала. Она не пыталась его менять, контролировать или переделывать. Она даже не подозревала о самом тёмном его лике — о Карателе, что прятался за бархатным голосом и безупречными костюмами. Но если бы узнала… — мысль пронеслась, острая и неизбежная. Он снова затянулся, и в полумгле его улыбка обрела тот самый, хищный, самоуверенный изгиб. Что ж, — мысленно заключил он, глядя в темноту, где ждала его та, что стала для него и экспериментом, и навязчивой идеей, и странным утешением. — Этот цербер не имеет хозяина. Он был диким зверем, позволившим надеть на себя ошейник по собственной прихоти. И он в любой момент мог его сорвать. Но пока что ему было… интересно. Интересно посмотреть, как далеко заведёт их эта странная, опасная игра. И сможет ли она, со всей своей верой в свет и искупление, принять ту абсолютную тьму, что он в себе нёс. Он направился к ней, его шаги были бесшумными на влажном камне. Шарлотта действительно стояла там, у той же грубой кирпичной стены, что служила им декорацией и в прошлый раз. Силуэт её хрупкой фигуры в чёрном платье вырисовывался в тусклом свете фонаря, а тонкие пальцы были изящно сложены вокруг сигареты, от которой в неподвижном воздухе медленно поднималась тонкая струйка дыма. Когда Аластор приблизился, сокращая расстояние, она тут же перевела на него взгляд. Не с испугом, не с удивлением — с ожиданием. Она ждала его. Радиоведущий молча подошёл вплотную, затянулся, выпуская облако дыма ей почти в лицо, бросая вызов. Его голова была тяжёлой, забитой обрывками мыслей — о Хаске, о масках, о цепях, о её вере и его тьме. И ему отчаянно захотелось вновь испытать то единственное лекарство, ту сладостную, оглушающую тишину в сознании, которую он открыл для себя совсем недавно. Ту, что наступала с лёгкой, но безоговорочной подачи Чарли. Ещё одна затяжка. Глубокая, обжигающая. Как же всё это сложно… — пронеслось в голове, последняя связная мысль перед капитуляцией. Последний шаг, и его взгляд, встретившийся с её, чуть потемнел, потеряв последние следы рефлексии, наполнившись чистой, нефильтрованной интенцией. Я просто не хочу думать сейчас. Его свободная рука — та, что не держала сигарету, — мягко, но с безошибочной властностью обвилась вокруг её талии, впиваясь пальцами в тонкую ткань платья. Шарлотта успела лишь удивлённо взглянуть на него, её брови поползли вверх, но сопротивления не последовало. Я хочу чувствовать. Он резко притянул её к себе, и Шарлотта инстинктивно упёрлась ладонями в его грудь, в жилет, чтобы сохранить равновесие. Секундное промедление, растерянность в её глазах — и, кажется, она поняла. Поняла его немой, отчаянный призыв. Её рука поднялась, пальцы скользнули к его лицу, и с лёгким щелчком сняла с него очки, отбрасывая последний физический барьер. Синнер не моргнув глазом наблюдал за её лицом, за тем, как в её взгляде читалось понимание, принятие и ответный вызов. Ты действительно меня забавляешь? Шарлотта медленно убрала руку с очками, но тут же протянула другую. Её глаза сверкнули в полумраке тем самым опасным, хищным блеском, что он так в ней ценил, и в ответ в его груди с новой, сокрушительной силой проснулся всепоглощающий голод. Или ты становишься мне нужна? Её пальцы впутались в его вьющиеся каштановые волосы, мягко проводя по ним. Этот жест, одновременно нежный и утверждающий, стал последней каплей. Аластор чуть склонился и впечатался в её губы поцелуем. Это не было нежным исследованием. Это был голодный, жадный, властный захват. Поцелуй, лишающий воздуха, рассудка, памяти. И Шарлотта… Шарлотта податливо ответила. Не сопротивляясь, а отдаваясь, давая ему именно то, чего он так слепо желал в этот миг — забвение. Она и сама, казалось, жаждала этого. Её руки обвили его шею, пальцы вцепились в волосы у затылка. Его руки на её талии сжались чуть сильнее, прижимая её так, чтобы не осталось и намёка на пространство между ними. Одна ладонь скользнула вверх, к её шее, и остановилась у линии челюсти, большой палец провёл по чувствительной коже, ощущая бешеный пульс под подушечкой. Затем Аластор углубил поцелуй, его язык настойчиво вторгся в её рот, требуя большего, вкушая её, смешивая вкус табака и вишнёвых духов с собственным отчаянием и жаждой. Вот она. Тишина. Не та, что царит в пустой комнате, а иная — густая, бархатистая, всепоглощающая. Та, что рождается не от отсутствия звука, а от прекращения внутреннего диалога. Мысли, что секунду назад метались в его черепной коробке, как перепуганные птицы, разбились о стену ощущений и растворились без следа. Его разум, всегда сверхактивный, аналитический, вечно жужжащий, наконец-то смолк. Он опустел, капитулировал, отдав бразды правления примитивным, животным чувствам. И это было блаженством. Покоем, которого он не знал годами. Абсолютной, первозданной пустотой, где не было места ни Хаску с его предупреждениями, ни Карателю с его миссией, ни даже ему самому — Аластору Синнеру, радиоведущему с безупречной улыбкой. Осталась только базовая, вибрирующая на каждом нервном окончании реальность. Реальность её губ, мягких и податливых под его натиском. Реальность её тела, прижатого к нему так плотно, что он чувствовал каждый её вздох, каждое биение её сердца в унисон с его собственным бешеным ритмом. Реальность её пальцев, вцепившихся в его волосы, не отпускающих, а притягивающих ближе. Реальность её вкуса — горьковатого табака и сладких духов, смешавшихся в опьяняющий коктейль, который был для него теперь единственным наркотиком, способным заглушить шум в голове. Он глубже впустил её в себя, и его рука на её шее нежно, но неотвратимо подсказала ей запрокинуть голову, предоставляя ему ещё больший доступ. Он пил её, как умирающий от жажды в пустыне, и каждым глотком эта драгоценная тишина внутри него становилась только глубже, только полнее. В этом не было мысли. Не было расчёта. Не было даже желания в привычном понимании. Была лишь насущная, физиологическая потребность в этом забвении, в этом оглушающем спокойствии, которое могла дать только она. И Шарлотта, казалось, понимала это на каком-то подсознательном, интуитивном уровне. Она не просто целовала его в ответ. Она становилась для него тем самым якорем, что удерживал его от срыва в бездну его же собственного, сейчас невыносимого сознания. Она была живым, дышащим воплощением той самой тишины, за которой он так отчаянно охотился. И в этот миг она принадлежала ему безраздельно. Наконец, реальность начала медленно, но неумолимо возвращаться, заявляя о себе самой примитивной манипуляцией — потребностью в воздухе. Лёгкие загорелись огнём, и напряжение в мышцах, до этого бывшее приятным и желанным, стало ощутимым, почти болезненным. На самой периферии его оглушённого сознания, сквозь сладостную пелену забвения, пробился холодный, аналитический луч. Он вынудил себя остановиться. Что его так сильно тянуло к ней? Что вызвало в нём этот всполох? Вопросы прозвучали в его голове беззвучно, но с такой ясностью, что заставили вздрогнуть. Не было ответа. Был лишь осадок — странная смесь опустошённости и облегчения. Они разорвали поцелуй, и между их губами на мгновение повисла тонкая, влажная нить, тут же порвавшаяся в прохладном воздухе. Дыхание у обоих было сбившимся, неровным. Шарлотта, её глаза были тёмными, расплывчатыми от страсти, мягко провела рукой по его волосам, поправляя растрёпанные пряди. Её прикосновение было успокаивающим, и оно вызвало в нём новую волну смятения. Что ты делаешь? — спросил он сам себя, глядя в её раскрасневшееся лицо. Что я делаю? — эхом отозвалось внутри, но уже без паники, с оттенком усталой покорности. Аластор позволил ей провести по его волосам, закрыв на секунду глаза. Он чувствовал, как напряжение, сжавшее его живот в тугой узел, понемногу отпускает, растекаясь по телу тёплой, тягучей волной… нежности. Это чувство было таким же чуждым, как и всё остальное, что с ним происходило в последние недели, но сейчас оно не пугало. — Ты, — послышался её шёпот, тихий и немного хриплый, — кажется, устал. Аластор издал короткий, почти сдавленный смешок. Да, это было точное определение. Он устал. Устал от самого себя, от вечной игры, от необходимости контролировать каждый мускул, каждую мысль. И он явно начинал «перегреваться» от этой лавины новых, незнакомых эмоций, что так внезапно обрушились на него. — Вероятно, — хрипло согласился он, и его собственный голос прозвучал непривычно глухо. Капитулировав перед тяжестью мыслей, он сдался и уронил голову на плечо Шарлотты. Его рука, всё ещё лежавшая у неё на талии, неосознанно сдвинулась, начала мягко, почти задумчиво гладить её спину через тонкую ткань платья. Движение было механическим, инстинктивным поиском утешения, подтверждения, что эта хрупкая передышка — не сон, а что-то реальное, что можно ощутить кончиками пальцев. Он стоял, опустив лоб на её плечо, и этот простой жест самоистощения был красноречивее любых слов. Его дыхание, всё ещё неровное, горячим влажным следом проступало сквозь ткань её платья. В этом молчаливом доверии была такая уязвимость, что Шарлотта на мгновение застыла, её пальцы замерли в его волосах. Затем её руки медленно обвили его шею, прижимая к себе в безмолвном ответе. Она не спрашивала, что случилось. Не требовала объяснений. Она просто была там. Была тем якорем, который он инстинктивно искал в водовороте собственных демонов. — Всё в порядке, Ал, — её шёпот был похож на колыбельную, плывущую в ночной тиши. — Всё в порядке. Аластор сомкнул веки, позволяя её словам и теплу её тела омывать его. Эта тишина, что она ему дарила, была иного рода — не оглушающей пустотой, а мирным, тёплым затишьем. В нём не было бегства. В нём было принятие. Он сделал глубокий вдох, наполняя лёгкие смешанным ароматом её духов, табака и ночного воздуха. И впервые, возможно, за всю свою взрослую жизнь, Аластор Синнер позволил кому-то просто… быть с ним. Не вопреки его природе, а вместе с ней. И в этом не было слабости. В этом была странная, новая форма силы — сила позволить другому заглянуть за маску и не содрогнуться от того, что там скрывалось. Перегрузка системы, вызвавшая короткое замыкание в его обычно безупречном контроле, наконец отступила, унося с собой остатки хаотичных эмоций. Внутри воцарилась не пустота, а странная, непривычная ясность, как после грозы. Он чуть приподнял голову с её плеча, и его взгляд, теперь снова собранный, встретился с её тёплым, понимающим взглядом. В ответ он мягко, почти благоговейно, прикоснулся губами к её лбу. Этот поцелуй был нежным, полным безмолвной благодарности за предоставленное убежище. — Я провожу тебя до дома, — произнёс он, и его голос вновь обрёл привычную, бархатную уверенность. В этих словах не было вопроса, лишь констатация факта и твёрдое намерение. Шарлотта, мудрая не по годам, не стала комментировать его недавний «эмоциональный срыв». Она не требовала объяснений, не искала уязвимостей, чтобы потом использовать их. Она просто приняла это как часть того сложного устройства, которым он был. И так было ясно, что человеку с его эмоциональным диапазоном слишком некомфортно чувствовать слишком много. Вместо этого она предложила ему нечто простое и тёплое, продолжив их вечер. — Останешься на кофе? — спросила она, её голос был лёгким, а в глазах плескалась тихая надежда. Аластор улыбнулся. И на этот раз его улыбка была лишена привычной остроты или насмешки. Она была спокойной, почти что умиротворённой. — С удовольствием, дорогая, — ответил он, и в этих словах не было ни капли его обычной язвительности. Было лишь искреннее согласие и предвкушение продолжения этого необъяснимого, но желанного спокойствия, которое он находил только в её обществе.