Потерянный шанс

      Добравший до детской, Агата окинула комнату слегка обреченным взглядом. Сегодня она хоть немного развеялась и при этом помогла Николаю, но теперь она снова оказалась в четырех стенах. В комнате, в которой даже окно нельзя открыть. Кажется, тягу к приключениям у нее ничто не отнимет, даже собственный сын, которому в первые годы жизни она нужнее всех остальных. Агата совершенно не была готова к семейной жизни, для нее все это произошло настолько неожиданно, что даже за эти неполные полгода она так и не привыкла к своему новоприобретенному статусу. Зато Николай, казалось, был готов расстаться с холостяцкой жизнью уже давно, просто не хотел признаваться в этом даже самому себе. Он умел готовить, во время приступов перфекционизма мог убраться так, как даже слуги не смогли бы, он знал и ловко использовал все бытовые предметы, а так же вполне неплохо мог обойтись без помощи. А уж о том, как он разбирался со всей документацией и распределением материальных затрат на все, что было необходимо, можно даже не упоминать. Агата чувствовала себя здесь совершенно бесполезной и лишней. Зачем кому-то нужна жена, которая абсолютно не способна быть хорошей хозяйкой в доме?       Агата опустила взгляд на довольно чмокающего сына, и невольно улыбнулась, поймав на себе взгляд синих глаз. Во всяком случае, она пока способна быть матерью просто потому, что некоторых возможностей Николай физически лишен. Да и Доминик его явно слегка побаивался, потому что плакал он в его присутствии только в самом крайнем случае. А оказываясь у отца на руках, Доминик даже старался лишний раз не шевелиться. Николай иногда хмурился, но пока ни разу не высказывался по этому поводу. Агате иногда казалось, что ребенок просто чувствовал все то, что творилось в душе Николая и именно это его отталкивало: слишком много плохого пережил мужчина, и ничто не проходит бесследно.       С тихим щелчком открылась и закрылась дверь. Агата медленно перевела взгляд на замершего у двери мужа. Несколько секунд он так пристально смотрел на нее, что ей даже стало немного не по себе, хотя ей всегда так становилось, когда в карих глазах смешивались трогательно-мягкая нежность и животно-страстная похоть. Слишком безумно блестели в такие моменты его глаза, выдавая его истинную сущность. Но в следующий миг Николай перевел взгляд на окно и, прижавшись спиной к двери, встал.       — Ты ему нужен живой, настоящий, — тихо прошептала Агата, вновь опустив взгляд на уже наевшегося сына. — Остальные смогут обойтись без твоей помощи. Да, маленький? — улыбнулась она, поправляя свою рубашку. Ребенок издал какой-то радостный возглас и на его лице появилось что-то отдаленно напоминающее улыбку.       — Агата, я обязательно вернусь, — сказал Николай. Она всецело доверяла ему и его словам, но каждый раз сердце щемило так, что становилось трудно дышать.       Николай дождался, когда она уложит сына в кроватку. Внезапно он сильным, но осторожным движением притянул ее к себе, обнимая за плечи и тяжело выдыхая ей в ухо. Зажмурившись, Агата уткнулась носом в его плечо, обняв его за пояс. И уже как-то не важно, что он вполголоса обещает рассказать ей обо всем немного позже, не важно, что он снова умело уходить от любых расспросов, но при этом сам узнает все больше информации. От него все равно ничего нельзя долго скрывать, потому что у него странный талант знать больше, чем положено. Важно лишь то, что он не пытается ее оттолкнуть, а действительно чувствует себя виноватым. Это позволяет понять, что он все-таки человек и что слова могут возыметь на него хоть какой-то эффект.       — Я никому не позволю вам навредить! — шепотом пообещал он, гладя ее по спине. — Но для этого ты должна верить мне!       — Я тебе верю, Николай, — вздохнула Агата, сжимая пальцами его рубашку. — Даже помогаю, но ты продолжаешь запрещать мне. А я очень любознательный человек, ты же знаешь.       — На все твои вопросы я дам ответы, — как-то обреченно произнес Николай.       — Если нашему ребенку достанется мое любопытство и твоя способность все знать, то Равка точно не выстоит!

***

      К вечеру веселье начало угасать, Николай проведал сына с Агатой, успокоил девушку тем, что встреча Алины и Дарлинга прошла куда лучше, чем они ожидали. За исключением того, что сам Дарклинг сбежал у них из под носа.       Свечи погасили, и Николай отправился в свои апартаменты, чтобы просмотреть почту, полученную с дневным курьером. Больше всего на свете ему хотелось завалиться в кровать, посчитав прошедший день успешным, но его планы пока только начали осуществляться, и дел предстояло еще слишком много. В гостиной было слишком пусто и тихо. Он привык проводить это время с Агатой за обсуждением дневных событий или с сыном в детской. Демон сегодня почти вырвался на свободу. Николай чуть не потерял контроль и до сих пор не был уверен, чем это было вызвано и может ли повториться вновь. Ему удалось приструнить проклятую тварь, но, судя по ощущениям, придется всю ночь держать руку на поводке. Он почти боялся засыпать. Возможно, безопаснее будет этого не делать.       Николай хотел выпить вина, но голос Толи отвлек его.       — Тебе не стоит пить вино, — подметил Толя. — Твой организм еще не успел восстановиться.       — Тогда, полагаю, мне придется пить чай, словно какой-нибудь пожилой даме, — Николай поморщил нос.       — В чае нет ничего плохого, — возразил Толя. Его кружка с чаем уже давно остывала, ожидая своего часа.       — Я далек от того, чтобы вступать в споры с великаном размером с гору, — Николай налил себе чаю и принялся рассматривать бумаги, лежавшие на столе.       Откуда-то издалека донесся громкий звон колокола. Он звенел с такой мощностью, что уши закладывало.       — Что там? — спросил Толя, удивленно подняв брови.       — Сторожевые колокола в нижнем городе, — он не слышал их с той самой проклятой вечеринки в честь его дня рождения, когда была вырезана большая часть представителей рода Ланцовых. — Бери...       Николай вскочил на ноги, готовый бежать к детской, чтобы защитить свою семью, но вдруг он услышал отдаленный гул двигателей в небесах.       «Святые вседержители, этого не может быть…»       Затем последовал свист и громкий рев, напоминающий шум разъяренной толпы. Огромный взрыв пронесся где-то над головами. Бум. Первая бомба взорвалась. Комнату тряхнуло, Николай с Толей едва удержались на ногах. Последовал еще один взрыв, и еще. Николай рванул на себя дверь. Половина коридора обвалилась, погребя оставшуюся часть под горой обломков. В воздухе висела гипсовая пыль. Николаю оставалось лишь молиться, чтобы никто из слуг или стражников не попал в эту ловушку. А особенно Агата с Домиником.       Он пронесся по коридору, преследуемый по пятам с Толей, и схватил первого попавшегося стражника, молодого капитана по имени Ярик. Тот был покрыт пылью, и из раны, оставленной каким-то обломком, сочилась кровь, но ружье он держал на изготовку, и взгляд у него был ясный.       — Ваше величество, — крикнул он. — Нужно доставить вас в туннели.       — Собирай всех, кого найдешь, — серьезно воскликнул Николай. Его не волновала собственная безопасность, им двигало неведомая сила, которая хотела защитить людей. — Прочеши дворец и отправь их в подземелья.       — Но…       Новый взрыв пронесся над головой, заставляя прикрывать голову руками.       — Крыша может обрушится, — прикрикнул Николай. — Шевелись!       Сама земля сотрясалась. Казалось, мир разваливается на куски.       — Мобилизуй всех гришей в город, — велел Николай, пока они с Толей бежали к Малому дворцу. — Там понадобятся целители и шквальные, чтобы разгребать завалы. Подай сигнал Лазлайону, пусть поднимают в воздух наши флайеры.       — Куда ты собираешься? — спросил Толя.       Николай уже несся к озеру.       — Толя, найди Агату и моего сына, — попросил он, питая в душе надежду, что Агата смогла защититься сама и их сына.       Его сапоги простучали по доскам причала. Он запрыгнул в рубку «Сапсана». Не такой проворный, как «Ястреб», он тем не менее был вооружен более мощными орудиями. Он был быстрым и смертоносным. Складывалось ощущение, что он, словно зверь, ожил под руками пилота. Флайер набрал разгон по воде, а затем Николай окунулся в лунный свет, обшаривая взглядом небо. Демон внутри него визжал от нетерпения.       Фьерданские бомбардировщики были построены из тяжелой стали. Они располагали солидной огневой мощью, но были крайне неповоротливыми. У них не должно было получиться доставить свой жуткий груз так далеко; слишком уж они были тяжелы, слишком много горючего требовали. Игра на расстоянии. И Фьерда только что сделала ход, навсегда изменивший эту игру. Боеголовки Давида больше не могли существовать только в проекте. Николай не мог даже представить, что фьерданцы осмелятся бомбить гражданские цели. Он не был уверен, и у него сейчас не осталось времени на размышления. Далеко внизу он видел пожары, разгорающиеся в разных частях верхнего и нижнего города. Он не знал, насколько сильно пострадал Большой дворец, но два купола Малого обрушились и одно крыло было объято пламенем. По крайней мере, им не удалось попасть по общежитиям. В классах и мастерских в такой час никого не должно было быть. Он заметил дымящийся кратер на берегу озера, в нескольких футах от того места, где маленькие гриши тренировались и спали. Они целились в школу.       Николай вгляделся в ночь. Фьерда выкрасила свои флайеры в темно-серый, для маскировки. Их было почти невозможно разглядеть и трудно услышать за ревом «Сапсана». Поэтому он заглушил двигатель. Он позволил крыльям судна поймать ветер и прислушался. Вот. Слева от него, на тридцать градусов. Он подождал, пока облака разойдутся, и увидел движущуюся тень, чуть светлее окружающей ее ночи. Снова запустив двигатель, он отправил флайер в пике, открывая огонь.       Фьерданский бомбардировщик превратился в огненный шар. Грохот выстрелов резанул по ушам, и он круто забрал вправо, уходя от другого бомбардировщика. Нужно было как-то улучшить видимость. Облака обеспечивали прикрытие, но и мешали тоже. Пули отскакивали от фюзеляжа «Сапсана». Он не мог сказать, какой урон нанесен его судну. Вспомнилось, как он несся к земле в тот раз, когда его подбила ракета Давида. Теперь под рукой не будет шквальных, готовых спасти его. Нужно приземлиться и оценить ущерб. Нет. Он не станет садиться, пока люди внизу, его люди, все еще находящиеся под ударом. Облака были настолько плотными, что он не мог ничего разглядеть. А вот демон внутри него мог. Он сам был ночью. И хотел летать. Николай засомневался. Он никогда прежде не пробовал ничего подобного. И не знал, чем это все может закончиться. Что получится, если ослабить контроль? Сможет ли он потом восстановить его?       «Пока ты раздумываешь, твои люди гибнут».       «Ступай, — велел он демону внутри. — Время охоты».       Ощущения при освобождении монстра всегда были странными - словно в легких не осталось воздуха и он рвется вверх из глубины, пробивая головой гладь воды.       А затем Николай оказался в двух местах одновременно.       Он был собой, королем, пошедшим на недопустимый риск, корсаром, сделавшим необходимую ставку, пилотом, чьи руки сжимали штурвал «Сапсана», - и демоном, несущимся в ночи, творением тьмы, расправившим крылья.       Чутье монстра позволило уловить рев двигателя, запах топлива. Он заметил жертву, нырнул. И схватил... в мыслях его демона не нашлось подходящего слова. Он ощущал лишь радость от того, что сталь поддается под хищными когтями, слышал скрежет металла, чувствовал ужас человека, вырванного из рубки и разодранного жадными клыками. Кровь хлынула в рот демона - в его рот, - горячая и солоноватая, с привкусом железа.       И вот он снова поднялся в воздух, оттолкнувшись от пикирующего вниз бомбардировщика в поисках новой жертвы. Демон захватил контроль. Он ощутил присутствие еще одного бомбардировщика до того, как Николай его увидел. Был ли этот последним? Жаждущий разрушения демон пронесся сквозь ночь и врезался во вражеское судно, вцепившись когтями в стальную обшивку.       «Нет».       Николай велел ему отступить.       «Я хочу, чтобы они знали. Хочу, чтобы жили в страхе».       Демон взобрался на нос судна и пробил лапой стекло в рубке. Фьерданец за штурвалом закричал, и Николай заглянул ему прямо в глаза.       «Пусть поймут, с чем они сражаются. Пусть знают, что их ждет, когда они в следующий раз попробуют появиться в небе Равки».       Он видел, как его демон отражается в зрачках врага.       Я - монстр, и монстр - это я.       Демон распахнул усеянную клыками пасть, но в реве, вырвавшемся из его горла, звенела ярость Николая - на то, что сделали с его народом, с его домом. Фьерданец что-то пролепетал и завыл, а затем демон учуял в воздухе запах мочи.       «Лети дамой и расскажи всем, что ты видел, — думал Николай, пока демон рассекал крыльями ночь. — Заставь их поверить тебе. Скажи, что Равкой правит король демон и что возмездия грядет».       Николай потянул демона назад, и, к его удивлению, тот не стал сопротивляться. Тень скрылась внутри короля, но теперь все было по-другому. Он чувствовал удовлетворение демона; его жажда крови и насилия была утолена. Сердце демона билось в унисон с его собственным. Это пугало, но все же он тоже ощущал удовлетворение. Он собирался быть мудрым, добрым королем, но прямо сейчас не ощущал в себе ни мудрости, ни доброты, лишь ярость и боль от раны внутри, что горела, как и город под ним. Присутствие демона помогало с этим справиться.       Когда «Сапсан» снизился, Николай попытался сосчитать столбы дыма, поднимающиеся над Ос Альтой. Лишь с приходом дня можно будет оценить истинные размеры ущерба и подсчитать количество потерянных жизней. Он посадил судно на воду и позволил ему прибиться к берегу озера. Теперь, когда в ушах больше не стоял рев двигателя, стали слышны звуки ужаса и паники - звон сторожевых колоколов, крики людей, пытающихся тушить пожары и вытаскивающих друзей и родных из-под завалов. Им понадобится его помощь. Николай скинул камзол и бросился бежать. Он соберет шквальных, солнечных солдат. Они помогут с поисками выживших. Он знал, что его флайеры, должно быть, уже поднялись с площадок в Полизной и Золотом Болоте, чтобы патрулировать небо в поисках вражеских машин. Нужно будет издать указ о затемнении. Его уже применяли на верфях и базах, которые можно было считать военными объектами. Но теперь каждый город Равки погасит свои огни и будет жить в темноте.       Приближаясь к Малому дворцу, Николай увидел, что мастерские фабрикаторов и лаборатории корпориалов были полностью уничтожены, но подумал, что все исследования, которые они потеряли, можно будет извлечь из-под завалов или воссоздать заново. Затем заметил массивную фигуру Толи в толпе. Он собирался было окликнуть его, но разглядел слезы на его глазах и прижатую ко рту ладонь.       Шквальные пытались расчистить завал неподалеку.       И Женя была рядом с ними. Она стояла на коленях, прямо в своем золотом подвенечном наряде.       «Он пробормотал что-то про носовые конусы и испарился».       Ужас закрался в сердце Николая.       — Женя? — Он опустился на колени рядом с ней.       Она вцепилась в его рукав. На мгновение показалось, что она не узнает его. Ее рыжие волосы были густо покрыты пылью, а лицо залито слезами.       — Я не могу найти его, — сказала она потерянным голосом. — Я не могу найти Давида.

***

      — Николай, мне жаль… — как только Толя приблизился к ним, он сразу понял в чем дело.       Его ноги сами оторвались от земли, стремясь быстрее добраться до детской комнаты в Большом дворце. Разруха и хаос все это окружало дворец, прямо как в его сердце. Оно билось с неимоверной силой, готовое выпрыгнуть из груди, уши противно заложило, а ладони вспотели. Когда он через обломки крыши и стен добрался до детской, то кажется, он почувствовала как сердце собственноручно выпрыгнуло у него из груди, разрываясь по мелким частям, которые было больше не собрать.       Вся их спальня и детская были завалены обломками.       Он упал на колени, пока жгучие слезы скатывались по лицу. Он вновь и вновь терял то, что ему было дорого.       Он уже не слышал криков сзади, не чувствовал как его оттаскивали Толины руки, он продолжал бездушно раскапывать обломки, в попытке хоть что-нибудь найти. Но все безрезультатно.       Она растворилась в воздухе так же быстро, как и появилась в нём.       Также быстро и закончилась их история.       Нет, он просто не мог в это поверить. Он попросту не собиралась в это верить. Отрицание. Вот что наполняло его изнутри. Отрицание того, что судьба могла с ними сыграть такую злую шутку. Ведь только она умела шутить так изящно. Сталкивая лбами так безжалостно и разъединяя так хладнокровно.       Непринятие, тяга, страсть, любовь. Всего лишь четыре слова, которыми можно было описать их историю.       Николай любил ее, как только мог любить мужчина с большим сердцем, наполненным надеждой, верой и любовью. Сколько пафоса в этой фразе, но столько же в ней и правды.       Как защитить себя от этой боли? Если бы Николай только мог бы запереть все мысли на замок, он давно бы это сделал. Выстроил бы вокруг себя щит и спрятался ото всех чувств. Но очень много «бы» для одного человека. Зарыть голову в песок точно не получится, ведь он герой войны, хотя это такой абсурд. Но будут ли вспоминать об Агате в таком ключе? Будут ли помнить его сына? Возможно, Триумвират.

***

      Они стояли на берегу озера неподалеку от Малого дворца и смотрели, как горит тело Давида.       Инферны зажгли пламя. Шквальные защищали огонь от сырости. Когда придет время, прочники сделают кирпич из пепла, оставшегося от Давида. Таким был обряд - правильный способ попрощаться с мертвыми.       Когда было тело.       Когда хватало времени.       Многие из них остались на полях сражений, умерли в тюрьмах и лабораториях, далеко от тех людей, которые позаботились бы об их телах, произнесли слова любви и поминовения.       Николай смотрел, как языки пламени вздымаются к ночному небу, пляшут, словно зажжены не по печальному поводу, и отражаются бликами в воде. Обычные солдаты собрались на побережье, чтобы отдать дань уважения, вместе с гришами, дворцовыми стражами и нулевыми - специальным отрядом, объявивши, что не относятся ни к Первой армии, ни к гришам, которые работали вместе, бок о бок, в единстве, рожденном слиянием новых технологий и Малой науки, ради будущего, рождающегося из идей Николая и мастерства Давида.       Тело Агаты и Доминика не было найдено, но он питал надежду, что они живы, что они смогли выбраться из под завалов.       — Побудь со мной, — попросила Женя. — Постой рядом.       Они были на берегу, где все Гриши когда-то тренировались, рядом со школой, где они все сидели на уроках. Зоя держала Женю под руку. Николай стоял с другой стороны от Жени, обняв ее за плечи, словно они пытались таким способом уберечь ее от горя, раз уж им не удалось ее уберечь от потери. Но Николаю самому нужна была поддержка. Он должен был быть сильным правителем душой и телом, но сердцем он был слаб. В один миг потеряв все, что он обрел.       — Я не могу этого сделать, — прошептала Женя. Ее лицо опухло от слез. Прежде яркие локоны теперь безжизненными прядями спадали на спину.       — Тебе не нужно ничего делать, — заверила ее Зоя. — Просто будь здесь. Стой на месте.       — Даже это.       — Я держу тебя. Я не позволю тебе упасть.       — Николай, — сказала Зоя. — Я не думаю, что она сможет говорить.       Николай кивнул. Он был бы не прочь, чтобы кто-то за него подобрал и нашел слова. Но ему надо было что-то сказать. Он окинул взглядом толпу людей, стоящих в темноте, с освещенными пламенем лицами.       Все стояли у погребального костра, дожидаясь его слов, но ему будто заклеил рот, а тело заковали цепями. Рядом с телом Давида было еще два места. Для его жены и сына.       — Королева Агата… я любил ее. И буду любить всю свою жизнь. Она была очень сильной, нежной, отважной. Эта девушка была мечтой для меня. — его голос дрогнул. — Агата была не только красивой девушкой, но и отважным солдатом, который пойдёт на всё ради своей Родины. В душе она была настоящей равкианкой. В этот день мне тяжело сдержать слезы и высказать все, что лежит на душе. Не стало моей опоры, моего лучшего друга и любви всей моей жизни — Агаты Ланцовой. Все знали ее как очень упрямую девушку, которая всегда старалась помочь своим друзьям и поддержать их. В нашей семье именно моя жена была главной — она умела организовать быт, найти подход к каждому, выслушать и дать совет. Благодаря ей в нашем доме всегда царили гармония и любовь. — Ему сложней давались слова. — Пусть мой сын, Доминик Ланцов, οн прοжил малο, нο нам запοмниться каждый день, прοведённый рядοм. Наш сын дал нам надежду на светлое будущее, на что-то хорошее, что могло случиться с нами. Он был нашим огоньком в темном мире, освещая своим ярким светом. Доминик Ланцов был нашим всем.       Его щёки блестели от слёз. Короли не плачут. Но сейчас он не был королём. Он был парнем, который потерял любовь всей своей жизни и только родившееся дитя. Он потерял частичку себя…       Женя обнимала Зою и плакала. Даже Назяленская не прятала свои слёзы.       Толя коснулся плеча Николая.       — Давид Костюк. Мы с Давидом общались языком цифр, — набрав побольше воздуха в легкие, он тяжело выпустил его. — Наши самые серьезные беседы превращались в чертежи какого-нибудь нового изобретения. Не стану притворяться, что понимал его.       Народ ожидал услышать слова короля, намеревающегося сплотить свои войска, но голос Николая был хриплым и усталым. Сейчас он был просто человеком, горюющим о потере друга и своей семьи.       — Я был недостаточно умен, чтобы поспевать за полетом его гениальных мыслей, — продолжил Николай. — И все, что мне оставалось, это уважать его выдающийся ум и желание распорядиться правильно теми дарами, что достались ему при рождении. Я полагался на него в поисках ответов, которые не мог найти. И я знаю, что он отправился разгадывать эти загадки. — легкая улыбка скользнула по губам Николая.       Теперь все глаза были обращены на Женю. Она была женой Давида, его другом, его товарищем. Все ждали ее слов.       Женя выпрямилась, подняла подбородок выше.       — Я любила его, — заговорила она, и ее тело тряслось, словно его раздирали на части и тут же торопливо сшивали снова. — Я любила его, а он любил меня. Когда я была... когда никто не мог до меня достучаться... он заметил меня. Он... — Женя уткнулась лицом в Зоино плечо и всхлипнула. — Я любила его, и он любил меня.       Существовал ли на свете более ценный дар? Более невероятное открытие?       — Скажи им, Зоя, — всхлипнула Женя. — Я не могу.       — Давид не ставил себе цель научить меня силе молчания, однако научил. Женя не пыталась убедить меня быть добрее, просто день за днем показывала, чего можно добиться добротой. Давид не был... Он не был легким человеком. Не шутил, не улыбался напоказ, не пытался подстраиваться под собеседника. Ненавидел пустые разговоры и мог настолько погрузиться в работу, что забывал о еде и сне. Единственной, про кого он не забывал никогда, была Женя. Когда он смотрел на нее, становилось понятно, что он решил свое идеальное уравнение. — Она пожала плечами, не в силах облечь свои мысли в слова. — Королева Агата была другой. Совсем не похожей на Давида. Она была сильной, справедливой, готовая всегда встать на защиту слабых и своих близких. Она была упрямой, чем не раз добивалась того, чего хотела. Возможно, она была примером для многих. Она была примером силы и отваги. Давид оказался совсем другим солдатом. Его сила заключалась в уме и в умении молчать, в его готовности выслушать, в вере, что у каждой проблемы есть решение. Сегодня по всей Ос Альте похороны. Мы столкнулись с новой, ужасающей угрозой, с новым видом врагов и новым типом войны, но также, как мы скорбим сегодня вместе, мы вместе встретим эту угрозу. И в бою, так же, как и в скорби, мы встанет плечом к плечу. Мы пойдем вперед, как истинные солдаты, — и постараемся стать такими бойцами, как был Давид, как была Агата, — движимыми не жаждой мести, не яростью, но желанием узнать больше и стать лучше. Агата Ланцова, Доминик Ланцов, Давид Костюк, возвращается к основе творения в сердце мира. Они навсегда останутся с нами.       Большая часть солдат не знала традиционного ответа, но его знали гриши.       — Как возвращается они, вернемся и все мы.       В этих словах, в тихом слаженном ответе, было пусть небольшое, но утешение. Сможет ли она стать таким же солдатом, как Давид? Сможет ли Николай оправиться после потери? Зоя не знала.       Женя с Николаем стояли у погребального огня, навсегда прощаясь с дорогими людьми.       После прах Давида будет собран и станет частью белых стен, окружающих дворец.       — Кажется, нам не удалось украсть у судьбы шанс... — прошептал Николай.       Боль не проходит.       Никогда не пройдет.       Он потерял все. В один момент лишился жизни, которая у них только начиналась. Они только стали чувствовать себя счастливыми.       Только.       Начали.       Жить…

***

      Все собрались в гостиной, за столом, за которым когда-то сидели сначала опричники Дарклинга, а потом стражи Алины. Королевские покои уцелели, но завалы вокруг них не успели разобрать.       Толя укрыл плечи Жени шалью и устроил ее у огня, пока Зоя мерила комнату шагами, не зная, с чего начать. Надя и Леони принесли с собой стопку записей, скорее всего, касающихся разработки ракет. Адрик тоже был здесь. Зоя задумалась, не решил ли Николай отстранить ее и отдать ее пост младшему брату Нади. У него были для этого все основания.       — Простите за задержку, — произнес Николай, наконец появляясь в дверях. — Трудно справиться с потоком корреспонденции с тех пор, как... Что ж… — Он налил чашку чая и отнес Жене, поставив ее на блюдце в руках девушки. — Ты голодна?       Несмотря на то, что он сам скорбел, Николай не переставал заботиться о людях, которые его окружали.       Женя покачала головой.       Он подвинул кресло, чтобы сесть к ней поближе. Долгое время все молчали. Наконец король тяжело вздохнул.       — Я не знаю, с чего начать.       В последние дни по всей Ос Альте проходили похороны, ведь опасность миновала и появилась возможность отыскать тела, обгорелые, заваленные обломками.       Король присутствовал на всех, куда успевал, тихо появляясь в церквях, где священники читали молитвы над усопшими, помогая их семьям перебраться из опасных районов города. Зоя крайне редко видела его с тех пор, как вернулась в столицу, и была этому рада. Встретиться с ним означало встретиться со своим провалом. Вместо этого она пыталась помочь навести порядок в хаосе, возникшем после бомбежки, устанавливая новые правила затемнений для всей Равки, направляя дипломатические ноты протеста Фьерде, присоединяясь к командам гришей, которые расчищали завалы и проводили спасательные операции в нижнем городе, благодарно погружаясь в круговорот дел. Она не была готова к ужасающей тишине похорон или к тому моменту, когда придется оценивать весь нанесенный им ущерб. Никто не был к этому готов.       — Куда еще атаковали? — спросил Толя. Лучше говорить о войне, чем о потерянной любви.       — Полизная приняла основной удар, — ответил Николай. — Мы потеряли половину наших флайеров, большую часть дирижаблей. Наши запасы титания уничтожены.       Он сообщал все это равнодушным, уверенным тоном человека, передающего прогноз погоды. Но Зоя слишком хорошо его знала. Выражение его глаз было столь же понятным, сколь незнакомым: он выглядел раздавленным и сломленным.       — Все? — ужаснулась Надя. — Мы даже не начали изготовление корпусов ракет.       — Придется использовать другой металл.       Но даже 3оя понимала, что это означает. Ракеты будут слишком тяжелыми, и их нельзя будет запустить с безопасного расстояния, к тому же шквальным будет намного труднее точно навести их на цель.       — Ос Керво станет следующей целью Фьерды, — сказала Зоя, потому что кто-то должен был это сказать.       — Мы разослали предупреждения о затемнении по всем городам, — сказал Николай, глядя в сторону. После всего случившегося ему было невыносимо было навестить родителей Агаты, сообщая ужасные новости. Боль потери ребенка у родителей чувствовалась по-другому. Он сам ощутил это на своей шкуре. — Но я думаю, Фьерда не станет торопиться. Они напали на нас в надежде напугать запад и заставить его признать Вадика Демидова. Такую же стратегию выбрал Дарклинг во время гражданской войны.       — Он снова взял надо мной верх.       — Я согласился на то, чтобы его вывезли из дворца, — возразил Николай. Ему не хотелось улыбаться. Ему хотелось разгромить всё с помощью кулаков, чтобы вокруг осталась лишь пыль. Пыль, которая могла покрыть плотным одеялом его боль, злость и ненависть.       Он ненавидел этот мир без нее. Всё стало восприниматься слишком остро. Любой шум приводил в раздражение, любой разговор с друзьями вызывал негодование. Такое чувство, что никто не мог понять его.       Они все были сломлены этой войной.       И каждый справлялся со своим горем, как мог. Кто-то запивал свои переживания терпким алкоголем, кто-то находил утешение в своих друзьях, а кто-то скрывал свои эмоции под маской безразличия.       Непробиваемый, закрытый для других, словно ёжик, который мог уколоть своей острой иголкой.       Николай понимал, что так нельзя, но перебороть свои чувства было очень сложно.       — Дарклинг уже не в первый раз застает нас врасплох, но давайте не будем забывать, что ни один из его планов так и не сработал. Пока нет. Но на этот раз он может победить и продолжит побеждать. Возможно, им следовало найти способ, как заключить с ним союз, но, фьерданцы не решились бы продолжать войну, знай они, что Дарклинг вернулся.       Но как можно было ожидать от Жени, что она согласится работать бок о бок с тем, кто отдал ее в руки насильника? И как смогла бы Зоя сидеть на военном совете вместе с тем, кто убил ее тетю?       — Что он станет делать? — спросила Леони. Она сидела рядом с Адриком.       На похоронах они тоже были вместе. Для гришей обычным делом было влюбиться в партнера, с которым работал под прикрытием, но эти романы редко продолжались, когда уходило ощущение опасности и агенты возвращались домой. Однако Адрик и Леони, похоже, стали исключением.       Николай откинулся на спинку кресла.       — У Дарклинга талант устраивать зрелища, сравнимый разве что с моим. Он захочет обставить свое возвращение с как можно более широкой оглаской.       — У моей сестры шпионы и информаторы практически в каждом более или менее крупном городе Равки, — заявил Толя. — Мы будем спрашивать о всех новоприбывших и незнакомцах.       — Нужно предупредить солдат на северной границе, чтобы держали ухо востро на случай появления Беззвездных, — предложил Николай. — Не хотелось, чтобы они перешли границу с Фьердой.       — Думаешь, он захочет объединиться с фьерданцами?       Чем больше фьерданцев поклонялись равкианским святым, тем больше становилось сочувствующих Равке и тем больше, гипотетически, слабели военные настроения. Но эта же вера могла помочь Дарклингу обосноваться там.       — Я знаю, что всех нас терзают ярость и горе. То, что сделали фьерданцы, непростительно, но...       — Но? — повторила Зоя.       Он встретился с ней взглядами.       — Наш следующий шаг определит не только то, какой будет эта война, но и то, какими будут все последующие.       Запустить ракету, не подвергая опасности жизни солдат и пилотов? У войны должна быть цена. В какой момент они превратимся в таких же монстров, как фьерданцы?