Глава 9 - Сигарета на двоих

Моросило. Мелкий, настырный дождь, не грозящий потопом, но пронизывающий до костей, частыми каплями барабанил по куполам мелькающих мимо зонтов. Каждая капля, ударяясь о натянутую ткань, рассыпалась на тысячи мельчайших брызг, тут же сливающихся в извилистые ручейки и стекающих по спицам, образуя по краям хрупкую, непрерывную водяную завесу. Ночное небо, затянутое сплошным, тяжёлым одеялом туч, изредка сотрясалось глухим, недовольным рокотом, а вслед за ним на миг прорезала тьму ослепительная, живая ветвь молнии, словно где-то в вышине коротнуло невидимые провода мироздания. Улицы, ещё пару часов назад жившие своей ночной жизнью, быстро пустели. Редкие прохожие, застигнутые непогодой, спешно ретировались под крыши домов, в освещённые кафетерии и ближайшие клубы. Те же немногие, кто остался на открытом пространстве, бежали, сломя голову, подняв воротники плащей, накрывшись газетами или портфелями. Пёстрая мозаика зонтов — чёрных, клетчатых, тёмно-зелёных — неуклюже сновала в потоках воды, унося своих владельцев в обещанную сухость и тепло. Аластор двигался вперёд, вгрызаясь в пространство каждым шагом, заставляя мышцы работать через жгучую, пекущую боль в боку. Он шёл быстро, отмеряя тротуар чёткими, отточенными движениями, вкладывая в них всю свою волю, чтобы они казались естественными, привычными. На его лице застыла неизменная, широкая улыбка — маска, приросшая к плоти, не дрогнувшая ни от удара, ни от предательской слабости, разливавшейся по телу. Спина, хоть и скованная стальным напряжением, оставалась прямой, вытянутой в струну, вызовом всему, что пыталось его сломить. Но дышать приходилось глубже. Каждый вдох был осознанным действием, преодолением; он чувствовал, как грудная клетка расширяется, растягивая повреждённые ткани, и с каждым движением в боку вспыхивал противный, огненный укол. Влажный воздух, густой от запахов мокрого асфальта, пыли и далёкого дыма, обжигал лёгкие, казался слишком тяжёлым, слишком плотным для его сжатой груди. Радиоведущий ловил его, этот воздух, с почти незаметным усилием, заставляя диафрагму опускаться, рёбра — расходиться, превозмогая протестующую боль. Выдох был тихим, контролируемым свистом сквозь сомкнутые зубы, запертый за непроницаемой улыбкой. Он видел своё отражение в тёмных, залитых дождём витринах — высокий, прямой силуэт, неспешный и уверенный. Ничто в этом образе не выдавало внутренней борьбы, кроме, быть может, чуть более тщательной, почти механической отточенности каждого жеста. Его пальцы, сжавшиеся в кулаки, были белыми в суставах, однако незаметны, если детально не разглядывать. Он был картинкой невозмутимости, идущей сквозь непогоду, пока внутри всё кричало, требовало остановиться, согнуться, выдохнуть. Но Аластор не останавливался. Он шёл, вколачивая себя в мокрый асфальт, как гвоздь. Боль была всего лишь фоном, ещё одним элементом реальности, как этот дождь, как этот ветер. Его улыбка, его осанка, его шаг — всё это был щит, и он не мог позволить ему дать трещину. Не здесь. Не сейчас. Пока он двигался вперёд, он оставался хозяином положения. Хозяином себя. И этот тихий, личный ад в его боку был лишь ценой, которую он платил за право им оставаться. Он чувствовал, как промокшая ткань рубашки и шерстяного жилета в месте ранения налипает на кожу, образуя тяжёлую, липкую повязку, пропитанную тёплой, солоноватой влагой. Это физическое свидетельство собственной уязвимости было отвратительно, словно клеймо слабости, выжженное на его плоти. Каждое движение отзывалось тупой, ноющей болью, напоминая о том, что даже он, при всей своей осторожности и расчетливости, не застрахован от ошибок, и даже он может иногда напороться на чужое лезвие. Тем не менее, где-то на задворках сознания, холодный и ясный, жил простой факт: он знал, на что шёл, когда выслеживал этого очередного гнилого убийцу. Риск был частью уравнения, переменной, которую он всегда учитывал. И сейчас он просто пожинал его законные плоды — боль, слабость, раздражение. Само ранение не приносило ничего, кроме глухого, настойчивого раздражения. Жгучая, назойливая боль, вспыхивающая с каждым микродвижением, заставляла его мысленно морщиться и изливать на окружающую реальность беззвучный, ядовитый поток проклятий. Руки чуть заметно подрагивали — отзвук адреналина, всё ещё пульсирующего в венах, и от той глубокой, почти физической неприязни, которую вызывала в нём эта слабость, эта вынужденная уязвимость. Боль была доказательством того, что он не был неуязвимым, а всего лишь плотью и кровью, и это осознание было едва ли не хуже самой раны. Однако, сквозь это марево досады и физического дискомфорта, пробивалось одно чистое, неомрачённое чувство — холодное удовлетворение. Оно не было радостью. Оно было глубже, примитивнее. Это было осознание того, что очередной ублюдок, чьё существование он счёл недостойным, теперь лежит, распластавшись на мокром асфальте соседнего переулка, его стеклянные глаза уставились в безликое небо, а на губах застыла та самая, жутковатая улыбка, что стала визитной карточкой Карателя. Это знание хоть как-то скрашивало неприятную реальность, служа ему наградой и оправданием. В голове, словно кинолента, крутилось воспоминание о самой схватке. Он не просто обезвредил противника. Сначала он дал волю той чёрной, кипящей агрессии, что была вызвана жгучей болью ранения. Он действительно в какой-то момент, словно взбесился, осознав, что этот неотесанный идиот действительно смог его ранить. Когда тот прыщавый, трясущийся от страха убийца снова рванулся на него с ножом, Аластор не просто увернулся. Он встретил атаку с яростью облегчения. Его кулак, обёрнутый в кожу перчатки, со всей силой врезался в руку нападавшего, и он с наслаждением услышал хруст кости и короткий, переходящий в визг, стон. Нож с лязгом отлетел в сторону. Но этого было мало. Глухая, немая ярость требовала выхода. Прежде чем приступить к своему ритуалу, прежде чем достать иглу и нитки, он обрушил на уже беспомощное тело град ударов. Каждый удар был воплощённым презрением — к его жертве, к тому, что он отвлекся, к самой ошибке. Он бил молча, методично, сокрушая рёбра, разбивая лицо в кровавое месиво, чувствуя, как напряжение медленно, по капле, покидает его тело. И только когда эта первобытная буря внутри него утихла, сменившись привычным, ледяным спокойствием, он опустился на колени и с почти хирургической точностью принялся зашивать тому рот, превращая предсмертный хрип в немую, жуткую ухмылку — своё личное клеймо, свою подпись на ещё одном акте возмездия. И теперь, шагая по мокрому тротуару, он нёс с собой не только боль, но и это знание — знание того, что справедливость, пусть и в его собственном, извращённом понимании, вновь восторжествовала. До бутика Рози оставалось всего пара кварталов — рукой подать, несколько сотен шагов, которые в иной ситуации он преодолел бы легко и непринуждённо. Но сейчас каждый из них отдавался в сознании огненной меткой. Он сделал шаг, и снова — тот знакомый, предательски жгучий укол в боку, будто раскалённая спица пронзала плоть, угрожая нарушить безупречный ритм его движения. Волна тошноты от боли подкатила к горлу, но он тут же подавил её, с силой прикусив язык, пока не почувствовал на его кончике знакомый медный привкус собственной крови. Это был его собственный, частный, болезненный ритуал преодоления — замена одного, более острого ощущения другим, контролируемым, тем, что он мог дозировать сам. Ничего, — мысленно, с железной, почти фанатичной убеждённостью, повторил он сам себе, ощущая, как мышцы спины напрягаются, выпрямляясь в стальную струну. Он заставил улыбку на своём лице стать ещё шире, ещё незыблемее, превратив её в непроницаемый щит, за которым можно было скрыть всё — и боль, и усталость, и ту ярость, что кипела в нём от этой вынужденной слабости. — Не первый же раз. Терпел и хуже. И с этим суровым напоминанием о своей собственной, выкованной в боли и крови неуязвимости, он зашагал вперёд, удлинив и без того чёткий шаг. Каждый мускул, каждое сухожилие работали теперь с удвоенной силой, превозмогая протест тела. Он шёл, словно вбивая себя в мокрый асфальт, оставляя за спиной не просто тёмные, дождевые улицы, но и память о ещё одном «санитарном» акте, совершённом во имя его личного, искажённого правосудия. Впереди уже маячило убежище — место, где можно было бы на время опустить щит, отступить в тень и позволить ране затянуться, чтобы с новыми силами вернуться к своей бесконечной, тёмной работе.

***

Чтобы не слышать очередные причитания Розалинд Ашер о том, что ему следовало бы быть аккуратнее, Синнер обошел бутик, проходя напрямую в бар через переулок, в глубине которого скрывался ничем не примечательный чёрный ход. Он двигался сейчас с особой осторожностью, приглушая шаги, превращая их в бесшумное скольжение по мокрому асфальту. Железная дверь поддалась ему беззвучно, и он скользнул внутрь, в знакомый полумрак, пахнущий старым деревом, дорогим виски и едким сигаретным дымом. Он надеялся, что в баре сейчас, в этот поздний час, кроме Хаска ни души. Его взгляд, острый и быстрый, скользнул по пустым столикам, тёмным углам, за стойку. Помещение было пусто. Облегчённо, почти бесшумно выдохнув, он стиснул зубы, подавляя новую волну боли от движения, и сделал шаг вперёд. Дверь за его спиной, выскользнувшая из ослабевших пальцев, с оглушительным, предательски громким лязгом захлопнулась. Звук ударил по тишине, словно выстрел, разрывая ночное спокойствие. — Блять, — прорычал низкий, хриплый голос из-за стойки. Хаск, расставлявший бутылки, дёрнулся, чуть не уронив хрупкое стекло. Его угрюмое лицо, освещённое тусклой лампой, исказилось гримасой раздражения. — Какого хуя так громко, Синнер? Ты что, дверь с петель сносишь? Аластор не ответил. Он остановился, прислонившись плечом к косяку, и медленно, с ощутимым усилием, позволил мышцам спины и пресса расслабиться. Только тогда он поднял взгляд на бармена. Его сияющая улыбка исчезла, смытая болью и концентрацией. Вместо неё на лице застыла недовольная, отстранённая гримаса, а в карих глазах вспыхнул стальной, раздражённый блеск, впившийся в Хаска с безмолвным укором. — Аптечку, — прозвучал его голос. Он был низким, хриплым, выжатым из себя, и абсолютно безэмоциональным. В этом одном слове не было ни просьбы, ни мольбы — лишь констатация необходимости и приказ. Хаск, его взгляд скользнул по фигуре радиоведущего, задержался на тёмном, мокром от дождя костюме, а затем резко остановился на том самом месте на боку, где на тёмной ткани шерстяного жилета расползалось клейкое, алое пятно. Оно было не огромным, но достаточно явным, чтобы рассказать всю историю. Мозг бармена, привыкший к подобным ситуациям, моментально сообразил, что к чему. — Твою мать, — недовольно, но уже без прежней злобы, буркнул он, откладывая бутылку вина. Его массивная фигура выскользнула из-за стойки. — Опять влип в какое-то дерьмо. — Без лишних слов, с видом человека, выполняющего неприятную, но привычную обязанность, он поплёлся в сторону подсобки за аптечкой. Аластор преодолел оставшееся до стойки расстояние в несколько шагов, каждый из которых отдавался в виске глухим, настойчивым стуком боли. Наконец опустившись на высокий барный стул, он чуть откинул голову, закрыв глаза, и позволил себе наконец подышать — долгий, сдавленный выдох, в котором выплеснулось накопившееся за ночь напряжение. Стянув с себя промокшее, отяжелевшее пальто, он с безмолвной, острой брезгливостью уставился на тёмные, влажные пятна, проступившие на жилете и рубашке. Его пальцы, всё ещё чуть подрагивавшие от адреналина и скрытой ярости, резко, почти яростно принялись расстёгивать пуговицы жилета, а затем и рубашки. Ткань с резким шелестом разошлась, обнажив смуглую кожу торса, испещрённую редкими, давно зажившими белыми шрамами — немыми свидетельствами прошлых схваток и «работы». Среди этого картографического наследия особенно чудовищно смотрелась свежая рана — рваная, неглубокая, но зловеще тёмная, с воспалёнными, неровными краями, из которой всё ещё сочилась алая влага, медленно расползаясь по коже. . В этот момент из подсобки вернулся Хаск с небольшой, но укомплектованной аптечкой. Его тяжёлые шаги замерли на месте, когда он заметил полуобнажённого радиоведущего. Аластор, впервые за долгое время даже не пытавшийся растянуть губы в своей фирменной улыбке, сидел, уставившись в пространство с холодной, отстранённой маской на лице. И это зрелище вызвало у бармена неожиданный дискомфорт. Вечно улыбающийся Аластор бесил его своей неестественностью, но этот — без прикрас, без улыбки — был куда страшнее. Это было наглядное, неприкрытое доказательство того, что даже такой, казалось бы, неуязвимый человек, может потерять контроль. Хаск молча, с привычной практичностью, окинул взглядом рану, оценивая её масштабы, и с глухим стуком поставил аптечку на стойку. — Твоё счастье, что здесь никого нет, — сказал он, нарушая тягостное молчание. — Сам зашьёшь, или мне за тебя ещё и медсестрой прислуживать? Аластор медленно, будто через силу, повернул голову, и в его глазах, лишённых всякого блеска, вспыхнул знакомый Хаску ядовитый, холодный огонёк, хотя губы по-прежнему оставались плотно сжатыми. — Если ты не прекратишь трепаться, — его голос прозвучал низко, хрипло и абсолютно безжизненно, но в словах чувствовалась привычная, острая как бритва угроза, — я пришью твой язык к этой столешнице. Намертво. Дай нить. Иглу. И виски. Хаск, бурча что-то неразборное себе под нос о «ненормальных ублюдках», достал из аптечки стерильный шовный материал и поставил перед Аластором бутылку его любимого виски. Пальцы радиоведущего, несмотря на лёгкую дрожь, были удивительно твёрдыми и ловкими, когда он наливал золотистую жидкость в стакан. Он залпом выпил одну порцию, даже не поморщившись, тут же налил вторую, поставил стакан рядом и только тогда принялся за иглу и нить. Процесс наложения швов был быстрым, методичным и пугающе безэмоциональным — Аластор работал, не меняясь в лице, лишь мышцы на его скулах и челюсти слегка напряглись, когда острая игла в очередной раз пронзала плоть. Он затягивал узлы с хирургической точностью, будто зашивал очередной рот своей ночной жертве, а не собственную рану. — Надо было того ублюдка резать аккуратнее, — проворчал Хаск, наблюдая за процессом с мрачным, неотрывным любопытством. — Или он успел тебя хорошенько царапнуть перед тем, как ты сделал из него тряпичную куклу? Аластор закончил последний стежок, откусил лишнюю нить и откинулся на спинку стула, его лицо наконец ослабило ледяное напряжение. Знакомая, широкоя и сияющая улыбка медленно, как ядовитая змея, выползающая из укрытия, поползла на его лицо, заполняя пустоту, оставленную болью. — О, он пытался, — голос Аластора вновь приобрёл свои бархатные, насмешливые нотки, но в них слышалась усталость. — Но, должен сказать, его последняя, вышитая улыбка получилась куда выразительнее и искреннее, чем все те жалкие гримасы, что он строил при жизни. Синнер сделал крупный, обжигающий глоток виски, позволив золотистой жидкости прожечь дорогу вглубь, рассеивая остатки адреналиновой дрожи. Он громко, с почти театральным надрывом вздохнул, откинув голову, и его пальцы, всё ещё сохранявшие лёгкую дрожь, сжали стакан так, что костяшки побелели. Хаск, неотрывно наблюдавший за этим безмолвным спектаклем возвращения к норме, наконец увидел, как на измождённое лицо Аластора медленно, словно ядовитый цветок, выползает улыбка. Знакомый, до тошноты неизменный изгиб губ, от которого у бармена сводило скулы. Она была такой же неестественной, натянутой, отполированной до блеска, как голос радиоведущего в утреннем эфире. Но в её возвращении была своя, уродливая стабильность. Она раздражала, но хотя бы не пугала, как-то оголённое, лишённое всякой маски выражение боли, что было на его лице минуту назад. — Как вообще так вышло? — спросил Хаск, с грохотом отодвигая металлическую аптечку и наливая Аластору ещё порцию янтарной жидкости. — Ты так редко попадаешь в неприятности, что видеть тебя… — он осекся на полуслове, встретившись с внезапно поднявшимся на него взглядом. Глаза Аластора, всего мгновение назад пустые, теперь были наполнены тихим, стальным безумием. Они буквально пронзали бармена, без единого слова передавая целое послание: «Только попробуй назвать меня уязвимым, слабым, раненым… Только произнеси это вслух, и твой собственный язык станет последним, что ты увидишь, прежде чем я аккуратно его пришью к твоему нёбу». Хаск сглотнул, поправив воротник своей заношенной рубахи. — … таким. непривычно, — закончил он, с трудом подбирая нейтральное слово. — Что это был за тип? Синнер, не отводя пронзительного взгляда ещё пару томительных секунд, наконец медленно опустил веки и уставился в стакан с виски, словно в хрустальном шаре, способном показать ему истоки этого досадного промаха. — О, самый что ни на есть заурядный убийца, мой дорогой Хаск, — его голос вновь приобрёл ту бархатную, отполированную до зеркального блеска интонацию, словно он комментировал погоду или зачитывал сводку биржевых новостей. — С этим специфическим контингентом, знаешь ли, всегда несколько сложнее: у них, в силу профессии, уже имеется определённый… практический опыт в вопросах внезапных нападений и отчаянной самозащиты. Они имеют дурную привычку пытаться отбиться. Хаск едва заметно выгнул губы в подобие усмешки, больше похожей на оскал. — И как же этому опытному парню удалось оставить на тебе свой автограф? — в его голосе змеилось мрачное любопытство. — Неужели промахнулся? Или просто отвлёкся? Аластор слегка сморщился, и на его лице на мгновение отразилось неподдельное отвращение, будто он вспомнил запах гнили. — У этого джентльмена, к моему глубочайшему сожалению, при себе оказался нож, — произнёс он с лёгкой, брезгливой интонацией, словно оправдывался за дурные манеры своего оппонента. — Ага, — Хаск фыркнул, складывая бинты в аптечку с преувеличенной аккуратностью. — Так ты не единственный псих, который все предметы для рукоделия с собой таскает всегда и везде? — язвительно протянул он. — А я-то думал, ты в своём роде уникален в своей придурошности. Синнер проигнорировал едкое замечание, как игнорируют назойливую муху, жужжащую за стеклом. Едкая усмешка Хаска разбилась о каменную стену его невозмутимости. Он сделал ещё один размеренный глоток виски, поставил стакан со звонким стуком о столешницу, а затем с отточенным, почти ритуальным жестом снял очки. Тонкие дужки скользнули по его вискам, оставляя на коже лёгкие красноватые следы. Протерев линзы о чистый край расстегнутой рубашки, он отложил их на стойку. Его взгляд, лишённый теперь стеклянного барьера, казался ещё более пронзительным и цепким, выискивающим малейшую деталь, не соответствующую привычному порядку. — Рози ещё здесь? — осведомился он, его голос прозвучал ровно и деловито, без намёка на недавнюю боль или раздражение. Он слегка повернулся на стуле, демонстративно взглянув на тёмное, алое пятно, расползавшееся по боку его жилета. — Боюсь, я буду вынужден воспользоваться её гостеприимством и сменить одежду. Появление на улицах в таком… непрезентабельном виде, равно как и визит домой, сопряжены с излишним риском. Пятно крови и вправду было на довольно видном месте — никакой намёк на дождь или случайность не смог бы убедительно объяснить его происхождение. — Как всегда, — буркнул Хаск, кивком головы указывая в сторону двери в бутик. — У неё «особый заказ» от Эдема. Сидит, колдует над тканью. Синнер, услышав имя, замер на мгновение. Его поза, до этого расслабленная, мгновенно стала собранной. Он тут же заинтересованно выгнул бровь, а в глазах вспыхнул знакомый огонёк аналитического любопытства, смешанного с лёгкой настороженностью. — Люцифер Магне заказал у неё костюм? — уточнил он, и в его бархатном голосе зазвучали игривые, язвительные нотки. — Неужто наш дорогой Эдем решил обновить свой и без того безупречный образ? — Она шьёт платье, — коротко и весомо, как гиря, бросил в ответ Хаск и испытующе взглянул на Аластора, словно ожидая взрыва или хотя бы искры. Долго думать не пришлось. Ум радиоведущего, отточенный на соединении разрозненных фактов в единую картину, сработал мгновенно. Платье, разумеется, Люцифер заказывал не для себя. И причина столь спешного и личного заказа была очевидна. Память Аластора, подобно шпинделю граммофона, мгновенно отыскала нужную запись — недавний разговор с Шарлоттой. Он вспомнил, как она, с лёгким недовольством в голосе, упоминала приближающийся светский вечер. Тот самый, где ей предстояло «выловить» отца для разговора тет-а-тет, и где среди «иных деловых партнёров» непременно должны были присутствовать Фон Элдричи. Он вспомнил стальной, вибрирующий отзвук неприязни, когда она произносила это имя, и ту холодную, цепкую злобу, что сковала его собственную грудь при намёке на возможность брачного союза. Теперь этот абстрактный вечер обрёл плоть в виде платья, которое Рози срочно шила для Шарлотты. Это был не просто предмет гардероба. Это была униформа для предстоящего сражения на поле светских интриг. И Аластор понимал это с предельной ясностью. Его собственная, недавно зашитая рана вдруг заныла с новой силой — не от физической боли, а от обострившегося предвкушения. Игра, которую они с Шарлоттой наметили в том разговоре — танец двух хищников, готовящихся разорвать наглеца, — теперь получала официальную сцену для своего исполнения. Хаск, продолжая с мрачным видом протирать стойку, внимал наступившему молчанию. Его цепкий, привыкший подмечать детали взгляд, не упускал ни одной мелочи в поведении радиоведущего. Он наблюдал, как тот замер, как его пальцы застыли на краю стакана, а взгляд, всего секунду назад язвительный и насмешливый, утратил фокус, уйдя вглубь себя. И в который раз Хаск с изумлением отмечал для себя чёткую, как радиосигнал, закономерность: стоило в эфире их мрачного бытия хотя бы косвенно прозвучать имени младшей Магне, как Синнер начинал вести себя иначе. Это было едва уловимо для постороннего, но для бармена, знавшего его годами, разница была столь же очевидной, как переход от тихого джаза к оглушительной какофонии. Обычная, насмешливая маска на мгновение давала трещину, обнажая нечто настоящее. В его карих глазах вспыхивала искра не просто праздного любопытства, а чего-то более глубокого, более тёплого и адресного. Его поза, всегда собранная, становилась чуть более расслабленно-небрежной, будто тело инстинктивно настраивалось на частоту, исходящую от этой девушки. Бармен всё сильнее убеждался в своей, поначалу казавшейся бредовой, мысли: Аластор Синнер, Радио Демон, Каратель, психопат, не ведающий человеческих эмоций, — испытывал самую настоящую и совершенно идиотскую привязанность. Этот факт, даже будучи несколько раз подтверждённым, всё так же повергал Хаска в лёгкий ступор. Его мозг отказывался складывать эти два образа воедино. Это было всё равно, что пытаться представить ураган, ухаживающий за хрупким цветком. Казалось, сама вселенная должна была воспротивиться такому противоестественному союзу. И всё же, задавать вопросы он не решался. Их последний разговор на эту тему, тот, что произошёл, когда бармен явно ляпнул лишнего, заметив, что Синнер испытывает живой интерес к наследнице Эдема, всё ещё был свеж и ярок в его памяти. Он снова услышал тот ледяной, металлический шепот Аластора, лишённый всякой театральности, и почувствовал на себе тяжесть его взгляда, обещавшего не абстрактную, а очень конкретную и болезненную расправу. »…я могу провести эфир, где упомяну твой труп, оказавшийся в одном из переулков с улыбкой на лице. Аккуратно вышитой.» Эти слова, произнесённые с той же улыбкой, висели в воздухе между ними однозначным предупреждением. Хаск был циником и прагматиком. Он не боялся многих вещей на этом свете, но он не был самоубийцей. Дразнить хищника, особенно того, чьи угрозы — не пустой звук, а прямое руководство к действию, было выше его понимания рисков. Аластор был психом, это да. Но он был правдивым психом. Все его зловещие намёки и откровенные предупреждения имели свойство с пугающей точностью воплощаться в реальность. И Хаску, чья жизнь и так была полна профессиональных рисков, откровенно не улыбалось однажды стать краткой сводкой в утренних новостях, очередной жертвой таинственного Карателя, чью «вышитую улыбку» он, в отличие от всех остальных, смог бы опознать с закрытыми глазами. Нет уж. Лучше терпеть эту немую пантомиму и делать вид, что не замечаешь, как ледяная гора по имени Аластор Синнер потихоньку тает под тёплым взглядом дочери криминального лорда. — У них намечается какая-то встреча? — спросил бармен, сделав вид, что проверяет чистоту очередного бокала. — Платье-то неспроста. Должно быть событие. Вопрос Хаска повис в застоявшемся воздухе бара, нарушив то хрупкое молчание, что окутало Аластора, словно пелена. Бармен произнёс это намеренно небрежным, грубоватым тоном, стараясь придать своим словам оттенок простого любопытства, а не допроса. Он наблюдал, как взгляд радиоведущего, до этого утративший фокус и устремлённый вглубь воспоминаний, мгновенно прояснился и вернулся к реальности. Не поворачивая головы, Аластор медленно перевёл глаза на Хаска, и в их глубине вспыхнул тот самый аналитический огонёк, который всегда зажигался, когда информация складывалась в многообещающую картину. Он предположил, что радиоведущий, вертящийся рядом с Шарлоттой, наверняка в курсе деталей. И наблюдаемая реакция лишь подтвердила его догадку. Уголки губ Аластора дрогнули, и его фирменная улыбка, до этого бывшая скорее автоматической маской, наполнилась новым, живым и чрезвычайно ядовитым смыслом. Она стала уже, острее, приобретя сходство с лезвием бритвы. — О, встреча, несомненно, предстоит, — его голос прозвучал бархатно и сладко, как испорченный мёд, но Хаск, знавший его вдоль и поперёк, уловил под этим бархатом лёгкий, вибрирующий стальной обертон. — И, должен сказать, событие обещает быть поистине… захватывающим. Люцифер собирается представить свою дочь новым деловым партнёрам. — Он сделал театральную паузу, наслаждаясь произведённым эффектом и собственным знанием. Он отпил глоток виски, давая информации усвоиться. — А где новые партнёры, там, как водится, и старые… знакомые, — продолжил Аластор, и его взгляд, казалось, пронзил стену и устремился куда-то в сторону особняков Гарден-Дистрикт, а за ними и в Слайделл. — Левиафан Фон Элдрич и его… отпрыск, получили приглашение. Видимо, Эдем считает, что присутствие «Змея» придаст вечеру необходимый вес. Или же это своего рода испытание для Шарлотты. Проверка на прочность в контролируемой, но оттого не менее опасной среде. Хаск мрачно хмыкнул, дорисовывая картину. Он прекрасно помнил и историю с Севиафаном, и ту сцену у чёрного входа. Мысль о том, что этот шепелявый щёголь снова будет крутиться вокруг Шарлотты, да ещё и с благословения её отца, вызывала у бармена тяжёлую, как гиря, досаду. Он уже привык к младшей Магне, более того — начал её уважать. Видеть её в такой ситуации было… неприятно. — Блять, — вырвалось у него с искренним раздражением. — Опять этот придурок будет тут как тут, строить из себя невесть что? Надеюсь, Чарли снова даст ему по зубам. В переносном смысле, разумеется, — тут же оговорился он, бросая взгляд на Аластора. Но радиоведущий, кажется, уже не слышал его. Его улыбка стала отстранённой, загадочной, взгляд снова ушёл в себя, но на этот раз не в воспоминания, а в будущее. Он смотрел на него, как режиссёр, выстраивающий мизансцены грядущего спектакля. В его позе читалась не просто собранность, а хищная готовность. Он видел не просто светский раут. Он видел арену. И тот факт, что он, Аластор Синнер, скорее всего, не будет туда приглашён, лишь добавлял предстоящему событию неприятного зуда. Ибо никто не мог запретить ему наблюдать из теней. И уж тем более никто не мог помешать ему при необходимости… вмешаться. Ведь их «сделка» с Шарлоттой подразумевала взаимную выгоду. А защита своих интересов от посягательств жалкого змеёныша была самой что ни на есть выгодой. — Я бы на это с удовольствием посмотрел, — произнёс Аластор, и его голос прозвучал как низкий, заинтересованный гул, полный тёмного предвкушения. Он повертел стакан в руках, наблюдая, как золотистая жидкость переливается в тусклом свете. — И, признаться, принял бы в предстоящем действе куда более активное участие, нежели роль стороннего наблюдателя. В его словах не было простого любопытства. Сквозь бархатную оболочку проглядывала стальная решимость хищника, учуявшего запах крови и наметившего себе добычу. Он уже мысленно примерял на себя роль не зрителя, а режиссёра-постановщика этой светской драмы. — Она тебя пригласила? — уточнил Хаск, его голос был грубым, но в нём сквозило неподдельное удивление. Он отложил тряпку и упёрся руками в стойку, всем видом показывая, что ждёт ответа. Сложно было представить Люцифера Магне, приветствующего в своём доме на таком важном мероприятии радиоведущего, пусть даже и популярного. Аластор медленно, с театральной паузой, повернул голову и бросил на бармена тяжёлый, многослойный взгляд. В его глазах читалось и лёгкое раздражение от прямолинейного вопроса, и нежелание признавать очевидное, и тлеющая искорка собственного, ещё не до конца оформившегося желания. Как такового, официального приглашения от дочери Эдема пока что не поступало. И, если быть до конца честным с самим собой, Синнер о нём и не задумывался всерьёз — до этого самого момента. Публичные светские рауты были для него скучнейшим из зол, пёстрой палитрой лицемеров и пустоголовых аристократов, чьи разговоры не стоили и выеденного яйца. Однако… мысль, брошенная Хаском, упала на благодатную почву. И теперь, после минутного размышления, она показалась ему не просто заманчивой, а откровенно блестящей. Было бы… вполне неплохо его получить. Более чем неплохо. В конце концов, их нынешний, пусть и странный, не имеющий чётких определений статус — эта «сделка», этот взаимный эксперимент — давал ему моральное, а главное, личное право на такую надежду. Он мысленно представил себе Чарли, одиноко стоящую среди толпы. Она, несомненно, будет великолепна в своей холодной, отстранённой красоте. Но он-то знал, что под этой маской дочери Эдема скрывается живой человек, с нервами, усталостью и глухим раздражением. Вряд ли она захочет весь вечер в одиночку отбиваться от назойливых атак змеиного семейства и томиться в гордом одиночестве, пока её отец ведёт переговоры. А если он, Аластор Синнер, будет рядом… Мысль заиграла новыми, ослепительными гранями. Он сможет не просто находиться в непосредственной близости от объекта своих новых, пожирающих его изнутри эмоций, наблюдая за ней, изучая её реакции в новой среде. Он сможет обеспечить ей ту самую, обещанную «поддержку». Стать «союзником» в её игре. Он сможет незаметно направлять беседу, отпускать ядовитые комментарии, которые поймёт только она, создавать невидимые барьеры между ней и всем остальным миром. И, что самое главное, вряд ли Фон Элдричи, при всей их наглости, станут слишком откровенно лезть со своими матримониальными предложениями, если младшая Магне появится в зале под руку с другим кавалером. С ним. Эта картина — он, безупречный и язвительный, и она, хрупкая и смертоносная, как единый фронт — была настолько привлекательна, что его улыбка стала по-настоящему широкой и искренней, пусть и наполненной хищным смыслом. — Пока что нет, — наконец ответил он Хаску, и в его голосе не было ни тени разочарования, лишь спокойная, непоколебимая уверенность в том, что это — всего лишь вопрос времени и правильного намёка. — Но, полагаю, в сложившихся обстоятельствах мое присутствие на этом вечере было бы не просто уместным, а стратегически необходимым. Для всех заинтересованных сторон. Кроме, разумеется, определённой семьи с рептильными замашками. Хаск, слушая эти обтекаемые, но наполненные скрытым смыслом слова, чувствовал, как внутри него борются два начала: инстинкт самосохранения, настойчиво шептавший ему заткнуться, и грубое, циничное любопытство, требовавшее хоть каких-то определённостей. В конце концов, любопытство, подогретое порядочной дозой алкоголя после смены и многолетней привычкой быть в курсе всех дел, происходящих в стенах «Riddles», пересилило внутренние опасения. Он тяжело вздохнул и, не глядя на Аластора, уставившись в столешницу, которую только что натирал, позволил себе задать следующий, выстраданный вопрос: — Вы с ней… — начал он, подбирая слова, которые не звучали бы как прямое обвинение или насмешка. Но заканчивать фразу ему не пришлось. — Близки, Хаскер, — мгновенно, словно отрубив ножом, прервал его Синнер. Голос радиоведущего сохранял бархатную оболочку, но внутри неё явственно звенела стальная струна, предупреждающая о том, что линия дозволенного вот-вот будет пересечена. — Да, я и мисс Магне находимся в достаточно… тесных отношениях. Достаточно для того, чтобы подобные расспросы из разряда праздного любопытства перешли в категорию неуместного вмешательства. Он произнёс это с подчёркнутой, почти театральной чёткостью, как если бы объявлял название следующего радиошоу. Но в воздухе после этих слов повисло тяжёлое, невысказанное «но». Хаск, подняв наконец взгляд, увидел ту самую, леденящую улыбку, которая не сулила ничего хорошего. И это заставило его, вопреки всякому здравому смыслу, пойти ва-банк. Если уж лезть, так лезть до конца. — Насколько? — выдохнул он, вкладывая в этот одинокий вопрос всю свою озадаченность, недоверие и даже какую-то долю отцовской, что ли, тревоги. Аластор не изменился в лице. Он не нахмурился, не вспылил. Он лишь медленно повернул к бармену голову, и его улыбка стала ещё уже, ещё острее, превратившись в тонкую, ядовитую черту. — Много вопросов, дружище, — прозвучал его ответ, и голос его был обманчиво спокоен, как гладь воды перед штормом. — На которые я не собираюсь отвечать. — Он сделал крошечную, но очень весомую паузу, давая этим словам впитаться. — Ты в прошлый раз уже испытывал пределы моего терпения. Неужели решил попытать удачу и на сей раз? Считаешь, что твоя шкура стала прочнее или моё настроение — снисходительнее? Хаск почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Он вспомнил тот разговор, тот беззвучный шёпот, обещавший расправу. Но отступать было поздно. — Я просто не понимаю, что именно с тобой происходит, — пробормотал он, разводя руками в искреннем, почти отчаянном недоумении. — Ты… другой. — Тебе и не нужно понимать, — Аластор ядовито улыбнулся, и в его глазах вспыхнули зелёные и красные искры чистого, неподдельного высокомерия. — Твоя задача, мой дорогой Хаск, — работать. Наливать, убирать, «заметать»… но не задавать вопросы. — Он отпил последний глоток виски и с лёгким стуком поставил стакан на стойку, словно ставя точку в дискуссии. — Я снисхожу до ответов на некоторые из них лишь в порыве своей необъяснимой милости. И если я говорю, что ты начинаешь злоупотреблять этой моей добродетельностью, то, поверь, это не пустая риторика. Это — последнее предупреждение. А значит, не стоит лезть туда, куда не следует. Ради твоего же благополучия. Он не повысил голос. Не сделал ни одного угрожающего жеста. Но вся его поза, его застывшая улыбка и неподвижный взгляд говорили яснее любых слов: разговор окончен. И следующая попытка копать в этом направлении будет оплачена очень дорогой ценой. Аластор плавно поднялся с барного стула. Его движения, несмотря на недавнюю боль и потерю крови, вновь обрели ту кошачью, беззвучную грацию, что была ему свойственна. Он не просто встал — он выпрямился во весь свой рост, демонстрируя, что момент уязвимости окончательно миновал и сменился привычной властностью. Его пальцы с привычной ловкостью стянул расстегнутую рубашку. Ткань, слипшаяся от крови и пота, с лёгким шелестом отделилась от кожи, обнажив торс, на котором белели аккуратные швы, а вокруг них уже начинали проступать сине-багровые следы будущих синяков. Сняв рубашку, он бросил её на стойку, где уже лежал его шерстяной жилет, превращённый в макабрический артефакт. Две вещи из его безупречного гардероба, теперь безнадёжно испорченные, лежали на полированной деревянной поверхности как вещественные доказательства ночного происшествия. Он задержался на секунду, его взгляд скользнул по окровавленной ткани, а затем медленно, с безразличной холодностью, поднялся на Хаска. Взгляд этот был тяжёлым и абсолютно плоским, лишённым всякого намёка на просьбу или благодарность. В нём читался лишь безоговорочный приказ и ожидание немедленного исполнения. — Сожги, — бросил он тем самым тоном, что не терпел возражений — низким, выхолощенным от эмоций, металлическим. В этом одном слове заключалась вся окончательность произошедшего. Это был не совет, не предложение, а констатация единственно возможного действия. — Эти пятна уже вряд ли отстираются. Да и незачем хранить подобные… сувениры. Фраза была произнесена с лёгким, брезгливым оттенком, будто он говорил о выброшенном мусоре, а не о дорогой, качественной одежде, испорченной его собственной кровью. Для Аластора это было именно так — улика, которую необходимо уничтожить, часть хаоса, подлежащая немедленному упорядочиванию. Не дожидаясь ответа или кивка, он развернулся на каблуках и бесшумной, уверенной походкой направился к узкой, неприметной лестнице в глубине зала, что вела наверх, в жилые апартаменты Рози и в её бутик. Его спина, прямая и неприступная, была красноречивым финальным аккордом. Диалог окончен. Инцидент исчерпан. Теперь его задачей была смена костюма и восстановление того безупречного фасада, за которым скрывалась и боль, и тёмное возбуждение от предстоящего светского вечера, и растущая одержимость дочерью Эдема. Хаск лишь молча наблюдал, как его силуэт растворяется в полумраке у лестницы. Затем его взгляд упал на окровавленную рубашку и жилет. Он тяжело вздохнул, сгрёб вещи в комок и, бурча что-то неразборное под нос о «брезгливых психах и их бардаке», поплёкся в подсобку, чтобы выполнить очередной приказ по «уборке» последствий ночной деятельности Радио Демона.

***

Синнер поднимался по лестнице уже с заметно большей энергией, чем та, что владела им на промокших улицах. Острая, режущая боль в боку притупилась, уступив место глухому, терпимому гулу — заслуга виски и грамотно наложенных швов. Тело, больше не вынужденное тратить все силы на подавление каждого шага, двигалось почти привычно легко, лишь с лёгкой, едва заметной скованностью, выдававшей недавнее повреждение. Оказавшись в тёмной подсобке бутика, он беззвучно миновал её и шагнул в сам магазин. Пространство было погружено в тишину, нарушаемую лишь мерным тиканьем старинных часов где-то в углу. Он не стал звать громко, чтобы не спугнуть подругу резким звуком. Вместо этого он постучал костяшками пальцев по деревянному косяку двери — отрывисто, но достаточно громко, чтобы его услышали. — Рози, — позвал он, его голос прозвучал в полумраке приглушённо, но ясно. — Я здесь! — почти сразу же донесся голос женщины из глубины бутика, оттуда, где располагалось её святая святых — место, где она творила. Синнер проследовал на голос. Свет в той части помещения был приглушён ещё сильнее — горела лишь одна лампа под зелёным абажуром, отбрасывающая конус жёлтого света прямо на манекен и руки швеи. — Не думала, что ты придешь, — сказала его подруга, не отрываясь от работы. Её пальцы, быстрые и точные, вкалывали булавки в плотную ткань, закрепляя сложные фалды подола. Она даже не повернула головы, будто его появление в предрассветный час в её бутике было делом самым обыденным. Аластор наконец позволил своему взгляду остановиться на самом творении. В тусклом, почти мистическом свете стоял манекен, а на нём, словно вторая кожа или только что пролитая кровь, переливалась тяжёлая алая, почти бордовая ткань. Это было платье. Безумно элегантное, с намёком на сложный крой и драматизм. Рози, казалось, полностью растворилась в процессе, её внимание было поглощено созданием этого будущего шедевра. — Я не планировал приходить сегодня, — ответил Синнер, его голос был ровным, слегка отстранённым. — Однако в процессе вечерней прогулки появились некоторые… обстоятельства, потребовавшие моего присутствия в более подходящем для восстановления виде, нежели мой дом. Рози наконец оторвала взгляд от манекена. Её глаза, умные и всевидящие, скользнули по фигуре Аластора. Короткий, но невероятно цепкий взгляд, пробежавшийся от его лица вниз, по полуобнажённому торсу, мгновенно зафиксировал главное — аккуратный, свежий шов на его боку, выделяющийся на смуглой коже. — Живой хотя бы, — констатировала она с ледяным, почти материнским спокойствием. Она давно привыкла, что раз в какое-то время радиоведущий заглядывает к ней с новыми «обновками» на коже — последствиями его особенно плодотворных ночных прогулок. Её реакция была лишена паники или упрёков; это была простая констатация факта, за которой, однако, стояли годы молчаливого понимания и принятия всей его сути. И лишь потом, уже обработав информацию о его состоянии, её мозг добрался до следующей очевидной детали. Она медленно подняла на него бровь, и в её глазах вспыхнула знакомая ему язвительная искорка. — Только голый почему? Жертва, в процессе твоих… стараний, решила тебя раздеть? Или это новый перформанс, о котором ты не удосужился меня предупредить? Синнер с выражением преувеличенного страдания закатил глаза к потолку, будто взывая к небесам о ниспослании терпения. Этот жест был настолько же театральным, насколько и искренним в своём раздражении. — До пикантных сцен, слава богу или, полагаю, в моём случае, дьяволу, не дошло, — парировал он, его голос обрёл лёгкие, язвительные вибрации. — Мой гардероб, увы, пал жертвой банального непрофессионализма, когда один недотепа, чьё существование я пытался прервать, вздумал отбиться с прискорбным для моего жилета и рубашки рвением. Так что, мне срочно требуется замена. Рубашка. Рози, которая уже вновь погрузилась в работу, лишь коротко кивнула, не глядя на него. Её пальцы продолжали свою ювелирную работу с булавками и тканью. — Выбери себе что-нибудь из того, что висит у дальней стены, — бросила она через плечо, кончиком булавки указывая направление. — Помнится, пара образцов твоего размера там как раз затесалась среди прочего. Аластор беззвучно проследовал к указанному месту. У стены, в слабом свете, падавшем из основной части бутика, висели её недавние работы — ряд классических рубашек, развешанных с безупречной аккуратностью. Они были разных оттенков, но каждая являла собой образец элегантности и безупречного кроя. Взгляд Синнера, холодный и аналитический, скользнул по предлагаемому ассортименту. Среди всего многообразия его внимание почти сразу же выделило две модели: одна — из роскошной, кроваво-красной ткани, безупречно приталенного кроя, словно созданная, чтобы подчёркивать каждую линию тела и вызывать одновременно восхищение и тревогу. Вторая — классическая чёрная, сдержанная, даже аскетичная на её фоне, но оттого не менее безупречная в своей простоте. Пальцы Аластора, почти не колеблясь, потянулись к чёрной. Он снял её с вешалки, ощутив подушечками пальцев прохладу и гладкость высококачественного хлопка. — Платье для Шарлотты? — полюбопытствовал он, возвращаясь в круг света у манекена и начиная расстёгивать новую рубашку. — Оно самое, — подтвердила Рози, на секунду оторвавшись, чтобы оценить, как ткань ложится по его плечам. — Хаск сказал? Проболтался, значит. Аластор лишь коротко кивнул, продевая руку в рукав. Его взгляд снова скользнул по алым складкам на манекене, и в его глазах мелькнуло что-то сложное — смесь одобрения и собственных, далёких от портняжного дела, мыслей. — Она, кажется, предпочитает чёрное, — заметил он, почти машинально, застёгивая изящные пуговицы на манжете. В его тоне не было осуждения, лишь констатация факта, знакомого ему по её гардеробу. И в этом простом наблюдении сквозь привычную маску проступало нечто большее — внимание к её вкусам, к её сути. Он застёгивал вторую манжету, его движения были точными и выверенными, возвращающими ему привычный, безупречный облик. Чёрная рубашка, лишённая кричащей яркости алого варианта, казалась более уместной — и для его собственного стиля, и для того тёмного, сложного танца, в котором они с Шарлоттой теперь двигались. — Предпочитает? Возможно, в повседневности, — парировала Рози, её пальцы с лёгкой, почти материнской нежностью расправляли строптивую складку. — Но поверь мне, этот оттенок бордового на ней будет смотреться… просто восхитительно. — Она отступила на шаг, критически окидывая взглядом свою работу, и в её глазах вспыхнула искра творческой гордости. — Он не кричащий, но безраздельно властный. Цвет выдержанного вина, старой крови и королевской мантии. Он подчеркнёт её фарфоровую кожу и эти милые светлые волосы, создав идеальный, драматический контраст. В нём она не будет просто «мисс Магне» или «дочерью Эдема» для этих снобов. В нём она станет его бесспорной наследницей. Живым символом. И, — добавила она с лёгкой, язвительной улыбкой, — тем, кто разобьёт несколько сердец и надежд в придачу. Аластор, застёгивая последнюю пуговицу у самого горла и ощущая, как прохладная ткань чёрной рубашки приходит в идеальное соответствие с линиями его тела, бросил на платье долгий, задумчивый взгляд. Он мысленно примерил этот вызывающий образ на Шарлотту — её прямую осанку, твёрдый взгляд, ту странную смесь хрупкости и несгибаемой воли, что была в ней. И был вынужден внутренне признать, что Рози, как всегда, права с убийственной точностью. Этот цвет не просто шёл ей — он был её скрытой сутью, явленной миру. Он делал её не просто красивой женщиной, а заявкой на престол, которую невозможно проигнорировать. — Не сомневаюсь, — произнёс он наконец, и его голос приобрёл ленивые, заинтересованные нотки. Он поправил манжеты, и его взгляд встретился с взглядом Рози. — Левиафан и его отпрыск, полагаю, будут впечатлены. Или, по крайней мере, получат недвусмысленный намёк, с кем имеют дело. — Я слышу ревность? От тебя, дорогой? — Рози выгнула изящную бровь, и в уголках её губ заплясала лукавая, всё понимающая усмешка. Она отложила булавку и, скрестив руки на груди, устремила на Аластора проницательный взгляд. — Неужто мы перешли от простого любопытства к личной заинтересованности? Она произнесла это легко, почти небрежно, но каждый слог был нагружен многозначительным подтекстом. Рози не была в курсе их «сделки» и не могла с уверенностью сказать, что происходило между Аластором и Шарлоттой. Но её глаза, привыкшие подмечать куда больше, чем простые слова, видели мелочи. Она видела, как он, обычно патологически избегающий любого вторжения в своё пространство, наклонялся к Шарлотте, чтобы помочь ей снять пальто. Как его взгляд, обычно скользящий по людям как по предметам, задерживался на ней, становясь пристальным, но без привычной холодной отстранённости. Как он, маниакально следящий за своим временем, мог задержаться в баре, если там была она, или проводить ее до дома. Для Рози, знавшей его дольше и лучше почти кого бы то ни было, этих крошечных деталей было достаточно, чтобы сложить определённую картину. Картину, в которой непробиваемый Аластор Синнер начал проявлять черты, доселе ему несвойственные. И ревность, тщательно замаскированная под язвительное замечание о змеях, была лишь очередным кирпичиком в этой стене. — Ревность? — Аластор издал короткий, сухой звук, что-то среднее между смешком и покашливанием. Его пальцы, закончив с последней пуговицей, плавно опустились, и он повернулся к Рози, полностью восстановив свой безупречный облик. Его улыбка была холодной и отполированной, как лезвие. — Милая Рози, ты путаешь здоровый академический интерес с низменными страстями. Меня занимает её трансформация, её потенциал. Наблюдать, как существо раскрывает свою истинную суть — куда увлекательнее банальной ревности. Он сделал шаг в сторону от манекена, его поза выражала лёгкое раздражение, смешанное с привычным высокомерием. Аластор терпеть не мог, когда Рози пыталась копаться в его личной жизни, а потому пытался отмахнуться от любых подначиваний. Её проницательность была единственным лучом, способным осветить те уголки его души, куда он предпочитал не смотреть. Но Рози Ашер была, пожалуй, единственным человеком, кто умел вытащить из Синнера все, обнажив его душу. Она не отступала, её взгляд, полный материнской снисходительности и острого ума, буквально буравил его. — Академический интерес? — она мягко фыркнула, снова берясь за свою работу, но не выпуская его из поля зрения. — Дорогой, я помню твой «академический интерес» к анатомии, когда ты вскрыл первый труп. Ты тогда изучал его с тем же выражением лица, что и сейчас, глядя на это платье. Отстраненным… и абсолютно поглощённым. — Она вонзила очередную булавку в ткань с хирургической точностью. — Только вот Шарлотта — не жертва для вскрытия. И твой интерес к ней… он не совсем бесстрастный, не так ли? Она не сказала это с упрёком. Скорее, с констатацией факта, против которого не поспоришь. И в этой её спокойной, неоспоримой правоте заключалось «туше». Она знала его слишком хорошо. Знала, что за маской цинизма и интеллектуального превосходства скрывался сложный, искалеченный внутренний мир, который он сам до конца не понимал. Аластор замер на мгновение. Его улыбка не дрогнула, но в глазах промелькнула тень того самого раздражения, которое вызывали лишь у неё. Она ткнула его в самое больное место — в его неспособность классифицировать собственные чувства, в этот хаос, который привнесла в его упорядоченный мир Шарлотта Магне. — Как я уже говорил, мои мотивы, Розалинд, — произнёс он, и его голос приобрёл лёгкий, предупреждающий металлический отзвук, — остаются моей личной территорией. Даже для тебя. Позволь мне наслаждаться зрелищем, не навешивая сентиментальных ярлыков. Этого достаточно. Он не стал больше ничего говорить, давая понять, что тема закрыта. Но он и не ушёл сразу, позволив её последним словам повиснуть в воздухе между ними — безмолвным признанием того, что она, как всегда, попала в цель. — Я не жду от тебя ответов, дорогой, — ответила ему женщина, её голос прозвучал мягко, но с той непоколебимой уверенностью, что возникает лишь после десятилетий знакомства. Она не смотрела на него, сосредоточенно выравнивая линию плеча на платье, но каждое её слово било точно в цель. — Они не очень-то и нужны. Я тебя слишком долго знаю, чтобы не видеть очевидного. Ты меняешься. Постепенно, неохотно, но меняешься. Аластор подавил резкий, горький комок внутреннего раздражения. Сначала Хаск со своим грубым допросом, теперь Рози с её проницательным, материнским «меняешься». Их настырные, прямолинейные замечания, лишённые его привычной витиеватости, действовали ему на нервы, как наждак по стеклу. Они вытаскивали наружу то, что он предпочитал держать под замком, заставляя смотреть на это при свете дня. И самое отвратительное заключалось в том, что они были правы. Аластор и сам прекрасно осознавал, что претерпевает изменения. Он чувствовал их изнутри — как тихий, но неумолимый сдвиг тектонических плит в основах его собственной личности. Он не понимал, что именно их вызывало, не мог вывести логическую формулу, объясняющую причину этого душевного брожения. Однако он с предельной ясностью фиксировал симптомы: его желание видеть Чарли, слышать её смех, вступать с ней в интеллектуальные баталии, а с недавних пор — ощущать тепло её кожи под своими пальцами и вкус её губ, было чем-то абсолютно новым, не вписывающимся ни в одну из прежних категорий. Эмоции, которые он получал от этих взаимодействий, были на удивление приятными. Они согревали его изнутри, давали ощущение странного, непривычного покоя, который он начал ценить. Но за этим теплом следовала целая свита новых, куда менее удобных проблем. Его отточенная язвительность порой срывалась в резкость, почти грубость, как это случалось с Хаском. А привычная раздражительность перед человеческой глупостью теперь легко перерастала в кипящую, холодную злобу, если эта глупость была направлена в её сторону. И всё же, перевес был положительным. Приятное любопытство, эта жажда продолжить эксперимент, пересиливало дискомфорт от собственной неустойчивости. Ему было… интересно. Интересно, куда заведёт эта дорога, что он откроет в себе и в ней на следующем повороте. Поэтому, встретив спокойный, всепонимающий взгляд Рози, он не стал ничего опровергать. Он лишь слегка выпрямил плечи в своей новой, безупречно сидящей чёрной рубашке, и его улыбка, на мгновение сникшая, вновь обрела привычную форму — может, чуть менее уверенную, наполненную раздражением от замечания, но полную решимости. Пусть всё стало немного запутанно. Пусть внутри царил хаос, а внешние наблюдатели строили свои догадки. Менять что-либо в своих отношениях с Шарлоттой Магне он не собирался. Напротив, Аластор Синнер хотел продолжения. Он жаждал увидеть, каким будет следующий акт в этой пьесе, где он был одновременно режиссёром, актёром и всё более заинтригованным зрителем. — Запишешь рубашку на мой счёт? — уточнил Синнер, уже разворачиваясь в сторону тёмного прохода, ведущего обратно в бар. Его тон был деловитым, отсекающим любые дальнейшие лирические отступления. Этот вопрос был не только практическим, но и символическим жестом — возвращением к привычным, коммерческим отношениям, своеобразным щитом против её проницательности. Рози, не отрываясь от работы, лишь коротко кивнула, будто так и было заведено испокон веков. Её молчание было красноречивее любых слов. Не говоря больше ни слова, радиоведущий бесшумно скользнул в подсобку, оставив бутик и его владелицу погружёнными в созидательную тишину. В баре царил всё тот же полумрак. Он прошёл к своей вешалке, накинул слегка просохшее, но всё ещё отдававшее сыростью пальто на плечи и, не останавливаясь, бросил в сторону стойки короткое, обрубленное: — До встречи. Хаск буркнул в ответ привычное «вали», но Аластор уже не слушал. Чёрный ход поглотил его так же бесшумно, как и выпустил час назад. Железная дверь с тихим щелчком захлопнулась, отсекая мир «Riddles» от наступающего утра. На улице воздух был холодным и чистым, выстиранным ночным дождём. Аластор механически взглянул на наручные часы. Серебристые стрелки неумолимо показывали без двадцати четыре. До его утреннего эфира на радиостанции оставалось чуть больше четырёх часов. Посчитать было нетрудно: дорога домой, приведение себя в безупречный вид… На сон времени не оставалось. Совсем. Эта мысль, однако, не вызвала в нём ни досады, ни усталости. Лишь холодную, отстранённую констатацию факта. Мозг, перегруженный адреналином, болью и социальными взаимодействиями, требовал перезагрузки, но ему будет отказано. Он мысленно набросал план: добраться до дома, заварить крепчайший чёрный кофе — не меньше двух чашек, чтобы прогнать остатки слабости и вернуть остроту мысли. Принять душ, наложить повязку, облачиться в свежий, идеально отглаженный костюм. Превратиться обратно в Аластора Синнера, сияющую звезду эфира, с тем же успехом, с каким только что превращался из окровавленного хищника в гостя у портнихи. Он глубоко вздохнул, и резкий, прохладный воздух обжёг лёгкие. Глубоко вдохнуть полной грудью всё ещё не получалось — рана тут же напоминала о себе тупым, ноющим уколом, эхом расходившимся по всему телу. Но предрассветный ветерок, несущий запах мокрого асфальта и озона, был благодатью. Он остужал разгорячённый лоб, рассеивая остатки раздражения от разговоров с Хаском и Рози. Пальцы нашли в кармане пальто портсигар. Механическим, отточенным движением он щёлкнул крышкой, поднёс к губам сигарету, чиркнул зажигалкой. Яркая точка огня вспыхнула в полумраке. Он сделал первую, долгую затяжку, а затем выпустил в неподвижный воздух струйку дыма. Сизоватая паутинка медленно поплыла вверх, к небу, которое на востоке уже начинало светлеть, теряя свою бархатную черноту. И тут, сквозь усталость, сквозь боль, сквозь всю эту ночную круговерть, в нём поднялось странное, почти неуместное чувство. Уголки его губ под сияющей неизменной улыбкой дрогнули в лёгком, непроизвольном движении. Ночь была веселой, — пронеслось в голове, быстрее, чем он успел это осознать. — Даже слишком. И в этом осознании не было ни сожаления, ни укора. Лишь своеобразное, циничное удовлетворение. И предвкушение. Ведь вечер, который готовился, сулил быть точно не хуже.

***

Особняк Магне в Слайделле был замечательным местом — истинный райский сад, в котором без единой вывески, но с неоспоримой ясностью угадывались и зажиточность, и незыблемый вес в обществе, и древние, уходящие корнями в самую историю Нового Орлеана, корни семьи. Скромное, по меркам истинных титанов капитала, однако крайне приятное взгляду поместье, выстроенное в изящном колониальном стиле, тем не менее, казалось непозволительно большим и пустым большую часть времени. Его стены хранили эхо редких шагов, а в высоких потолках застревала тишина. Исключения составляли те самые, тщательно продуманные приёмы и иные мероприятия, которые Эдем, человек по натуре скорее кабинетный и приватный, устраивал крайне нечасто, превращая их в события сезона. Внутри же родовое гнездо дышало светом, стерильной чистотой и утончённостью, граничащей с театральностью. Главный холл встречал гостей белизной стен, украшенных изысканной лепниной на потолке, где вьющиеся аканты обрамляли хрустальную люстру. Парадная столовая на первом этаже, с массивным столом, способным усадить два десятка человек, и сервантами за стеклом которых поблёскивал старинный фарфор, говорила о готовности к гостеприимству, которое, однако, редко реализовывалось. Небольшой зал для приёмов с группой изящных кресел и диванчиков казался декорацией, ожидающей своих актёров. Широкая, плавно изгибающаяся лестница из тёмного полированного дерева вела на второй этаж, прямиком в сердце дома, в его частную, скрытую от посторонних глаз жизнь. И здесь, в противовес сияющей, почти стерильной белизне первого этажа, давно ставшей визитной карточкой самого Эдема, царила иная атмосфера. Стены окрашивались в тёплые, глубокие оттенки — цвет запёкшейся крови, горького шоколада, древесного угля. Их оживляли редкие, но броские вкрапления красного бархата в обивке мебели и тяжёлых портьерах. Здесь располагалась небольшая, но поистине роскошная гостиная, главной точкой притяжения которой был камин из чёрного мрамора, встроенный в стену. Его обрамляли низкий широкий диван и два глубоких кресла, словно приглашая к долгим, доверительным беседам. Рядом юторилась скромная, но тщательно укомплектованная домашняя библиотека, полки которой были щедро наполнены корешками книг в кожаных переплётах. Помимо двух спален, на втором этаже располагался и кабинет главы семейства, откуда доносились приглушённые, но явно взволнованные голоса — там сейчас и проходил бурный разговор. Кабинет, как и весь второй этаж, обладал более тёплой, камерной и в то же время роскошной отделкой. Тёмные дубовые панели на стенах поглощали свет, создавая ощущение уединённости и сосредоточенности. В них, словно капельки крови, ярко алели бархатные шнуры штор, подхватывающие алый акцент в ковре. У одной стены высился громадный стеллаж из ореха, аккуратные полки которого были заставлены папками с отчётами о поставках, бухгалтерскими книгами и деловыми бумагами — пульсирующими нервами империи Эдема. Центром же вселенной этого помещения был длинный, массивный письменный стол из того же тёмного орешника, за которым, откинувшись на спинку, восседал хозяин. Его кресло, вычурное, резное, с высокой спинкой и подлокотниками, украшенными бронзовыми львиными головами, больше напоминало не предмет мебели, а королевский трон, с которого вершатся судьбы и отдаются тихие, не терпящие возражения приказы. Сейчас перед этим «троном» стояли два стула. На одном, собравшись в изящную, но напряжённую позу, сидела Шарлотта. Напротив неё расположился один из деловых партнёров — солидный мужчина с седеющими висками и цепким взглядом. В воздухе витал запах старой бумаги, дорогой политуры и лёгких, едва уловимых ноток сигары, которую Люцифер Магне медленно вертел в пальцах, не закуривая. — …и мы считаем, что канал через Мобил стоит диверсифицировать, — говорил партнёр, его голос был ровным, но в нём чувствовалась привычка быть услышанным. — Слишком много яиц в одной корзине, Люцифер. Риски растут. Люцифер слушал, его внимание было разделено между гостем и дочерью. Он кивнул, коротко и нейтрально, затем его взгляд, холодный и проницательный, скользнул к младшей Магне. — Шарлотта? — произнёс он, и в этом одном слове не было отцовской нежности, лишь деловой запрос. — Ты изучала отчёты по логистике. Каково твоё мнение? Все взгляды в комнате устремились на неё. Она не смутилась. Её пальцы, лежавшие на коленях, сомкнулись чуть сильнее, но голос прозвучал ровно и ясно, прекрасно ощущая себя в акустике панелированного кабинета. — Господин Рено прав в оценке рисков, — начала она, и её взгляд был устремлён на партнёра, а не на отца. — Однако, полный уход с этого канала в текущей ситуации ударит по объёмам поставок сильнее, чем потенциальная угроза. Вместо диверсификации я бы предложила создать параллельную, резервную схему через Билокси. Менее прибыльную на старте, но способную принять на себя нагрузку в случае проблем в Мобиле. Это потребует дополнительных вложений, но сохранит текущие доходы. Люцифер не подавал вида, но в его глазах, устремлённых на дочь, мелькнула тень одобрения. Он наблюдал не только за тем, как она держится — спина прямая, голос не дрожит, — но и за самой сутью её предложения. Она не просто соглашалась или отвергала, она анализировала и предлагала конкретный, взвешенный альтернативный путь. — Интересно, — промолвил господин Рено, потирая подбородок. — Но кто будет курировать создание этого… запасного пути? Это тонкая работа. — Я готова взять на себя координацию, — без малейшей паузы ответила Шарлотта. — При условии, конечно, что отец предоставит мне необходимые полномочия для переговоров с капитанами в Билокси. Люцифер наконец позволил себе лёгкую, едва заметную улыбку. Он откинулся на свою «тронную» спинку, и бронзовые львиные головы на подлокотниках словно замерли в ожидании его вердикта. — Получишь их, — коротко бросил он, его взгляд скользнул с дочери на партнёра. — Оба предложения имеют смысл. Мы диверсифицируем риски, но не за счёт потери текущей прибыли. Шарлотта займётся новой схемой. Держите меня в курсе. Его слова прозвучали как окончательное решение, ставящее точку в дискуссии. Он не просто дал ей задание. Он публично, перед влиятельным партнёром, передал ей часть своей власти и признал её компетентность на самом высоком уровне. Воздух в кабинете, пропитанный запахом власти и старых денег, казалось, сгустился, вбирая в себя новую реальность — реальность, где у Эдема появилась не просто наследница, а полноценная преемница. — В таком случае, — господин Рено плавно поднялся с кресла, поправляя складки на своём безупречном костюме, — других неотложных вопросов у меня на сегодня не остаётся. Признателен, что уделили время в вашем столь насыщенном графике, господин Магне. Его взгляд, цепкий и оценивающий, скользнул с Люцифера на Шарлотту, и в нём читалось не просто формальное уважение, а зарождающееся признание её как новой величины в их общем деле. — Всегда рады продуктивному диалогу, Лестер, — ответил Люцифер, тоже поднимаясь со своего «трона». Его движение было неторопливым, исполненным достоинства. Рядом с ним поднялась и Шарлотта, её тёмное платье мягко колыхнулось, сливаясь с глубокими тонами кабинета. — Я свяжусь с тобой лично, когда все подготовительные мероприятия будут завершены и мы будем готовы перейти к активным действиям, — добавил Эдем, его голос, как всегда, тихий, но несущий неоспоримую власть. Господин Рено кивнул, затем его внимание полностью переключилось на Шарлотту. Он сделал небольшой, почти реверансный наклон головы. — Мисс Магне, — обратился он к ней, и в его обращении прозвучала уже не просто вежливость, а дань уважения к её только что продемонстрированной компетентности. — Искренне рад был вас видеть. — Взаимно, господин Рено, — ответила Шарлотта, её голос был ровным и спокойным, но в нём чувствовалась стальная уверенность. Лёгкая, деловая улыбка тронула её губы. — До встречи. Полагаю, вы будете видеть меня ещё не раз в самом ближайшем будущем. В конце концов, — она чуть склонила голову, и в её карих глазах вспыхнула искорка решимости, — учитывая проект в Билокси, нам с вами предстоит довольно тесное сотрудничество. Лестер Рено рассмеялся — коротким, одобрительным смехом, в котором слышалось неподдельное удовольствие. — И я этой перспективе, поверьте, крайне рад, юная леди, — произнёс он, и его улыбка стала шире, почти отеческой. — Уверен, что с таким… целеустремлённым и проницательным подходом у руля, бизнес Эдема будет не просто процветать, но и открывать для себя новые горизонты. С этими словами он ещё раз кивнул Люциферу, затем Шарлотте, и вышел из кабинета, бесшумно прикрыв за собой тяжёлую дубовую дверь. Щелчок замка прозвучал оглушительно громко в внезапно наступившей тишине. Отец и дочь остались одни в просторном кабинете, где воздух, казалось, всё ещё вибрировал от только что заключённой негласной сделки — сделки о передаче власти. Люцифер медленно повернулся к Шарлотте. Он не садился обратно в своё кресло, а стоял, изучая её. Его взгляд, обычно скрытый за маской светского безразличия, теперь был пристальным и глубоким, словно он видел не просто свою дочь, а рождение нового игрока на своей шахматной доске. — Ты как всегда замечательно справилась, милая, — сказал Люцифер, и его голос, обычно такой ровный и безличный, смягчился, стал бархатным и тёплым. Все маски — Эдема, криминального лорда, холодного стратега — разом упали, и его взгляд стал по-настоящему отеческим, наполненным безмерной гордостью. Он смотрел на дочь не как на инструмент или наследницу, а как на человека, в котором видит продолжение себя. — Не поверишь, как я рад видеть, что моя маленькая девочка стала столь взрослой и самостоятельной. И что готова не просто наблюдать, а по-настоящему работать, принимать решения. Шарлотта почувствовала, как лёгкое напряжение, сковавшее её плечи во время встречи, наконец отпускает. Уголки её губ дрогнули в ответной, чуть смущённой улыбке. — Без твоей поддержки и веры в меня я вряд ли рискнула бы так нагло предлагать хоть что-то, пап, — ответила она, опуская взгляд на полированную столешницу. Её пальцы нервно провели по краю. — Признаться, я всё ещё не настолько твёрдо чувствую почву под ногами, чтобы действовать полностью самостоятельно. — Это придёт со временем, обязательно, — убедил её Люцифер, делая шаг вперёд и лёгким, почти невесомым жестом касаясь её плеча. Это прикосновение было знаком принятия и поддержки. — Не принижай своих успехов. Ты уже вполне сносно, даже более чем, справляешься с обязанностями. Одного того, что ты так уверенно ведёшь дела и легко решаешь возникающие вопросы, как, например, с мисс Моринг и её… клубом, уже вполне достаточно, чтобы считать тебя отличным управленцем. — Я до сих пор не представляю, как ты всё это время в одиночку со всем справлялся, — призналась Шарлотта, снова поднимая на него взгляд. В её глазах читалось искреннее изумление перед тем грузом, который её отец нёс на своих плечах все эти годы. Люцифер тихо усмехнулся — коротким, почти по-шпионски хитрým звуком — и подмигнул ей. — Секрет прост, моя дорогая: я делегирую. И тебя так нагружаю отнюдь не из желания замучить, — его глаза лукаво блеснули, — а для того, чтобы ты с самых низов понимала, что просто сидеть в этом кресле, — он кивнул в сторону своего массивного «трона», — это ещё не бизнес. Сейчас Эдем — это отлаженный, отстроенный механизм. Механизм, который, если убрать на время меня, к примеру, сможет спокойно продолжать свою деятельность в прежнем качестве ещё какое-то время. Это удобно, но… — он сделал паузу, давая ей вникнуть в смысл, — …тебе необходимо понять, как всё это работает изнутри. Чтобы ты пришла сюда не просто бездумно занять место главы организации, а чтобы ты могла им управлять. Видеть все шестерёнки. Шарлотта слушала, кивая. Эти слова — о долге, ответственности и истинном лидерстве — она слышала с самого детства, так что прекрасно понимала отцовскую логику. Это была не тирания, а суровая, но заботливая школа жизни. Отец позвонил ей утром и попросил присутствовать на сегодняшнем разговоре с Рено. Шарлотта, не раздумывая, согласилась. Перед приходом партнёра они успели обсудить и закрыть вопрос с Мимзи Моринг — младшая Магне кратко, по-деловому, доложила всю ситуацию, сообщила, что деньги, которые она тут же передала отцу, возвращены в полном объёме, а все отчёты по нелегальным поставкам спиртного тщательно проверены и исправлены. Больше эту тему они не поднимали — до следующего прокола со стороны нерадивой владелицы клуба. И теперь, к облегчению Шарлотты, вылавливать отца на предстоящем светском вечере, который должен был состояться через неделю, с этой целью уже не придётся. Один пожар был потушен. Впереди ждали новые. — Ты помнишь, что через неделю я жду тебя на встрече здесь же? — спросил Люцифер, его голос прозвучал нарочито мягко, почти небрежно, но в вопросе чувствовалась замаскированная родительская забота. Шарлотта, собирая свои бумаги с края стола, кивнула, не глядя на него. — Конечно, пап. Я приду. Не сомневайся. — Ты… — отец скромно, почти по-мальчишески улыбнулся и отвел взгляд, принимая дурашливо-невинное выражение лица, которое так контрастировало с его обычной властной маской. В этот момент он выглядел не как Эдем, один из самых влиятельных людей штата, а как обычный отец, пытающийся деликатно выведать секрет у взрослеющей дочери. — Можешь взять с собой кого-нибудь, если хочешь. — Он бросил на неё короткий, искоса пробегающий взгляд, полный наигранного безразличия. — Например, того… «хорошего знакомого», который тебя так галантно провожал на встречу с мисс Моринг. Мне показалось, ты была воодушевлена встречей. Шарлотта прекрасно понимала этот прозрачный намёк. Она помнила их недавний телефонный разговор, где сквозь деловую беседу проскользнули её собственные, сбивчивые попытки описать Аластора как «просто друга» и «ничего необычного». Отец, с его феноменальной памятью и умением читать между строк, уцепился за эту крохотную деталь. — Пап, — она с лёгким, смущённым смешком покачала головой, — ты абсолютно ужасен в своих попытках «незаметно» выяснить, с кем я провожу время. Это выглядит так, будто ты пытаешься пронести слона через зал заседаний, надеясь, что никто не заметит. — Она наконец подняла на него взгляд, в её глазах плескалась смесь раздражения и нежности. — Я с удовольствием позову его, если это так тебя интересует. Но я не уверена, что он согласится. У него есть своя работа, свои обязательства. Он не всегда бывает свободен в такие вечера. Люцифер, поймав её взгляд, не смог сдержать более широкой, уже откровенно довольной улыбки. Он сделал небольшой шаг вперёд, сложив руки на груди. — Так значит… у вас с ним всё-таки…? — он протянул фразу, оставив её незавершённой, но многозначительной, и поднял брови в немом, но красноречивом вопросе. Шарлотта почувствовала, как по её щекам разливается знакомый, предательский жар. Она покраснела, как подросток, пойманный на первой прогулке за руку, и с театральным отчаянием закатила глаза к потолку, украшенному лепниной. — Па-а-ап! — её голос прозвучал с мольбой и фальшивым укором. — Помнишь наши многочисленные договорённости о том, что ты не лезешь с допросами в мою личную жизнь? Мы ведь скрепляли это договором, кровью и торжественной клятвой, когда мне было четырнадцать. Или документ утратил свою силу? Люцифер рассмеялся — тёплым, грудным смехом, который редко можно было услышать в этих строгих стенах. Он поднял руки в жесте капитуляции, но его глаза по-прежнему лукаво блестели. — Ладно, ладно, сдаюсь. Договор в силе. Но отец имеет право надеяться, что однажды его дочь соблаговолит представить ему того, кто вызывает у неё такой… живой румянец. — Ты и сам его знаешь, наверняка, — ответила Шарлотта, и на её губах заплясала загадочная, играющая улыбка. Она наслаждалась этой лёгкой, почти детской игрой в кошки-мышки с отцом. — Может быть, не достаточно близко, но ты с ним определённо виделся. Однажды. Она намеренно оставила фразу висящей в воздухе, не собираясь раскрывать все карты. Пусть поломает голову, перебирая в памяти всех своих знакомых, подходящих под описание. Это было её маленькой местью за его неуклюжие попытки выведать подробности. — К тому же, — добавила она, слегка склонив голову набок, — он тоже состоит в нашем обществе. Так что формально он свой, и ты можешь не беспокоиться о его… благонадёжности. Люцифер медленно кивнул, его взгляд стал чуть более сосредоточенным, аналитическим. Он мысленно пролистывал каталог лиц, имеющих доступ в их круг. Бизнесмен? Кто-то из подчинённых? Версий было много. — Тем лучше, — произнёс он наконец, и в его голосе вновь зазвучала лёгкая, отеческая подначка. — Значит, будет меньше необходимости в излишней скрытности в ваших таких трогательных «просто дружеских» отношениях. — Он подчеркнул последние слова, заставив Шарлотту снова с фальшивым раздражением закатить глаза к потолку. Но затем его выражение лица сменилось на более серьёзное, и лёгкая тень озабоченности легла на его черты. — Однако, — продолжил Люцифер, и его голос приобрёл предостерегающие нотки, — я должен попросить тебя быть поаккуратнее со Змеями. — Он произнёс это слово с лёгким, почти незаметным презрением. — Ты же прекрасно знаешь, что Левиафан и его сын, всё ещё не оставили своих надежд вернуть твоё расположение. Особенно после вашей последней… стычки. Тот инцидент лишь разжёг их амбиции, а не охладил их. Они видят в тебе вызов. И вызов такого рода их порода воспринимает как приглашение к охоте. Его взгляд стал твёрдым, почти суровым. В нём читалась не просто отцовская тревога, но и расчёт стратега, предвидящего возможные осложнения. — На предстоящем вечере они непременно будут рядом. И если ты появишься с кем-то… — он сделал многозначительную паузу, — это может быть воспринято как публичное оскорбление. Я не сомневаюсь в твоей способности постоять за себя, милая. Но будь готова, что давление возрастёт. Левиафан не из тех, кто легко смиряется с поражением. А уж тем более — с поражением, нанесённым рукой женщины. Шарлотта прекрасно это понимала. Сама мысль о них вызывала у неё тошноту. Севиафан и всё его змеиное семейство были не просто неприятностью — они были затяжным, унизительным кошмаром её жизни, тенью, от которой она не могла избавиться. — Я не выйду замуж за Севи, пап, — сказала она твёрдо, почти вызывающе, желая раз и навсегда обозначить свою позицию. Её взгляд стал прямым и непоколебимым. — Я вообще не собираюсь иметь с его семейством никаких дел, кроме тех, что абсолютно неизбежны. И до сих пор не понимаю, что заставляет нас продолжать эту комедию и изображать с ними «деловую дружбу». Ты ведь и сам от них не в восторге, это видно невооружённым глазом. Люцифер глубоко вздохнул. Это был звук усталой мудрости, груза лет и сложных обязательств. Он подошёл к ней ближе, и его лицо смягчилось. — Я как и прежде, с самого начала, придерживаюсь строгого убеждения, что ты, и только ты, вправе выбирать, с кем строить свою жизнь, дорогая, — сказал он, и его голос снова приобрёл ту тёплую, отеческую бархатистость. Он протянул руку и нежно провёл ладонью по её щеке, стирая невидимые следы напряжения. — Однако… рабочая сторона моих отношений с Левиафаном куда сложнее, чем кажется. Мы не просто партнёры. Мы старые друзья. И пусть я категорически не одобряю его наступлений и этих жалких попыток породниться — да, это чистейшая наглость, — но всё же он остаётся одним из моих ближайших не только деловых союзников, но и… товарищей. Слишком много истории, слишком много всего пройдено вместе. Он посмотрел на неё с безмолвной просьбой в глазах. — Когда ты займёшь моё место — а этот день не за горами, — ты будешь сама решать, что делать с этим партнёрством. Я не стану тебя учить и, уж тем более, препятствовать. Но пока что я прошу тебя… со Змеями придётся сотрудничать. Сделай это ради меня, милая. Нужно лишь немного потерпеть. Сохранять лицо. Он сделал короткую паузу, и тогда его лицо вновь озарила та самая, хитрая, почти мальчишеская улыбка, что могла в мгновение ока разрядить любую ситуацию. — Ну, по крайней мере, постарайся не выносить младшему из змей его репродуктивные органы ударом каблука прямо посреди бального зала, — подмигнул он. — Хотя, признаю, зрелище было бы по-настоящему впечатляющим. Но давай всё же обойдёмся без публичных кастраций на моём приёме. Договорились? Шарлотта не смогла сдержать смеха — звонкого, искреннего, который вырвался наружу, сметая всё напряжение предыдущего разговора. Этот смех был таким заразительным, что через мгновение к нему присоединился и Люцифер. Его смех, обычно тихий и сдержанный, теперь звучал глубоко и раскатисто, наполняя высокий кабинет редкой, тёплой жизнью. — Я не обещаю, — выдохнула дочь, вытирая выступившие на глазах слёзы смеха. — Всё будет целиком и полностью зависеть от поведения самого Севиафана. Более того, — добавила она, и в её глазах вновь вспыхнули озорные искорки, — мне будет в разы сложнее сдержаться, если там будет ещё и Хелса. Их напыщенные взгляды и эти вечные попытки выглядеть значительнее, чем они есть, выводят меня из себя ничуть не меньше. Люцифер с нежностью поправил дочери одну из выбившихся светлых прядей, убирая её за ухо. Его взгляд был полон ободряющей нежности. — Именно поэтому я крайне рекомендую тебе взять с собой того самого загадочного джентльмена, чьё имя ты так упорно скрываешь от собственного отца, — произнёс он, и в его голосе снова зазвучала лёгкая, добродушная подначка. — Думаю, что его компания не только скрасит для тебя вечер, но и, в случае чего, сможет послужить неким… сдерживающим фактором для твоего огненного нрава. Или, по крайней мере, отвлечёт тебя от мыслей о насилии. Шарлотта кивнула, на её лицо вернулось задумчивое, но уже более спокойное выражение. — Хорошо, пап. Я попробую его уговорить, — пообещала она. — Но только при одном условии: ты, в свою очередь, обещаешь мне, что не будешь огрызаться на моего спутника, смотреть на него свысока или пытаться провести допрос с пристрастием. Люцифер поднял руку, прижимая ладонь к груди с видом человека, приносящего торжественную клятву. — Торжественно клянусь своей репутацией, — заявил он с преувеличенной серьёзностью, хотя глаза его весело искрились, — не лезть с непрошеными советами, нравоучениями и едкими комментариями ни к тебе, ни к твоему избраннику. Я буду образцом отцовского благородства и снисходительности. Если, конечно, он сам не начнёт первым. Младшая Магне снова улыбнулась, и на этот раз её улыбка была мягкой, полной благодарности. Она сделала шаг вперёд и обняла отца, чувствуя, как его крепкие, надёжные руки с лёгкой нежностью сомкнулись у неё на спине. — Спасибо, пап, — тихо прошептала она, прижимаясь щекой к дорогой ткани его пиджака. — Я очень ценю всё, что ты для меня делаешь. Все эти сложные игры, терпение… Я знаю, это нелегко. Люцифер крепче обнял дочь, и его улыбка, скрытая теперь в её светлых волосах, стала самой мягкой и светлой, какой только могла быть. — Ради тебя и твоего спокойствия, яблочко моё, — так же тихо ответил он, — я готов на всё что угодно. Они спустились вниз по широкой лестнице, их беседа перетекла на отвлечённые, лёгкие темы — об искусстве, о новой выставке в городе, о смешном случае с одним из садовников. У массивной входной двери Люцифер помог Шарлотте надеть изящное пальто, его движения были полны галантности. На прощание он тепло поцеловал её в лоб. — Встретимся через неделю, милая, — сказал он, его голос снова приобрёл лёгкую, деловую окраску, но в ней теперь слышалась отеческая нежность. — До встречи, пап! Люблю тебя! — крикнула Шарлотта, уже выходя на подъездную аллею, где её ждал длинный тёмный Cadillac DeVille. За рулём неподвижно сидел Раззл, личный помощник и водитель Люцифера, человек с каменным лицом и безупречной репутацией. Шарлотта скользнула на заднее сиденье, дверь захлопнулась. Мотор заурчал тихим, мощным басом, и шины мягко зашуршали по гравию. Машина плавно тронулась с места, увозя Шарлотту из райского сада Слайделла обратно, в кипящий, дождливый и полный тайн Новый Орлеан. Шарлотта помахала рукой отцу через тонированное стекло автомобиля, пока Cadillac медленно отъезжал от парадного входа. За тяжелой дубовой дверью ещё мелькнула одинокая и невысокая фигура Люцифера в белом костюме, а затем скрылась из виду. Опустившись на мягкую кожаную подушку сиденья, она машинально бросила взгляд на изящные наручные часики. Стрелки показывали без пятнадцати пять. Машина плавно выехала за ворота поместья, сменив ухоженные газоны на асфальтированное шоссе. Шарлотта повернулась к неподвижной спине водителя. — Раззл, — обратилась она мягко, но чётко, — как вы оцениваете дорожную обстановку? Долго будем ехать? Помощник отца, человек с невозмутимым лицом и безупречной выправкой, мельком взглянул на неё через зеркало заднего вида. — При текущем трафике, мисс Магне, около часа, — ответил он ровным, лишённым эмоций голосом. — Нужно поторопиться? Шарлотта покачала головой, ловя в окне отражение своего задумчивого лица. — Нет, это как раз идеально, — ответила она, глядя на мелькающие за стеклом силуэты кипарисов, сменяющиеся первыми огнями пригородных районов. Пейзаж за окном постепенно преображался, становясь всё более городским, суетливым. — Тогда, пожалуйста, довези меня прямо до радиостанции на Тоуро-стрит. У меня там… запланирована одна встреча. — Как пожелаете, мисс, — без тени удивления ответил Раззл, плавно перестраиваясь в нужный ряд. — Радиостанция на Тоуро-стрит. Будем на месте к началу седьмого. Шарлотта кивнула, удовлетворённая, и снова уткнулась лбом в прохладное стекло. Теперь её мысли были уже не о деловых совещаниях и не о змеиных семействах, а о низком, бархатном голосе, который через час должен был прозвучать из радиоприёмников по всему Новому Орлеану, а вскоре, как она надеялась, — и для неё лично.

***

К концу рабочего дня Аластор уже почти сжился с болью в боку. Острая, режущая вспышка превратилась в глухой, фоновый гул, который лишь изредка напоминал о себе колющим уколом при неловком повороте или слишком глубоком вдохе. Он научился двигаться чуть более плавно, чуть более расчётливо, чтобы не тревожить свежие швы. Виски, конечно, стал бы желанным облегчением, притупив и боль, и остатки ночного напряжения, но эфир, требующий кристальной ясности ума и безупречного контроля над голосом, не позволял. Приходилось терпеть. Выпив перед выходом из дома ударную дозу кофеина, он функционировал почти как обычно. Одна бессонная ночь не была для его закалённого организма непреодолимой проблемой; адреналин от работы и привычная мобилизация воли делали своё дело. Голос в эфире звучал так же бархатно и язвительно, улыбка, невидимая для радиослушателей, была слышна в каждой интонации. Когда последние аккорды заключительной мелодии отзвучали и в наушниках воцарилась тишина, ознаменовавшая конец эфира, Синнер с привычным, почти ритуальным спокойствием прибрался в своём застеклённом кабинете. Он расставил бумаги по стопкам, поправил микрофон, проверил, выключена ли аппаратура. Всё было безупречно. До условленной встречи с Шарлоттой оставалось минут пятнадцать. Они договорились, что она встретит его сегодня у радиостанции, и оттуда они вместе направятся к ней — возможно, на ужин, возможно, просто на прогулку, продолжая свой странный, захватывающий эксперимент. Однако едва он вышел из своей звуконепроницаемой будки в коридор, как его уши, чуткие к малейшим диссонансам, уловили искажённый истерикой голос. Воздух в фойе радиостанции вибрировал от пронзительной, гневной ругани. Среди потока оскорблений, криков и оглушительных «Пошла вон!», которые исходили от Тома Тренча, доносился спокойный, но напряжённый голос Джоуи, звукорежиссёра. — Мисс Киллджой, вам действительно нужно уйти, — настойчиво, но без агрессии, говорил Джоуи. — Вы нарушаете рабочий процесс. Вам здесь нельзя находиться. Аластор замер на пороге, и его широкая, статичная улыбка не дрогнула, но в глазах вспыхнули искры чистого, немого раздражения. Судя по всему, высокая, тощая блондинка с широким, вечно растянутым в требовательной гримасе ртом, всё-таки дорвалась до радиостанции, преодолев все кордоны его коллег. Она была на редкость наглая и самовлюблённая, считая, что мир обязан предоставлять ей информацию по первому требованию. Её голос, противный и истеричный, был идеальным звуковым сопровождением к её же ядовитым, лживым статейкам. Она жаждала интервью с ним, «Радио Демоном», исключительно из-за его громкого имени и растущей популярности. Её интересовала лишь сенсация, которую можно было бы приукрасить, перевернуть с ног на голову и щедро сдобрить грязными слухами. Аластор не давал интервью никому, а уж такой, как Киллджой, и подавно. Он прекрасно понимал, что любое его слово в её устах превратится в ядовитую карикатуру, а её грубость и напор сделают сам процесс невыносимым. Его взгляд скользнул по коридору к месту действия. Джоуи, его звукорежиссёр, стоял, широко расставив ноги, заслоняя собой дверь, ведущую вглубь станции. Его поза выражала усталое терпение. А перед ним, размахивая руками, стояла сама мисс Киллджой. Её лицо было искажено злобой, широкий рот не закрывался ни на секунду, извергая поток оскорблений. — Вы не имеете права меня не пускать! Я требую встречи с мистером Синнером! Ты вообще в курсе, кто я?! — Мисс Киллджой, вам действительно нужно уйти, — повторял Джоуи, его голос был ровным, но в нём слышалось стальное напряжение. — Мистер Синнер еще занят. Сейчас идет прямой эфир. — Я сама решаю, где мне находиться! Аластор Синнер! — завопила она, пытаясь заглянуть за спину Джоуи. — Я знаю, вы здесь! Выйдите! Ваши поклонники заслуживают знать правду! Или вы боитесь честного разговора? Аластор тяжело, почти бесшумно вздохнул. Эта женщина была навязчивее малярии, и её появление в самый неподходящий момент грозило сорвать его планы на вечер с Шарлоттой. Мысль о том, что Киллджой может увидеть его с дочерью Эдема и тут же состряпать какую-нибудь гнусную сплетню, была невыносима. Его пальцы непроизвольно сжались. Ему требовалось решить эту проблему. Быстро, эффективно и окончательно. Синнер сделал несколько бесшумных шагов вперёд, его тень легла на взъерошенную фигуру Киллджой. Джоуи, увидев его, с облегчением отступил, давая дорогу. — Мисс Киллджой, — голос Аластора прозвучал бархатно и безупречно вежливо, словно он приветствовал дорогую гостью, а не преграждал путь скандалистке. — Какой неожиданный визит. Я полагал, сотрудники уже разъяснили вам политику нашей станции относительно незапланированных встреч. Кэтти Киллджой резко развернулась к нему, её глаза, маленькие и злые, вспыхнули торжеством. Она презрительно окинула его взглядом с головы до ног. — А, вот и он! Наконец-то ты выбрался из своей стеклянной клетки! — выпалила она, тыча в его сторону длинным, костлявым пальцем с ярко-алым лаком. — И не мисс Киллджой, а Кэтти! Мы же почти друзья, раз я так долго добиваюсь твоего внимания! Аластор не моргнул глазом. Его улыбка оставалась неподвижной, холодной маской. — Простите, но я строго придерживаюсь профессионального этикета, — он слегка склонил голову. — А что до моего внимания, то оно всецело принадлежит нашим слушателям. В строго отведённые для этого часы. — Не прячься за этими фразами! — фыркнула она, делая шаг вперёд, нарушая его личное пространство. От неё пахло дешёвыми духами и сигаретным дымом. — Все эти отговорки про «эфирный график» — чушь! Ты что, боишься, что я задам неудобный вопрос? Раскрою твои грязные секретики? Она снова перешла на «ты», пытаясь спровоцировать фамильярностью, заставить его сбросить маску. Но Аластор был крепостью. — Моя жизнь, к сожалению для ваших читателей, удивительно скучна и лишена каких-либо «грязных секретов», — парировал он с лёгкой, язвительной ноткой в голосе. — Я всего лишь скромный радиоведущий. А ваши… домыслы, мисс Киллджой, едва ли могут представлять для кого-либо интерес. — О, не скромничай! — взвизгнула она. — Весь город говорит о «Радио Демоне»! О твоём голосе, о твоих загадочных манерах! Люди жаждут знать, что за человек скрывается за этим образом! И я дам им это! С тобой или без тебя! В её голосе прозвучала откровенная угроза. Улыбка Аластора лишь стала чуть более острой. — Лесть, конечно, приятна, — произнёс он, и в его тоне зазвучало лёгкое, снисходительное веселье, — но я вынужден разочаровать и вас, и ваш пыл. У меня нет ни малейшего желания становиться героем бульварных сплетен. Мой диалог с городом происходит исключительно через микрофон. И я нахожу этот формат… исчерпывающим. Он сделал шаг в сторону, явно давая понять, что разговор окончен, и намереваясь пройти к выходу. Но Киллджой была как пиявка. — Так просто ты не отделаешься! — она почти подпрыгнула, снова преграждая ему путь. Её лицо исказила уродливая ухмылка. — Я не уйду, пока не получу, что хочу! Я буду дежурить здесь каждый день! Буду осаждать твой дом! Я узнаю всё о тебе! У тебя же есть какие-то тайны, у всех они есть! В этот момент её взгляд, полный ненасытного любопытства и злобы, упал на его безупречный костюм, будто пытаясь найти на ткани хоть пятнышко, хоть намёк на историю. Аластор и бровью не повёл, но раздражение внутри усилилось. Мысль о том, что это назойливое, громкое существо может начать рыться в его жизни, пусть и без шансов на успех, была невероятно раздражающей. Особенно сейчас, когда в его упорядоченный мир вошла Шарлотта. Особенно когда у него были куда более важные дела, чем эта жалкая пародия на журналистку. — Удачи в этом безнадёжном предприятии, мисс Киллджой, — парировал Аластор, и в его бархатном голосе зазвучала безразличная, почти весёлая нотка. Он сделал изящный, небрежный жест рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи. — А пока вы будете заниматься этим бесполезным делом, я, к сожалению, вынужден откланяться. У меня намечается куда более приятная встреча. С этими словами он плавно обошёл её, словно она была неодушевлённым препятствием, и направился к вешалке у входа. Его движения были спокойными и уверенными, полными презрительного достоинства. Он снял своё безупречное пальто, накинул его на руку и начал неторопливо надевать, поправляя воротник. Кэтти Киллджой застыла на мгновение, её мозг, перегретый злобой и самомнением, с трудом обрабатывал такое откровенное пренебрежение. — Что, серьёзно? — выдохнула она, и её голос снова взвизгнул, на этот раз от обиды и неверия. — И это всё? Просто уходишь, высокомерно повернувшись спиной? Решил, что ты самый умный и классный, а все остальные журналисты — грязь у твоих ног? Аластор, застёгивая пуговицу на пальто, тихо усмехнулся. Звук был мягким, но невероятно ядовитым. — Помилуйте, мисс Киллджой, не смею даже проводить подобные параллели между вашей работой и своей, — ответил он с ледяным спокойствием, поворачиваясь к ней ровно настолько, чтобы его улыбка была ей видна. — В конце концов, ни я в своём скромном эфире, ни наши уважаемые редакторы при подготовке новостных блоков не обладают и толикой той… безграничной, поистине буйной фантазии, которую вы демонстрируете в своих трудах. — Он сделал театральную паузу, наслаждаясь тем, как её лицо багровеет от ярости. — Сочинительство вымыслов и домыслов, щедро приправленных дешёвой сенсационностью… Это полностью ваша, и только ваша, стезя. Признаю, в этом вам нет равных. Так что продолжайте в том же духе. Миру определённо нужно больше… фантазии. Его слова, обёрнутые в бархат вежливости, были острее любого прямого оскорбления. Он не называл её лгуньей, он констатировал это как факт, с лёгким восхищением её «талантом». И в этом заключалось самое сокрушительное унижение. Сотрудники радиостанции, затаив дыхание наблюдавшие за происходящим из-за углов и дверных проёмов, наконец выдохнули с облегчением. С появлением Аластора напряжённая истерика, висевшая в воздухе, мгновенно сменилась холодным, контролируемым противостоянием. Он стал живым щитом, приняв на себя весь ураганный огонь Киллджой. Даже Том Тренч, чей собственный скандальный настрой моментально поблёк на фоне профессиональной ярости журналистки, стоял, притихший и насупившийся, понимая, что его буйство — всего лишь детский лепет по сравнению с этим. Джоуи, прислонившись к стене, с облегчённой усмешкой наблюдал, как его коллега парирует каждое ядовитое замечание Киллджой с неизменной улыбкой и не моргнув и глазом. — Да пошёл ты, Синнер! — выкрикнула Кэтти, её голос дрожал от бессильной злобы. Она понимала, что проигрывает эту дуэль, и это сводило её с ума. — Ты мог бы воспользоваться этой возможностью! Никогда не знаешь, когда тебе понадобится знакомый, который может написать о тебе хорошую статью! — Безусловно, мисс Киллджой, — с лёгким, почти учтивым кивком согласился Аластор. — Я не сомневаюсь, что в моём кругу общения найдутся люди, обладающие таким талантом. — Он сделал крошечную, но убийственную паузу. — Только, видите ли, вас среди них нет. И быть не должно. Я, знаете ли, крайне щепетилен в подборе своего окружения. Его слова, произнесённые с ледяной вежливостью, прозвучали как приговор. Киллджой затряслась, её пальцы сжались в бессильных кулаках. — У всех есть секреты, Синнер, — прошипела она, бросая на него взгляд, полный обещания мести. — И не беспокойся — твои я тоже смогу отыскать. Рано или поздно. С этими словами она с силой рванула свою потрёпанную сумку с пола и, не сказав больше ни слова, бросилась к выходу. Дверь радиостанции с громким хлопком захлопнулась за её спиной, окончательно отсекая царившую в коридоре напряжённость. Аластор проводил её взглядом, оставаясь неподвижным, как статуя. И как только щелчок замка возвестил о её окончательном уходе, в коридоре разразилась буря. Сдавленное напряжение выплеснулось наружу громким, нервным смехом. Кто-то даже начал аплодировать, срывая накопившееся раздражение. Джоуи, всё ещё ухмыляясь, подошёл к Аластору, покачивая головой. — Эта гарпия, пока ты не вышел, успела пригрозить Тому, что лишит его гениталий каблуком, если он не прекратит на неё орать, — сообщил звукорежиссёр, понизив голос. — Я тебя предупреждал, что она с каждым разом становится всё более бешеной. Так что, друг, поаккуратнее. Кажется, ты приобрёл себе очень настойчивую и абсолютно безбашенную поклонницу. Или, скорее, охотницу за сенсациями. Аластор равнодушно поправил галстук-бабочку, его взгляд был устремлен на захлопнувшуюся дверь. — Бешенство — удел слабых умов, не способных достичь желаемого интеллектом и талантом, — произнёс он с лёгким презрением. — Пусть тратит силы на пустые угрозы. Её удел — писать пасквили о светских раутах и выискивать мнимые скандалы в чужих спальнях. Моя же жизнь, к счастью, лишена столь низменных драм. Он повернулся к Джоуи, и его улыбка внезапно стала чуть более живой, в глазах вспыхнул знакомый огонёк язвительного веселья. — Хотя, должен признать, идея лишить Тренча чего бы то ни было звучит довольно заманчиво. Возможно, в её методах есть определённый… потенциал. Джои фыркнул, доставая пачку сигарет. — Только не говори ей этого. А то она и правду возьмёт тебя в соавторы. — Он сунул сигарету в уголок рта. — Серьёзно, Ал, будь начеку. Эта стерва не успокоится. Она как пиявка — впивается и не отстаёт, пока не получит своё или пока её не пришлёпнуть. — Не беспокойся, друг мой, — Аластор ленивым жестом смахнул невидимую пылинку с рукава. — Справиться с подобным насекомым — вопрос техники. Нужно просто лишить её питательной среды. А именно — любого намёка на сенсацию. Или, — его голос на мгновение стал тише и обрёл опасную мягкость, — найти более эффективный способ отвадить её от моего порога. Но до этого, надеюсь, не дойдёт. Он бросил взгляд на настенные часы. Время его встречи с Шарлоттой приближалось. Мысль о ней заставила все прочие раздражители, включая Киллджой, померкнуть. — А теперь, если позволишь, у меня намечается куда более приятное времяпрепровождение, чем обсуждение манер желтушной газетёнки, — с лёгким поклоном произнёс Аластор и направился к выходу, оставив за спиной возбуждённый гул коллег и тихое предостережение Джоуи. Выйдя через чёрный ход, Аластор бесшумно обогнул здание и вышел на главную улицу с видом полного безразличия. Его взгляд, холодный и методичный, скользнул по тротуару, выискивая среди редких прохожих знакомый силуэт с короткими светлыми волосами. Он нашёл её почти сразу, в нескольких метрах от главного входа, и его пальцы непроизвольно сжались. Тяжёлый, беззвучный вздох вырвался из его груди. Ну, конечно. Куда же без проблем. Шарлотта стояла, неестественно выпрямив спину, лицом к лицу с только что изгнанной им Киллджой. Её поза была напряжённой, а улыбка на лице — той самой, отполированной до блеска маской вежливости, которую надевают на светские рауты, чтобы скрыть раздражение. Одну руку она держала за спиной, и Аластор с первого взгляда понял, что она пытается спрятать от назойливой журналистки дымящуюся сигарету — их общую, тихую слабость. Чарли наверняка не очень хотела, чтобы хоть где-то мелькало ее лицо и сигарета — Эдем, как помнил Синнер, не был в курсе маленькой слабости дочери, что Аластору казалось забавным. В этот момент он с острой ясностью вспомнил то, что иногда забывал в их уединённых беседах в «Riddles»: Шарлотта Магне была публичной фигурой. Пусть в очень узком, привилегированном кругу знали её истинный статус — дочери криминального лорда Луизианы, — для всего остального мира она была просто богатой наследницей, дочерью успешного бизнесмена и владельца обширных хлопковых плантаций. И, конечно, акула жёлтой прессы в лице Кэтти Киллджой не могла упустить такой шанс. Вылетев из радиостанции, она тут же переключилась на новую, столь же лакомую цель. Аластор почувствовал мгновенный, животный порыв — шагнуть вперёд, встать между ними, своим телом заслонив Шарлотту, и одним ледяным взглядом заставить эту женщину исчезнуть. Но его разум, холодный и расчётливый, тут же наложил вето. Если он подойдёт сейчас, их увидят вместе. Аластор Синнер, загадочный радиоведущий, и Шарлотта Магне, наследница состояния. Для Киллджой это станет не просто намёком, а готовым заголовком: «РАДИО-ДЕМОН И ЗНАМЕНИТАЯ НАСЛЕДНИЦА: ТАЙНЫЙ РОМАН?». Он не мог дать ей и крошки. Сцепив челюсти до боли, он остался в тени арочного входа, его неподвижная фигура сливалась с каменной кладкой. Он стал немым свидетелем, вынужденным наблюдать, как Киллджой, с сияющими от восторга глазами, забрасывает Шарлотту вопросами, на которые та отвечала с вежливой, но всё более хрупкой улыбкой. Каждый мускул в его теле был напряжён, как струна, а внутри кипела холодная, беспомощная ярость. Он мог справиться с угрозами и ножами в тёмных переулках, но эта публичная, ядовитая пытка светским общением была для него куда более невыносимой. Всё, что он мог сейчас сделать, — это ждать. Ждать конца этого диалога и надеяться, что Шарлотте хватит такта и выдержки, чтобы не дать журналистке ничего, что та могла бы использовать. До слуха Аластора долетали лишь обрывки фраз, но и их было достаточно, чтобы оценить ситуацию. Голос Киллджой резал воздух навязчивой, фальшивой слащавостью, в то время как ответы Шарлотты были короткими, вежливыми и абсолютно ничего не значащими. Она, несомненно, с детства была обучена искусству общения с прессой — этому холодному балету, где каждое слово взвешено, а улыбка служит щитом. Это зрелище, хоть и раздражающее, приносило ему толику облегчения. — Позволь ещё один вопрос, сладкая, — визгливо протянула Киллджой, и Аластор мысленно поморщился от этого фамильярного обращения. — Я слышала, ты всё ещё встречаешься с тем очаровательным молодым человеком, мистером Фон Элдричем? Говорят, его ждёт блестящее будущее в бизнесе его отца. Аластор не смог сдержаться и с тихим презрением закатил глаза к свинцовому небу. Эта женщина не просто была неприятна — она была поразительно глупа, раз не видела ледяной стены, которую возводила перед собой Шарлотта. — Не думаю, что моя личная жизнь представляет настолько всеобщий интерес, чтобы я делилась ею с кем бы то ни было, мисс… — голос Шарлотты был ровным, но в нём явственно звучало окончательное «отстань». — Киллджой! — тут же вставила журналистка, словно это было имя королевы. — Но, пожалуйста, зови меня Кэтти. Я уверена, мы могли бы стать подружками, крошка! — Она сделала паузу, давая этой абсурдной идее повиснуть в воздухе. — И всё же… тот парниша явно неплох! Старая аристократическая фамилия, состояние… Может, всё же поделишься новостями? Или ты такая скрытная, потому что готовитесь к… большому вопросу? — Она подмигнула с преувеличенным намёком, пытаясь выудить хоть какую-нибудь сенсационную кроху. Аластор сжал кулаки в карманах пальто. Его терпение подходило к концу. Но ответ Шарлотты заставил его мысленно кивнуть с одобрением. — Прошу меня простить, мисс Киллджой, — произнесла она с убийственной вежливостью, — но я, к сожалению, совершенно не настроена на подобные интервью посреди улицы. Это крайне неуместно. — Она сделала лёгкую паузу, выдерживая характер. — Быть может, вы оставите мне визитную карточку или номер телефона, и мы как-нибудь договоримся о более структурированной личной встрече? В углу его рта дрогнула едва заметная улыбка. Неплохо выкрутилась, — подумал он. Шарлотта, конечно же, не собиралась ни о какой встрече договариваться. Этот манёвр был элегантным способом закончить разговор, не опускаясь до грубости и не давая повода для скандала. Она оттягивала время, надеясь, что журналистка просто уйдёт. И Аластор с затаённым дыханием ждал, сработает ли этот дипломатический ход или Киллджой окажется толстокожей настолько, что проигнорирует и это. Киллджой на мгновение опешила, её жадные глаза сузились. Она явно не ожидала такого изящного отпора. Но акула чутья не теряет. Её рука лихорадочно заковыляла в сумке, выуживая потрёпанную визитку. — Конечно, крошка, конечно! — затараторила она, суя карточку Шарлотте так, будто это золотой билет. — Звони в любое время! Днём, ночью! Я всегда на связи для такой восходящей звёздочки, как ты! Шарлотта приняла визитку кончиками пальцев с видом, будто брала образец чего-то потенциально заразного. — Благодарю вас. Теперь, если позволите, я спешу. — Конечно, милая, не смею задерживать! — Киллджой сделала шаг назад, но её взгляд прилип к Шарлотте с липкой, ненасытной любознательностью. — Удачи! И помни — мой телефон всегда на связи! Она наконец развернулась и зашаркала прочь, но Аластор заметил, как она на ходу достала блокнот, что-то яростно в него записывая. «Слишком много ума для своей же пользы… Надменная малютка Магне…» — ему почти физически слышались её визгливые мысли. Как только журналистка скрылась за углом, напряжение в плечах Шарлотты спало. Она с облегчением выдохнула, и её плечи слегка опустились. Затем она с отвращением взглянула на визитку в своей руке и, не колеблясь ни секунды, разорвала её пополам и бросила в ближайшую урну. Именно в этот момент Аластор решил, что пора. Его тень легла на тротуар перед ней. — Позвольте выразить своё восхищение, мисс Магне, — его бархатный голос прозвучал тихо, но чётко. — Виртуозно проведённая операция по деэскалации. Вы заслуживаете медали за дипломатию под прицелом жёлтой прессы. Шарлотта вздрогнула, резко обернувшись, но, увидев его, её лицо озарила настоящая, широкая улыбка, полностью затмившая прежнюю напряжённую маску. От такой искренней радости, вызванной его появлением, сердце Синнера забилось чуть чаще. — Аластор! — воскликнула она, и в её голосе слышалось неподдельное облегчение. — Я надеялась, что ты уже закончил. Эта женщина… она словно прожорливая муха. Не знаешь, откуда появится и как от неё избавиться. — О, я был свидетелем заключительной части этого… представления, — он кивнул в сторону удаляющейся Киллджой. — Ты справилась блестяще. Хотя, — его взгляд скользнул к урне, — я почти уверен, что мисс Киллджой уже сочиняет заголовок о «надменной наследнице, пренебрежительно разорвавшей визитку простой труженицы пера». Шарлотта фыркнула, поднося наконец к губам свою спрятанную сигарету. — Пусть сочиняет. У отца есть адвокаты, которые скармливают таким, как она, их собственные рукописи на завтрак. — Она сделала затяжку и выдохнула дым с видом человека, сбросившего тяжёлую ношу. — Но, честно говоря, я предпочла бы провести этот вечер, не думая о ней. Ты готов убраться отсюда? Аластор коротко и мягко рассмеялся — тихий, почти неслышный звук, который, однако, заставил уголки его глаз чуть заметно сморщиться. В этом смехе не было привычной язвительности или насмешки, лишь тёплое, почти невесомое облегчение. — Безусловно, дорогая, — произнёс он, и его голос приобрёл ту самую бархатную, интимную глубину, которую он использовал, только когда они были наедине. Он изящным, почти церемонным жестом согнул руку в локте, предлагая ей опору. — Позволь? Шарлотта ответила ему сияющей, совершенно естественной улыбкой, в которой не осталось и следа от недавнего напряжения. Она на ходу затушила сигарету о подошву туфли и бросила окурок в ту же урну, что приняла на растерзание визитку Киллджой. Затем её пальцы — лёгкие, уверенные и тёплые — обхватили его локоть, мягко легли на ткань его пальто. И в тот же миг случилось нечто странное и почти магическое. Всё накопившееся за день раздражение от столкновения с Киллджой, тупая, ноющая боль от свежего шва на боку, свинцовая усталость от бессонной ночи — всё это разом отступило, растворилось, ушло на самый дальний, едва различимый план. Оно не исчезло полностью, нет. Оно просто перестало иметь значение. Её прикосновение, это простое соединение руки и локтя, стало тем самым чудесным лекарством, которое его холодный, аналитический ум не мог ни классифицировать, ни объяснить, но был вынужден безоговорочно принять. Оно было подобно тихому, умиротворяющему эху, заглушающему назойливый шум мира и его собственного тела. Воздух, только что наполненный визгом и гневом, теперь казался чище и свежее. Даже серый, промозглый вечер вдруг приобрёл некую сомнительную, но всё же прелесть. — Куда направимся? — спросил он, начиная неспешный шаг и чувствуя, как она легко идёт рядом, её шаг в унисон с его собственным. Его голос был спокоен, а в глазах, скрытых за стёклами очков, плясали тёплые искорки, которые могли принадлежать только ей. Всё остальное подождёт. — Как и планировали? — предложила Шарлотта, её голос прозвучал легко и непринуждённо, теперь, когда они оставили назойливую журналистку позади. — У меня осталось отличное вино дома — Хаск передал пару дней назад в качестве благодарности за то, что я сделала часть его отчётов. — Она хитро, почти по-кошачьи, взглянула на Аластора из-под ресниц, и в её карих глазах заплясали озорные искорки. — А для твоего… более утончённого вкуса, я припрятала кое-что покрепче. Тот самый виски, что ты так ценишь. Аластор почувствовал, как его улыбка непроизвольно и искренне становится шире. Этот простой, казалось бы, жест — она не просто помнила его предпочтения, а заранее позаботилась о том, чтобы ему было комфортно в её доме, — вызвал в нём волну странного, тёплого удовлетворения. Это было куда приятнее, чем любая подобострастная лесть или дорогой подарок. — Ты читаешь мои мысли, дорогая, — отозвался он, и его бархатный голос приобрёл ленивые, довольные обертоны. — После дня, полного… назойливого фонового шума, — он многозначительно кивнул в сторону, где скрылась Киллджой, — перспектива провести вечер в хорошей компании с достойным напитком кажется истинным бальзамом для души. И, должен признать, твоя предусмотрительность касательно виски делает этот бальзам ещё слаще. Он позволил себе на мгновение задержать взгляд на её лице, наслаждаясь тем, как вечерние тени мягко ложатся на её черты, подчёркивая хрупкость и в то же время скрытую в ней силу.

***

Оказавшись в доме Шарлотты, Аластор с нескрываемым интересом окинул взглядом гостиную. Девушка предложила ему подождать здесь, пока она принесёт бокалы, и он остался один в тишине, нарушаемой лишь тиканьем часов где-то в углу. Как и в прошлые его визиты, обстановка была на удивление простой, даже аскетичной. Никакой вычурной мебели, позолоты или кричащих предметов роскоши. Лишь несколько элегантных, но строгих диванов, книжные полки, до краёв забитые томами в переплётах, и пару абстрактных картин на стенах. Лишь по безупречному качеству материалов и безукоризненному вкусу, чувствовавшемуся в каждой детали, можно было угадать состоятельность хозяйки. Его внимание привлёк небольшой, но уютный камин у стены. На его массивной полке стояло несколько фоторамок, и Аластор, движимый внезапным любопытством, медленно подошёл к ним. Его взгляд скользнул по снимкам, выхватывая знакомые и незнакомые лица. Вот Шарлотта, заметно моложе, смеётся в окружении двух людей. Слева — Вагата Анхель, её лучшая подруга. Аластор помнил их встречу в кафе: её злобный, настороженный взгляд, полный недоверия к его манерам. Взаимная антипатия между ними была почти осязаемой, и сейчас, глядя на её беззаботную улыбку на фото, он чувствовал лёгкое, холодное раздражение. Справа — Энджел Даст, эксцентричный друг Шарлотты. Аластор пересекался с ним лишь раз, и той мимолётной встречи хватило, чтобы его напыщенная, театральная манера речи и склонность к драматизму показались радиоведущему вульгарными и утомительными. На другой фотографии Шарлотта была запечатлена с двумя мужчинами. Один из них — Люцифер Магне, Эдем. Аластор видел его лишь однажды, в тот самый вечер, когда познакомился с Шарлоттой в баре «Riddles». Люцифер произвёл впечатление человека, чья тихая властность была опаснее любой крикливости. Рядом с ним стоял незнакомец, чьи черты — светлые волосы, острые скулы, определённый разрез глаз — неоспоримо выдавали родство и с Люцифером, и с самой Шарлоттой. «Брат? Дядя?» — мелькнула у Аластора догадка. Но две другие фотографии приковали его внимание сильнее всего. Одна, занимавшая почётное место в центре каминной полки, была старше других. На ней был запечатлен Люцифер Магне — на вид лет на двадцать моложе, его лицо ещё не было отмечено сеткой морщин и той глубинной усталостью, что Аластор заметил при их встрече. Рядом с ним стояла женщина. Высокая, статная блондинка с длинными, ниспадающими волнами волос и безупречными, почти скульптурными чертами лица. Её рост явно превышал рост самого Люцифера. Но самое пристальное внимание Аластора привлек не её царственный вид и не сходство с Шарлоттой, а её округлившийся живот, который она с нежностью обнимала рукой. Оба на снимке сияли безмятежными, счастливыми улыбками. Сомнений не оставалось — это была Лилит, мать Шарлотты, та самая, чья смерть, как он знал, наложила неизгладимый отпечаток на всю семью. Чуть поодаль, в рамке поменьше, хранилась ещё одна реликвия. На этом снимке вся семья была в сборе. Шарлотте было лет пятнадцать. Она сидела между родителями, и в её позе, в гордом изгибе шеи, угадывалась унаследованная от матери стать и грация. Но её лицо, обрамлённое тогда более длинными светлыми волосами, было живой, юной копией лица Люцифера — те же умные, чуть насмешливые глаза, тот же твёрдый подбородок. Она смотрела в объектив с милой, не очень широкой улыбкой, застыв в тот краткий миг безоблачного семейного счастья, которое, как Аластор знал, вскоре будет безвозвратно утрачено. Он стоял, всматриваясь в эти застывшие моменты прошлого, и чувствовал, как в нём шевелится что-то сложное и непривычное. Не просто любопытство, а некое глубинное понимание, отголосок тех ран и потерь, что сформировали женщину, в чьём доме он сейчас находился. Шарлотта бесшумно вернулась в гостиную, её шаги почти не было слышно на мягком ковре. В одной руке она несла изящный бокал для вина с тонкой ножкой, в другой — тяжёлый, гранёный стакан, идеально подходивший для виски. Она аккуратно расставила их на низком кофейном столике из тёмного дерева, где они замерли, сверкая в мягком свете лампы. Её взгляд сразу же нашёл Аластора. Он стоял у камина, его высокая, прямая фигура была обращена к фотографиям. Неподвижность его позы, сосредоточенность, с которой он вглядывался в застывшие образы прошлого, заставили её на мгновение замереть на пороге. На его лице не было привычной маски вежливой отстранённости или язвительной усмешки. Вместо этого, оно выражало тихую, глубокую заинтересованность. Увидев это, Шарлотта почувствовала, как по её губам расплывается тёплая, непроизвольная улыбка. В её сердце шевельнулась смесь нежности и лёгкой грусти. Он не просто смотрел на бездушные картинки — он изучал её историю, пытался понять те фундаменты, на которых была построена её жизнь. Она сделала несколько шагов вперёд, но не стала его окликать, не желая нарушать его размышления. Она наблюдала, как его взгляд скользит с одной рамки на другую, задерживаясь на снимке с её родителями, а затем на том, где они были все вместе. В тишине комнаты, нарушаемой лишь потрескиванием воображаемых поленьев в холодном камине, этот момент приобрёл особую, почти интимную значимость. Он вглядывался не просто в лица, а в её корни, в источник и её силы, и её ран. И то, что он делал это с таким неподдельным вниманием, без намёка на скуку или формальность, было для неё дороже любых слов. — Не очень люблю тот снимок, — тихо призналась она, нарушая тишину. Её голос прозвучал задумчиво, почти с лёгкой досадой, пока Аластор разглядывал фотографию, где вся семья была в сборе. Радиоведущий медленно перевёл на неё взгляд, оторвавшись от застывших улыбок пятнадцатилетней Шарлотты и её родителей. Его глаза, обычно скрытые игрой света на стёклах очков, теперь были открыты и вопрошающи. — От чего же? — спросил он, его бархатный голос был тише обычного, подстраиваясь под камерную атмосферу момента. — Выглядите вы все на удивление… идиллически. Шарлотта усмехнулась, но в этом звуке слышалась горечь, приправленная взрослым пониманием абсурдности прошлого. Она сделала несколько шагов вперёд, остановившись рядом с ним, и её взгляд тоже упал на злополучную фотографию. — У меня тогда был самый настоящий, хоть и короткий, бунт, — объяснила она, скрестив руки на груди. — Перед тем как сделать этот кадр, я устроила маме настоящую истерику. Категорически не хотела идти на очередную скучнейшую светскую встречу, наряжаться, улыбаться незнакомым людям… — Она вздохнула, словно и сейчас чувствуя отголоски того давнего раздражения. — Мы тогда сильно поругались. В итоге, конечно, я сдалась и пошла, но с таким видом, будто меня вели на плаху. Она указала кончиком пальца на своё лицо на фотографии. — Здесь, прямо перед выходом, папа сумел меня кое-как развеселить, вот улыбка и получилась… более-менее естественной. Но уже на самой встрече, — она покачала головой, — у меня было такое кислое и кривое лицо, что мама потом сказала, будто я одним своим видом отпугнула трёх потенциальных партнёров отца. Этот снимок с того вечера я сразу же прибрала куда подальше. Не выношу его. Напоминает мне о том, какой я была… ну, знаешь, типичным взбалмошным подростком. В её словах не было злобы, лишь лёгкое сожаление о давно минувшем конфликте, который сейчас казался таким незначительным, но тогда был целой драмой. И в этом простом признании Аластору открылась новая грань её прошлого — не идеализированная картинка счастливой семьи, а живая, сложная реальность со ссорами, непониманием и подростковым максимализмом. Шарлотта с загадочной улыбкой отошла от камина и направилась к высокому стеллажу, плотно заставленному книгами в потрёпанных и новеньких переплётах. Аластор наблюдал за ней с лёгким любопытством, ожидая, что она выберет что-то для чтения. Но вместо этого она присела на корточки перед одной из нижних полок, заставленной тяжёлыми фолиантами по истории и экономике. Она провела пальцами по корешкам, словно ища определённый том, а затем её рука замерла на одном из них. Вместо того чтобы потянуть книгу на себя, она осторожно надавила на торец полки. Раздался тихий, но отчётливый щелчок, и секция стеллажа, которую Аластор принял за монолитную, чуть подалась вперёд, оказавшись искусно замаскированной дверцей. Шарлотта приоткрыла её, и в образовавшейся нише Аластор увидел не книги, а несколько бутылок. Она ловко выудила оттуда две: одну — с янтарной жидкостью дорогого виски, которую она протянула ему, другую — с тёмно-рубиновым вином для себя. Поднимаясь, она встретила его взгляд и не смогла сдержать довольной усмешки, увидев на его лице редкое для него выражение — лёгкое, неподдельное удивление. Его брови почти незаметно поползли вверх, а привычная улыбка на мгновение дрогнула, сменившись искренним интересом. — У каждой уважающей себя женщины, — хихикнула она, подчёркивая свою маленькую победу, — должны быть свои секреты. Особенно когда дело касается хороших напитков и личного пространства. Аластор медленно покачал головой, и по его лицу разлилась тёплая, почти беззвучная волна смеха. Это был не его обычный, язвительный или театральный хохот, а мягкий, глухой звук, идущий откуда-то из глубины груди. — Ты, моя дорогая, — произнёс он, принимая из её рук бутылку и ощущая прохладу стекла, — поистине не перестаёшь меня удивлять. И, должен признаться, делаешь это с неизменным изяществом и остроумием. В его глазах, устремлённых на неё, читалось не только одобрение её находчивости, но и растущее восхищение этой сложной, многогранной личностью, которая постоянно открывала ему новые, неожиданные стороны. Этот скрытый тайник стал ещё одним кирпичиком в стене его интереса к ней — маленьким, но ярким доказательством того, что под маской наследницы Эдема скрывалась живая, остроумная и вполне земная женщина со своими маленькими тайнами. Чарли с лёгкостью подошла к радиоприёмнику из тёмного дерева, что стоял на одной из полок, гармонируя с книгами. Она повернула ручку, и тишину гостиной, наполненную лишь их голосами, мягко разрезали бархатные звуки саксофона и приглушённый перебор контрабаса. Негромкая джазовая мелодия разлилась по комнате, создавая интимную, уютную атмосферу, отсекая внешний мир с его проблемами и навязчивыми журналистками. Они переместились на низкий, глубокий диван, обтянутый мягкой тканью. Аластор опустился на него с привычной, казалось бы, небрежной грацией, но каждое его движение было выверено и осторожно. Он чувствовал, как при смене положения тела тупая боль в боку напоминала о себе настырным, жгучим уколом. Его лицо, однако, оставалось безупречно спокойным, а улыбка — неизменной. Он не моргнул глазом, не позволил ни единой мышце дрогнуть, чтобы не выдать и тени дискомфорта. Для него это было вопросом не просто вежливости, а контроля — над ситуацией, над своим телом, над тем впечатлением, которое он производил. Взяв бутылку виски, он налил золотистую жидкость в свой стакан. Его взгляд на мгновение задержался на этикетке, и в его глазах мелькнула тень лёгкой иронии, смешанной с удивлением. — Итак, — произнёс он, протягивая Шарлотте её бокал с вином и оставляя свой с виски себе, — я начинаю всё больше склоняться к мысли, что я чертовски предсказуем в своих предпочтениях. — Он слегка повертел стакан в руке, наблюдая, как играет в янтарной жидкости свет от лампы. — Та же марка, тот же выдержанный вкус… Кажется, мои пристрастия изучены и зафиксированы с точностью, достойной лучших умов криминалистики. В его голосе не было раздражения, скорее, своеобразное самоироничное восхищение. Факт того, что она не просто запомнила, а специально раздобыла именно тот виски, что он ценил, был очередным маленьким, но весомым доказательством её внимательности. Это задевало его гордыню — осознание, что его, такого закрытого и контролирующего, можно «вычислить» в таких мелочах. Но одновременно это вызывало и тёплое, странное чувство — быть понятым, быть угаданным без лишних слов. — Не вижу в этом ничего плохого, — парировала Шарлотта, принимая бокал. Её пальцы мягко обхватили ножку, а взгляд скользнул по его лицу, выискивая настоящую реакцию за маской безмятежности. — В мире, полном хаоса, немного предсказуемости только приветствуется. Особенно когда дело касается хорошего виски. Она сделала небольшой глоток вина, наслаждаясь его вкусом. — К тому же, — добавила она с лёгким, игривым прищуром, — это не предсказуемость. Это… постоянство. В тебе есть что-то неизменное, Ал. И в этом есть своё очарование. Большинство людей мечутся, как флюгеры на ветру, а ты… — она сделала паузу, подбирая слова, — ты как скала. Надёжный. Даже в своих маленьких слабостях. Аластор поднял бокал, позволив себе крошечную, почти незаметную улыбку, на сей раз куда более искреннюю, чем его привычная маска. — «Надёжный», — повторил он, и в его голосе прозвучала задумчивая нотка, будто он впервые примеривал это слово на себя. — Не самое очевидное определение, которое я слышал в свой адрес. Обычно предпочитают «загадочный» или «скрытный». — А мне нравится «надёжный», — настаивала Шарлотта, её губы тронула тёплая улыбка. — И знаешь что? Я не думаю, что ты настолько скрытен, насколько кажешься. Просто… ты тщательно отбираешь, что показывать миру. И тот факт, что ты позволяешь мне видеть эти маленькие, постоянные детали… — она слегка наклонила голову, — для меня это многое значит. Она произнесла это так просто и искренне, что Аластор почувствовал странное сжатие в груди. Он отпил глоток виски, позволив ему согреть его изнутри, и на мгновение закрыл глаза, наслаждаясь и вкусом, и её словами. — В таком случае, — произнёс он, открыв глаза и встречая её взгляд, в котором читалось принятие, которого он так редко искал и почти никогда не находил, — быть может, в моей «предсказуемости» есть своя прелесть. По крайней мере, для тебя. Шарлотта снова улыбнулась, но на сей раз её улыбка была немного смущённой, почти застенчивой. Она отвела взгляд в сторону, будто разглядывая узор на обоях, и кончики её пальцев слегка забегали по ножке бокала. — Говоря о непредсказуемости… — начала она, и её голос прозвучал чуть тише, с лёгкой, неуверенной ноткой, — у меня есть для тебя одно… предложение. — Она сделала паузу, словно набираясь смелости. — Ты, конечно, можешь абсолютно спокойно и без всяких объяснений отказаться, я прекрасно пойму… Аластор заинтересованно склонил голову набок, наблюдая за этой внезапной переменой в её поведении. Он видел, как она колеблется, как её обычно уверенная осанка выдаёт лёгкое напряжение. Это было ново. Она, всегда такая собранная и прямая, сейчас напоминала ему самого себя в те редкие моменты, когда он сталкивался с чем-то, что не мог до конца просчитать. — Ты вызываешь во мне самое жгучее любопытство, дорогая, — произнёс он, и его голос приобрёл мягкую, ободряющую окраску. — Любое предложение, исходящее от тебя, по определению не может быть скучным. Я весь во внимании. — Я уже говорила тебе, что через неделю отец устраивает приём, — наконец выдохнула Шарлотта, поднимая на него взгляд. — Официальный вечер в нашем доме в Слайделле. Будет много… разных людей. Включая Фон Элдричей. Она сделала паузу, наблюдая за его реакцией. Аластор не изменился в лице, но в его глазах вспыхнул тот самый хищный, заинтересованный блеск, который она начала узнавать. — Я тогда говорила, что у меня может появиться «союзник» и ты поддержал идею… И я подумала… — она слегка сжала пальцы на бокале, — может быть, ты составишь мне компанию? Мне будет… спокойнее, если ты будешь рядом. Внутри Аластора всё встрепенулось. Это был тот самый момент, которого он ждал и на который втайне надеялся. Мысль, которая казалась ему лишь дерзкой фантазией в разговоре с Хаском, теперь обретала плоть. Он видел лёгкую уязвимость в её глазах, ту самую, что она так тщательно скрывала от всех, кроме него. И в этом признании — «мне будет спокойнее» — было больше доверия, чем в любых громких словах. — Дорогая Чарли, — его голос прозвучал мягко, но с лёгкой, знакомой ей язвительной ноткой, — ты только что предложила мне провести вечер в обществе лицемерного высшего света, тщеславных аристократов и… определённой рептильной семьи, чьё присутствие мы оба, как мне кажется, не особо жаждем. Он сделал паузу, наслаждаясь её напряжённым ожиданием. — Естественно, я не могу отказаться от столь… захватывающей перспективы, — закончил он, и его улыбка стала той самой, острой и голодной, что предвещала бурю. — Было бы крайне невежливо с моей стороны оставить тебя одну на поле битвы, особенно когда противник уже известен. Считай, что я твой официальный союзник на этом празднике лицемерия. В его глазах читалось не просто согласие, а неподдельный, живой интерес. Он не просто делал ей одолжение. Он с нетерпением ждал этого вечера. Ждал возможности наблюдать за ней в новой среде, стоять рядом с ней, как равный, и, возможно, свести кое-какие старые счёты. Присутствие Фон Элдричей из возможной помехи превращалось в приятный бонус. Шарлотта просияла. Её улыбка вспыхнула, как солнце, разгоняя последние тени нерешительности. Она была настолько искренней и радостной, что, казалось, осветила всю комнату. Отставив бокал на столик с лёгким, звонким стуком, она чуть подвинулась к Аластору по мягкому дивану. Затем, не говоря ни слова, она коснулась его щеки ладонью и оставила на ней лёгкий, почти воздушный поцелуй — точное попадание в то же место, что и в прошлые разы, тот самый жест, что нарушил все его границы. Аластор, который, как ему казалось, уже должен был привыкнуть к её спонтанным проявлениям нежности, на миг опешил. Его дыхание на мгновение застряло, а сердце совершило тот самый, знакомый уже, резкий и болезненный скачок. Но на сей раз он пришёл в себя почти мгновенно. Тепло, рождённое её прикосновением, разлилось по его груди с новой, обжигающей силой, и он ощутил очередной, всё ещё непривычный, но до боли желанный прилив нежности. — Спасибо, Ал, — прошептала она, её губы коснулись его кожи, оставляя после себя лишь мимолётное, тёплое воспоминание. Она уже собиралась отстраниться, вернуться в свою зону комфорта, но Синнер не позволил ей этого сделать. Его свободная рука, двигаясь с кошачьей быстротой и точностью, мягко, но неотвратимо обхватила её за талию, чуть притянув к себе. Вторая рука, отложив стакан с виски на стол с тихим стуком, поднялась к её лицу. Его пальцы нежно подхватили её подбородок, заставляя её встретиться с ним взглядом. В его глазах, обычно скрытых за стёклами очков, теперь плясали искры знакомого, хищного веселья, смешанного с тёплой, глубокой нежностью. — Мы уже проходили это, дорогая, — напомнил он ей, его голос прозвучал бархатно, но с лёгкой, язвительной ноткой, которая заставляла её сердце биться чаще. — Одного «спасибо» и мимолётного поцелуя мне теперь мало. Ты сама установила эту… планку вознаграждения. И, должен признаться, мне начинает нравиться твой стиль поощрений. Он не отпускал её взгляд, и в его улыбке читалось не только напоминание о их прошлых «сделках», но и безмолвный вопрос, и приглашение. Он давал ей понять, что их странный, только зарождающийся танец вышел на новый виток, где простой благодарности уже было недостаточно. Он жаждал большего — большего контакта, большего доверия, большего проявления тех странных, новых чувств, которые только она могла в нём пробудить. И противиться Шарлотта не могла, да и не хотела. Его властный, но не грубый захват, его пристальный взгляд, полный обещания и вызова, парализовали в ней всякую волю к отступлению. Вместо сопротивления в её груди вспыхнул ответный огонь — яркий и безрассудный. — Тогда… — её голос прозвучал как шёпот, полный смирения и дерзкой решимости одновременно. Её руки, скользнув по ткани его пиджака, поднялись выше и легли на его плечи. Пальцы её с лёгким, почти исследующим давлением огладили напряжённые мускулы, ощущая под тонкой тканью рубашки твёрдую, живую плоть. — …можно? Аластор издал тихий, низкий смешок — звук, рождённый где-то глубоко в груди, полный торжества и предвкушения. Он кивнул, один чёткий, почти невесомый кивок, не отпуская её взгляда. Его улыбка стала уже, острее, превратившись в голодную, хищную черту. Шарлотта, повинуясь безмолвному разрешению, медленно, почти с благоговением, протянула руку к его лицу. Её пальцы с нежностью коснулись дужек его очков и аккуратно, без единого звука, сняли их, отложив в сторону на диван. И он предстал перед ней без привычного стеклянного барьера. Без очков его лицо выглядело немного непривычно — более открытым, более уязвимым, но от этого не менее, а, возможно, даже более поразительно притягательным. Острые скулы, твёрдая линия подбородка, и главное — его глаза. Карие, глубокие, без искажения стёкол, они смотрели на неё с такой интенсивностью, что у неё перехватило дыхание. В них не было ни тени насмешки или отстранённости — лишь тёмный, жаркий огонь, пожирающий её целиком. В полумраке гостиной, под мягкие, обволакивающие звуки джаза, Аластор Синнер в непосредственной близости был ещё более соблазнительным, чем обычно. Его хищная, расслабленная поза, рука, твёрдо и уверенно сжимающая её талию, пальцы, всё ещё мягко держащие её подбородок, и этот тёплый, почти обжигающий взгляд — Шарлотта чувствовала себя опьянённой и без вина. Голова кружилась, а по телу бежали мурашки. Она снова провела ладонью по его скуле, ощущая под своими пальцами его кожу, тёплую и гладкую. И затем, медленно, давая ему время отстраниться, если он захочет, она потянулась к нему. Их губы соприкоснулись. И в этот раз это был не мимолётный, исследующий поцелуй. Это было медленное, осознанное соединение. Губы Аластора ответили ей немедленно — нежно, но с той самой скрытой силой, что всегда чувствовалась в нём. И тогда из его груди вырвался звук — тихий, сдавленный, но беззастенчиво довольный выдох. Он прозвучал чуть громче, чем следовало бы для человека, который, по его же словам, терпеть не мог прикосновений. Чуть более возбуждённо, чем того требовал невинный поцелуй. В этом звуке было облегчение. Голод. Признание. Он даже не осознавал, как изголодался по этим ощущениям — по её прикосновениям, по её вкусу, по этой оглушительной тишине в его разуме, что наступала, когда их губы встречались. Вся боль, вся усталость, все тревоги последних дней растворились, сгорели в этом внезапно вспыхнувшем пламени. Его рука на её талии сжалась сильнее, прижимая её к себе, стирая последние миллиметры между ними, давая ему чуть полнее ощутить вишневый запах духов и табачного дыма. Другая рука отпустила её подбородок и вцепилась в спинку дивана, белые костяшки пальцев выдавали невероятное усилие сдерживаемой страсти. Он тонул в ней, и в этот миг это падение было единственным, чего он желал. Его тело, казалось, действовало вразрез с годами выстроенного контроля. Разум, всегда державший эмоции на жёстком поводке, теперь молчал, затопленный волной нахлынувших ощущений. Язык, обычно подчинявшийся лишь для отточенных речей и язвительных улыбок, сам, без всякой команды, настойчиво толкнулся в её полуоткрытые губы, требуя большего доступа. И Шарлотта не просто позволила. Она сдалась полностью. Её губы приоткрылись в безмолвном, покорном вздохе, приглашая его внутрь, поддаваясь его воле, его внезапному, жгучему желанию. И когда её ответный жест, мягкий и принимающий, встретил его натиск, Аластора прошибло новой, куда более мощной волной. Это был не просто ток — это был настоящий разряд, короткий, обжигающий, прошедший от точки их соединения и разлившийся по всему телу раскалённой лавой. По груди прокатился новый, горячий всплеск, заставивший сердце биться в бешеном, хаотичном ритме. Низ живота сжало от внезапного, тугого и до боли приятного возбуждения — чувства, столь острого и почти осязаемого, что он на мгновение забыл, как дышать. И в этот миг рациональность окончательно отступила. Осталось лишь одно — первобытное, всепоглощающее желание. Ему хотелось большего контакта, больше её вкуса, больше её дыхания, смешанного с его собственным. Он хотел растянуть этот момент до бесконечности, превратить его одновременно и в наслаждение, и в сладкую, изматывающую пытку. Его рука, сжимавшая её талию, снова потянула её ближе, почти приподнимая с дивана, стирая последние следы дистанции. Другой рукой он вцепился в её волосы у затылка, не причиняя боли, но фиксируя её, не позволяя отступить ни на миллиметр. Его поцелуй стал глубже, настойчивее, почти отчаянным. Это было уже не исследование, не вопрос, а утверждение, требование и дар одновременно. В этом взаимном поглощении, в этом хаосе ощущений он нашёл ту самую, желанную тишину — оглушительную, абсолютную и принадлежащую только им двоим. Его руки, до этого просто удерживавшие её, внезапно пришли в движение, полное решимости и силы. Он потянул её сильнее на себя, и это уже не было просьбой или намёком — это был мягкий, но неоспоримый диктат, вынуждающий сменить неудобную позу. Шарлотта, сама не осознавая, как это произошло, ощутила, как опора уходит из-под неё, и в следующее мгновение она уже сидела у него на коленях, её лёгкий вес прижимался к его бёдрам. Сам Аластор прекрасно отдавал отчёт в каждом своём действии. Каждый мускул, каждое движение были выверены и подчинены ясной, внезапно вспыхнувшей цели. Он на мгновение прервал поцелуй, чтобы откровенно, дерзко и игриво взглянуть на сидящую на нём Шарлотту. Его взгляд, тёмный и бездонный, скользнул по её раскрасневшемуся лицу, затуманенным глазам, полуоткрытым в коротком, прерывистом дыхании губам. В его улыбке читалось торжество, смешанное с голодным любопытством. И затем, не дав ей опомниться, он вновь притянул её ближе, возобновив поцелуй с новой, ещё более поглощающей силой. Его руки, скользнув с её талии, мягко, но настойчиво прошлись по её спине, сквозь тонкую ткань платья ощущая каждый изгиб, каждое напряжение мышц. Он целенаправленно задержался на её пояснице, уже зная по предыдущему опыту, какая реакция последует. И он не ошибся. Шарлотта слегка, почти неуловимо вздрогнула, и её тело на мгновение выгнулось в его руках, инстинктивно подставляясь под его прикосновение. Аластор довольно, глубоко усмехнулся прямо в поцелуй, звук его смеха был низким, вибрирующим и полным удовлетворения. Теперь, когда они были наедине, и ничто — ни посторонние взгляды, ни условности — не мешало им, он мог наконец позволить себе эту роскошь: изучать её реакции более углублённо, методично, как учёный, ставящий опыты над самым ценным и хрупким материалом. Тупая, навязчивая боль от раны, ещё недавно отравлявшая каждое его движение, напрочь забылась, перечёркнутая, перекрытая сладостной, тяжёлой волной нарастающего возбуждения. Оно пульсировало в висках, сжимало низ живота тугой, горячей пружиной, заставляло кровь гудеть в ушах. Голова начинала гореть, мысли и желания спутывались, превращаясь в хаотичный вихрь ощущений. Воздуха в лёгких становилось катастрофически мало, и каждый вдох был коротким, прерывистым и пахнущим только ею — её духами, её кожей, её возбуждением. Они вновь прервались, лоб к лбу, тяжело дыша. Рука Аластора, которая до этого оглаживала её спину между лопаток, медленно, почти церемонно поднялась выше, к её шее. Его пальцы, тёплые и уверенные, провели по чувствительной коже у её ключицы, с наслаждением отмечая, как та покрывается мелкими мурашками под его прикосновением. — Помнится, — его голос прозвучал хрипло, с лёгкой, издевательской протяжностью, — ты меня изрядно дразнила пару дней тому назад… — Он сделал паузу, давая ей вспомнить тот вечер в баре, её сладкие, невыносимые обещания «позже». — Кажется, твоё «позже» наступило как раз сейчас, Чарли. Аластор улыбнулся, широко и беззастенчиво, наблюдая, как под его пристальным взглядом и от его слов лицо Шарлотты заливается новым, ещё более густым румянцем. Он видел её смущение, её попытку сохранить остатки контроля, и это зрелище было для него слаще любого вина. Его «позже» наступило, и он намеревался воспользоваться им сполна. — Честно признаться, — продолжил он так же тихо, почти интимно, пока его пальцы на её шее нащупывали учащённый, отчётливый пульс, выбивавший ритм её возбуждения. Вторая его ладонь, лежавшая на её талии, медленно, почти гипнотически оглаживала изгиб, чувствуя, как её тело слегка прогибается под этим прикосновением. — …мне та дразнилка не понравилась ни капли… В его голосе не было упрёка. Скорее, это было признание, полное обещания возмездия и тёмного удовольствия от того, что сейчас он держал ситуацию под контролем. Он не просто говорил — он вёл расследование, изучая малейшие реакции её тела на свои слова и прикосновения. Руки Шарлотты, что всё это время покоились на его плечах, скорее как опора, чем как объятие, вдруг ожили. Её пальцы чуть сжали ткань его дорогой рубашки, образуя в ней мелкие складки. Это было не сопротивление, нет. Это был непроизвольный, инстинктивный жест — попытка ухватиться за что-то устойчивое в водовороте ощущений, что он в ней вызывал. Её взгляд, встретившийся с его, был затуманенным, полным смеси стыда, смущения и того самого, неподдельного желания, которое она пыталась скрыть за своей игрой в баре. Аластор почувствовал это сжатие, этот крошечный, но красноречивый жест, и его улыбка стала ещё более самодовольной. Он видел трещину в её броне, ту самую уязвимость, которую она так тщательно скрывала от всех. И он намеревался исследовать её дальше, до самого основания. — Но, — его губы приблизились к её уху, а горячее дыхание обожгло кожу, — должен признать… твоя наглость… чертовски эффективна. Последние слова он произнёс с таким тёмным, бархатным придыханием, что по спине Шарлотты пробежала очередная дрожь. Его ладонь на её талии разжалась и медленно, с непереносимым промедлением, скользнула вниз по её бедру, ощущая под тонкой тканью платья каждый мускул, каждое ответное содрогание. Он откинулся назад, чтобы вновь увидеть всё её лицо — пылающее, с полуоткрытыми губами и глазами, в которых плескалась настоящая буря. Его собственное дыхание также сбилось, и в глазах, обычно таких насмешливых и холодных, пылал огонь, способный испепелить всё на своём пути. — Так что, — Аластор заключил, и его голос приобрёл металлический, властный оттенок, не терпящий возражений, — за каждую секунду того вечера… за каждую твою улыбку и каждый намёк… ты заплатишь мне сейчас. С процентами, дорогая. И прежде чем она успела что-либо ответить, его губы вновь захватили её в плен, но на сей раз поцелуй был не просто страстным — он был требовательным, почти яростным, полным решимости выжать из этого момента всё до последней капли и напомнить ей, кто на самом деле держит ниточки в их опасной игре. От его напора, от низкой, властной интонации, в которой звучали его слова, от ощущения его больших, горячих рук, проходивших в собственнических, уверенных движениях по её талии и бёдрам, у Чарли по-настоящему потемнело в глазах. Мир сузился до ощущений: до жара его тела под ней, до грубой ткани его брюк под тонкой тканью её платья, до влажного пламени его поцелуя. Очередное столкновение губ было похоже на слияние. Их языки сплелись в горячем, безостановочном танце, где уже не было лидера и ведомого, а было лишь взаимное поглощение. Её рука, до этого сжимавшая его рубашку, поднялась выше и вплелась в его тёмные, вьющиеся волосы на затылке. Её пальцы, сначала неуверенно, а затем с растущей смелостью, мягко поглаживали и перебирали пряди, ощущая их шелковистую текстуру и скрытое под ними напряжение его затылочных мышц. Аластор чувствовал, как по его венам плывёт знакомое, чистейшее электричество адреналина — тот самый острый, обжигающий всплеск, что он испытывал в моменты наивысшего напряжения во время своих ночных «прогулок». Но сейчас к нему примешалось нечто иное, невыносимо приятное и куда более опасное — жгучее, тёмное желание, пульсирующее в самом низу живота и заставляющее сердце колотиться с бешеной силой. Это была та самая «тишина», которую он в ней находил, но теперь она была оглушительной, наполненной гулом крови и её прерывистым дыханием. Ему неожиданно стало тесно в рамках поцелуя. Ему нужно было больше. Больше её, больше её кожи, больше её звуков. Он поднял руку к её челюсти, и его пальцы, всё ещё хранящие память о хватке, что могла сломать кость, сейчас были поразительно нежны. Он мягко, но неумолимо отстранил её лицо от своих губ. Не говоря ни слова, лишь властным движением, он наклонил её голову, открывая взгляду и губам длинную, изящную линию её шеи. И затем, с видимым, почти животным удовольствием, он прижался губами к чувствительной коже у её ключицы. И тогда из груди Шарлотты вырвался первый, смешанный с прерывистым выдохом, тихий, сдавленный стон. Он был таким неразличимым, что мог бы показаться миражом, случайным обертоном в мелодии джаза, что тихо играл на радио. Но для Аластора он прозвучал громче любого крика. Это был звук его победы, звук её капитуляции, и он вожделел его больше, чем чего-либо ещё. Его губы растянулись в улыбке против её кожи, и он повторил движение, уже целенаправленно, жаждущий услышать этот звук снова, громче, откровеннее. Шарлотте казалось, что она вот-вот потеряет сознание. Воздух в лёгких застаивался, превращаясь в густую, тягучую субстанцию, которой невозможно было дышать. Её мир сузился до сенсорного хаоса: густой, опьяняющий коктейль из запаха крепкого кофе, горьковатого табака и пряного, дорогого одеколона, что витал вокруг него, смешивался с ощущением его влажных, безжалостно откровенных поцелуев на её шее. Каждое прикосновение его губ было подобно удару раскалённого железа по её нервным окончаниям, заставляя голову кружиться с такой силой, что она инстинктивно вцепилась в него, боясь потерять опору. Рассудок медленно, но верно таял, уступая место первобытному, животному отклику. Её руки, словно движимые собственной волей, скользнули с его затылка вниз, по напряжённым мышцам плеч, и упёрлись в его грудь. Пальцы её впились в ткань рубашки, бессознательно оглаживая твёрдый, рельефный мышечный корсет, скрытый под ней. Это было не просто прикосновение — это была попытка удержаться в реальности, найти хоть какую-то точку опоры в этом водовороте ощущений. Аластор, тем временем, продолжал наслаждаться своей маленькой, изощрённой пыткой. Его губы, жаркие и влажные, не спеша продвигались вверх по её шее, выискивая самые уязвимые места, отмечая, как её кожа покрывается мурашками и заливается румянцем под его прикосновениями. И вот, наконец, он ощутил её — лёгкую, отчётливую пульсацию вены на её фарфоровой коже. Ритмичный, живой стук, свидетельствующий о её возбуждении, её страхе, её полной капитуляции. И в этот миг что-то в нём щёлкнуло. Сознание на мгновение померкло и отступило полностью. Инстинкты, древние и неумолимые, взяли верх. Соблазн был слишком велик, слишком сладок и пьянящ. Это была не просто физическая близость; это была власть над самой её жизненной силой, над этим трепетным, пульсирующим источником, что бился прямо под его губами. Его зубы — те самые, что обычно обнажались лишь в статичной, леденящей улыбке — мягко, почти нежно, с оттенком опасной игры, сомкнулись на тонкой, нежной коже её шеи. Он прикусил. Лёгкое, но безошибочное давление, достаточное, чтобы она почувствовала его власть, чтобы зафиксировать эту пульсирующую точку, чтобы ощутить хрупкость жизни в своих руках. И в следующую секунду его слуха достиг новый звук. Не тихий, сдавленный стон, а более громкий, менее сдержанный, почти рыдающий выдох, вырвавшийся из самой глубины её груди. Шарлотта вздрогнула в его объятиях, всё её тело выгнулось непроизвольном движении, подставляя шею ещё больше, словно и приглашая, и протестуя одновременно. В его собственном сознании, на мгновение вернувшемся, пронеслась единственная, кристально ясная, почти кощунственная мысль, лишённая всякой театральности и прикрас: Боже. Это лучше, чем убийства. В этом осознании не было ни раскаяния, ни ужаса. Лишь холодная, шокирующая констатация факта. Та острая, всепоглощающая вспышка власти, что он испытывал, обрывая чужую жизнь, та темная, сладостная искра, что поднималась в нём в момент насилия, — всё это меркло перед тем, что он чувствовал сейчас. Это была та же власть, но облагороженная, умноженная на это странное, тёплое, пожирающее чувство, что она одна в нём вызывала. Это была не просто смерть, которую он дарил. Это была жизнь, которую он держал в своих руках, заставляя её трепетать, стонать, гореть — и всё это по своей воле. И это было самой сильной наркотической эйфорией, которую он когда-либо испытывал. Его руки, забывшие о всяких условностях, бесстыдно и жадно продолжали свой путь по её телу. Широкие ладони скользили по её бокам, ощущая под тонкой тканью платья каждый мягкий, женственный изгиб, каждое ребро, каждый вздрагивающий мускул. Он изучал её с методичной тщательностью хищника, запоминая карту её откликов. Затем он оторвался от её шеи, оставив на нежной коже незримое, но пылающее воспоминание о своём прикосновении. Его взгляд, тяжёлый и полностью сфокусированный, утонул в её глазах. Шарлотта смотрела на него, но её сознание явно уплывало куда-то далеко. Глаза были затуманены влажной дымкой желания, зрачки расширены до черноты, в них отражался лишь он — его тень, его улыбка, его власть. — Дорогая, — с тихим, бархатным смешком, полным откровенного издевательства, позвал он её. Его взгляд скользнул по её лицу, с наслаждением рассматривая тёмные, почти невидящие глаза и густой, разлившийся по белоснежным, почти фарфоровым щекам румянец. — Я даже не подозревал, что ты способна издавать такие… восхитительные звуки. Его слова, обёрнутые в сладкий яд, достигли её сознания сквозь туман. Она попыталась сфокусироваться, её губы дрогнули. — Ал… — выдавила она, и её голос прозвучал хрипло, с надрывом, будто это односложное, сокращённое имя стоило ей невероятных усилий. — пожалуйста… И это простое, доверительное сокращение, вырвавшееся из её пересохших губ в таком состоянии полной беспомощности, вызвало в Аласторе новую, сокрушительную волну удовольствия. Это было сильнее любой похвалы, сильнее любого признания. Это была капитуляция, отлитая в одном слоге. Его улыбка стала шире, почти оскалом, в глазах вспыхнули искры триумфа и ненасытной жажды. Она не закончила фразу, но её взгляд, её поза, это прерывистое дыхание — всё кричало о её потребности. — Пожалуйста… что, моя дорогая? — мягко, почти шепотом, подсказал он, наклоняясь ближе, его губы снова оказались в сантиметре от её. Его руки на её бёдрах слегка сжались, поощряя, требуя продолжения. — Скажи мне. Чего ты хочешь? Его самого, казалось, охватило то же опьяняющее безумие. Резкий, знакомый аромат кофе и табака, что всегда был его бронёй, теперь сплёл неразрывную связь со сладковато-терпким шлейфом её вишнёвых духов. Вкус дорогого виски на его языке давно переплелся со сладкими нотами вина с её губ, создавая новый, густой и пьянящий коктейль, который кружил голову сильнее любого алкоголя. От этого слияния, от этого полного стирания границ между ними, Аластора откровенно вело. Твердая почва уходила из-под ног, оставляя лишь головокружительную пустоту, наполненную её стоном, её теплом и её покорностью. — Ну же, Чарли, — вновь протянул он, и его голос приобрёл фальшиво-ласковые, подстрекающие нотки. Он прикоснулся кончиком носа к её щеке, вдыхая исходящее от неё тепло. — Я же не читаю мысли. Ты должна сказать это. Скажи мне, чего ты просишь. Его пальцы, лежавшие на её талии, начали медленно, едва заметно водить по кругу, лёгкое движение, которое было одновременно и утешением, и продолжением пытки. Он наслаждался этой властью — властью заставить её, обычно такую собранную и контролируемую, просить, умолять, признаться в своём желании вслух. Это было последнее, самое сладкое унижение, финальный акт её капитуляции, и он жаждал его больше, чем физического продолжения. Ему нужно было услышать это. — Поцелуй меня еще раз. — с видимым усилием проговорила Шарлотта. Победа, сладкая и полная, затопила его сознание, отозвавшись огненной волной в низу живота. Эти четыре слова, вырванные у неё, были дороже любого признания, любой мольбы о пощаде. Это была не просьба, а акт капитуляции, произнесённый её собственными губами. Он сводил её с ума. И в этом безумии была его абсолютная власть. Аластор медленно, с театральным промедлением, отклонился назад, чтобы в полной мере насладиться её состоянием. Его взгляд, горячий и тяжёлый, скользнул по её лицу, впитывая каждую деталь: полуприкрытые веки, губы, припухшие от его поцелуев, разрывчатое дыхание, выбивающееся из её груди. И этот контраст — её полная, трепетная уязвимость и его абсолютная, хищная собранность — был самым сильным афродизиаком. Как же он сейчас отличался от того Аластора, которого она знала — того, что был эталоном ледяной вежливости, язвительной отстранённости и непробиваемого самообладания. Тот Аластор никогда не позволил бы себе такого бесстыдного, физического голода. Тот Аластор не смотрел бы на женщину с таким неприкрытым, животным вожделением. И в то же время, как же он был похож на него. Та же безграничная наглость, что сквозила теперь не в словах, а в каждом прикосновении. Та же уверенность в своём праве брать то, что он хочет. Та же тёмная, хищная энергия, что всегда витала вокруг него, теперь вырвалась наружу, направленная не на уничтожение, а на обладание. Он был всё тем же Аластором Синнером — просто сейчас она видела его без масок, без щитов, в его самой хищной, самой опасной ипостаси. — Как же я могу отказать такой восхитительной просьбе? — прошептал он, и его голос был низким, густым, как смола, полным обещания и насмешки. Он не просто наклонился к ней — он навис над ней, заслонив собой свет, снова погрузив её в свой мир, в свои запахи, в своё пространство. И когда его губы вновь коснулись её, это был уже не просто поцелуй. Это была печать. Печать его власти, его одержимости, их странного, тёмного союза. Это был поцелуй, который не просил, а брал. Который не спрашивал, а утверждал. И в этой пожирающей, всепоглощающей близости не было места ничему, кроме них двоих и этого безумия, что они вместе породили. В брюках стало невыносимо тесно, и Аластор с трудом боролся с желанием продолжить, с этой пьянящей волной, что угрожала снести все его барьеры. Каждая клетка его тела, каждый нерв требовали большего — углубить этот поцелуй, сбросить с себя остатки одежды, ощутить её кожу под своими ладонями без всяких преград, почувствовать, как её тело сомкнётся вокруг него. Однако его останавливал один маленький, но очень важный и совершенно неуместный факт: тупая, ноющая боль в боку. До этого момента он почти не замечал её, заглушённую адреналином и её близостью. Но сейчас, когда первая яростная волна страсти немного схлынула, рана напомнила о себе настойчивым, жгучим уколом. Это было не просто физическое неудобство. Это было напоминание. Он бы с огромным, животным удовольствием продолжил их маленькую, опасную игру, доведя её до логического, взрывного финала. Но если бы он это сделал, если бы снял рубашку, если бы позволил ей прикоснуться к нему так же свободно, как это делал он, её пальцы неминуемо наткнулись бы на грубую ткань повязки, на аккуратные швы под ней. И тогда посыпались бы вопросы. В этом Синнер не сомневался ни секунды. Её ум, острый и проницательный, не оставил бы это без внимания. И пусть он уже не раз прокручивал в голове мысль о том, что Шарлотта рано или поздно узнает о его второй, ночной жизни, о том, что он — Каратель. Пусть где-то в глубине души, в самых тёмных уголках его сознания, даже теплилось странное, извращённое желание, чтобы она увидела его настоящего, без масок и прикрас, во всей его кровавой славе… Нет. Мысль пронеслась чётко и холодно, как лезвие. Пока рано. Эта мысль уколола его лёгким, но едким раздражением. Дьявол, он сам всё это затеял. Сам разжёг этот огонь, сам раздразнил и её, и себя до состояния, граничащего с безумием. И теперь он был вынужден отступить, подчиниться голосу холодного расчёта, в то время как всё его существо протестовало, требуя продолжения. Тянущее, тугое чувство возбуждения в ответ на эти размышления недовольно заныло, посылая протестующую волну по всему телу. Собрав всю свою волю, Аластор прервал поцелуй. Его губы оторвались от её с тихим, влажным звуком. Он откинулся назад, давая себе и ей глоток воздуха, и вновь взглянул в её глаза. Они были всё так же затуманены, полны немого вопроса и неутолённого желания. Смотреть на это и знать, что ему придётся это желание оборвать на самом интересном месте, было особой, изощрённой пыткой. Но пыткой, на которую он сам себя обрёк. — Думаю, — его голос прозвучал низко и хрипло, с лёгкой, предательской осиплостью, выдававшей напряжение, которое он так тщательно скрывал. Но на его губах играла всё та же широкая, довольная улыбка, за которой пряталось буйство противоречивых эмоций. — на сегодня твой долг уплачен сполна, дорогая. С одной стороны, в его груди разливалось острое торжество. Он отомстил. Блестяще, изощрённо, с присущим ему изяществом и наглостью. Он показал ей, что играть с ним, дразнить его — всё равно что играть с огнём, и теперь она сама обожглась о пламя, которое сама же и разожгла. Её растерянный, затуманенный взгляд, её сбитое дыхание и этот тихий, вырвавшийся стон были трофеями, которые он с наслаждением складывал в копилку своего эго. Но с другой стороны… С другой стороны, в нём поднималось нечто иное, более тёмное и настойчивое. Жажда. Неутолённая, обжигающая. Тот самый огонь, который он так ловко использовал для мести, теперь пылал и в нём самом, требуя новой топки. Его пальцы, всё ещё лежавшие на её талии, непроизвольно сжались, словно не желая отпускать. Вкус её губ, запах её кожи, звук её дыхания — всё это въелось в его сознание, оставив после себя не удовлетворение, а зияющую пустоту, которую можно было заполнить только повторением. Я хочу повторить это снова. Эта мысль пронеслась в его голове с пугающей, животной ясностью. Не как план, не как часть игры, а как простое, неоспоримое желание. Он хотел снова погрузиться в этот хаос, снова почувствовать, как её воля тает в его руках, снова услышать этот прерывистый стон. И на сей раз он не позволил бы ничему и никому себя остановить — ни старой ране, ни голосу разума, ни призрачным опасениям. Его улыбка, обращённая к ней, стала чуть уже, острее, в её уголках заплясали искры чего-то нового — не просто торжества, а тёмного, нетерпеливого предвкушения следующего раунда. — Но не беспокойся, — продолжил он, и его голос приобрёл сладкие, ядовитые обертоны, — я чрезвычайно щедрый кредитор. И наши… финансовые отношения, я уверен, ещё не исчерпаны. Шарлотта постепенно возвращалась в реальность, словно всплывая со дна тёплого, мутного океана. Сознание, уступившее место чистому ощущению, медленно, но верно восстанавливало контроль. И вместе с ним пришло осознание. Осознание того, как ловко, как мастерски её обвели вокруг пальца. Он не просто принял её «платёж» — он взял его с процентами, довёл её до состояния полной потери себя, а затем… остановился. По своей воле. — Боже… — смущённо, почти сердито пробурчала она, чувствуя, как жар стыда и досады заливает её щёки. Она поспешно, почти отталкиваясь, слезла с его колен, её движения были резкими, выдавленными, будто она пыталась физически отгородиться от только что пережитого унизительного блаженства. Аластор, наблюдая за этой внезапной метаморфозой — сменой томной, покорной нимфы на смущённую, надувшуюся девушку, — не смог сдержаться. Из его груди вырвался смех. Тёплый, искренний и на удивление громкий смех, который заполнил всю гостиную, легко и мощно перекрывая тихую мелодию джаза. Он смеялся от души, его плечи слегка тряслись, а в глазах, наконец-то по-настоящему ясных, светилось неподдельное веселье. Он был забавен, этот её внезапный, почти детский стыд. — Ал! — воскликнула Чарли, её голос прозвучал с фальшивым возмущением, но в нём слышалась и капля настоящей досады, увидев, как радиоведущий, обычно такой сдержанный, теперь искренне и громко потешается над ней. Она скрестила руки на груди, пытаясь восстановить хотя бы подобие достоинства, но пылающие щёки и не до конца улёгшееся дыхание выдавали её с головой. Её возглас лишь сильнее развеселил его. Аластор откинул голову назад, и смех его стал ещё громче. В этот момент он был поразительно, почти шокирующе жив. Не радиоведущий, не Каратель, не манипулятор — просто человек, которого что-то искренне развеселило. И этот контраст между его обычной персоной и этим внезапным проявлением эмоций был для Шарлотты одновременно и оскорбительным, и завораживающим. Когда смех наконец отступил, оставив после себя лёгкую, приятную дрожь в плечах, Аластор повернул голову к сидящей рядом Шарлотте. Она всё ещё была красной, как маков цвет, но уже не пыталась дуться или строить из себя обиженную. Вместо этого она смотрела на него с зачарованным, почти восхищенным выражением, словно только что увидела нечто невероятное. Он усмехнулся, и в этот раз его улыбка была мягкой, почти нежной. Не говоря ни слова, он аккуратно обхватил её за талию — твёрдо, но без прежней хищной властности, — и легко притянул к себе. Он оставил короткий, тёплый поцелуй на её пылающей щеке, в том самом месте, где ещё сохранилась память о его губах. — Извини, дорогая, — произнёс он, и в его голосе, хоть он и старался сохранить ровную интонацию, всё ещё слышалось подрагивание от недавнего смеха. Ирония заключалась в том, что в его словах не было ни капли настоящего сожаления. — Ты просто невероятно уморительна, когда так злишься. Просто не могу сдержаться. Он не отпустил её, а, наоборот, приобнял крепче, позволив ей прижаться к его боку. Его вторая рука потянулась к стакану с виски, он поднёс его к губам, сделал небольшой глоток и откинулся на спинку дивана, всем своим видом выражая полное, глубокое удовлетворение. Шарлотта вздохнула — долгий, сдавленный выдох, в котором растворились остатки напряжения и фальшивого гнева. И тогда по её губам тоже поползла улыбка — сначала неуверенная, а затем всё более широкая и искренняя. — Я, честно, в шоке, — призналась она, качая головой, будто сама не могла поверить в происшедшее. Она потянулась к своему бокалу, сделала глоток вина, поставила его обратно и затем взяла с кофейного столика свою изящную сумочку. Аластор с нескрываемым, тёплым весельем наблюдал за её движениями. А когда она вытащила оттуда изящный серебряный портсигар, его глаза блеснули. Прежде чем она успела открыть его, его рука мягко, но настойчиво легла поверх её пальцев. Он ловко подцепил крышку, вытащил одну тонкую сигарету для себя, а затем позволил ей взять свою. Они сидели в тишине, нарушаемой лишь тихим джазом, каждый со своей сигаретой. Воздух между ними, ещё недавно наэлектризованный страстью и смехом, теперь был наполнен спокойной, почти домашней умиротворённостью. И в этой тишине, в этом простом ритуале, было что-то новое и невероятно прочное — очередной, невысказанный уровень их странной, сложной и всё более глубокой связи.