Глава 3. Ветер перемен

Недовольно звякнул половник по котелку. Прикрыв дверь за Лин Вэнем, Ши Уду посмотрел на брата, грозно мешающего овощной суп. За эти несколько лет в Луаньцзяне Цинсюань ещё больше вытянулся и возмужал, превратившись из юноши в молодого мужчину: даже плечи стали пошире, а ежедневный рыбацкий труд не позволил потерять форму, но только фигура младшего Ши всё ещё была пронизана утонченностью с невесомой паутиной изящества. Скрестив руки на груди, Ши Уду тяжело вздохнул: он точно знал — следил! — чтобы брат больше никогда не брал в руки средства макияжа и не наряжался в женские платья, танцуя на потеху публике, но смотря сейчас на его спину, Уду никак не мог отделаться от мысли, что Цинсюань по-прежнему может легко сойти за прелестную девицу, поражающую своими плавными движениями. Но прямо сейчас плечи Цинсюань были немного вздернуты вверх, спина невероятно пряма — от него веяло напряжение. — Говори, — бросил Уду, подходя к брату. — Тут нечего говорить. В котелке булькали кусочки разноцветных овощей. Арамот шёл восхитительный: в животе Уду мгновенно заурчало. — А если всё же? Ловко выхватив половник из рук брата, Ши Уду зачерпнул немного бульона с овощами, подул и отхлебнул. Кипяток обжог язык, заставляя морщится, но и согрел, распространяя по телу приятное тепло и усмиряя голодное ворчание. — Ну! — Цинсюань выхватил половиник у брата. — Немного осталось, жди! Ши Уду не стал сопротивляться, но одарил тяжёлым проницательным взглядом Цинсюаня. — Говори, — приказал он. Нахмурившись, Цинсюань отвёл взгляд и вновь стал помешивать суп: крутил половником долго да молчал, пока Уду взгляда не сводил, а потом пораженно вздохнул. — Не нравятся мне твои друзья, гэ. Уду вскинул брови. — И чем же они тебе не угодили? — Пэй Мин — тот ещё пройдоха и врун. Мало того, что бегает по зелёным теремам, а от того чувства его непостоянны, как весенний ветер, так ещё и вязнет во лжи! Ты слышал, какую чушь он несёт? Он поучаствовал во всех войнах прошлого, был генералом во всех значимых и блестящих победах — но ведь такого не может быть! Всем тем войнам, будь то Битва у Красной скалы, захваты народов, окончание Десятилетней войны в Долине Чёрной реки или победа в войне Алого Дракона — им всем более сотни лет! Не мог Пэй Мин в них участвовать, и ты это знаешь: а значит, он врёт и ни капли этого не стесняется. — Я знаю, — голос у Уду был миролюбивым. — Мы с Лин Вэнем пытались вывести его на чистую воду, но он упирается. — Ещё лучше! Упрямый самодовольный напыщенный осёл! Ши Уду очень хотелось хохотнуть, но он удержал на лице холодное серьёзное выражение. — Гэ, разве ты не понимаешь, что если он врёт всем вокруг, то и тебе тоже может врать? Если его чувства к девицам переменчивы, как солнце по весне, что то греет, то морозит, то и его преданность друзьям тоже ни фэня не стоит! — А-Цин, — Ши Уду поймал брата за руку с половником и принялся помогать ему мешать, ведь Цинсюань, обуреваемый эмоциями, совсем об этом позабыл. — А чем тебе Лин Вэнь не угодил? Магистратом недавно стал, уважаемый человек. — Уважаемый человек, проводящий бессонные ночи в Ямэне. Прекрасно! Гэ, ты тоже склонен к таким видам переусерствования, а потому такой человек, как Лин Вэнь, не знающий меры, будет дурно на тебя влиять! На этот раз выдержки не хватило, Ши Уду прыснул со смеха. Даже отвернуться ему пришлось, чтобы избежать осуждающего взгляда брата. — Гэ, я серьёзно! Тебе надо держаться от этих людей подальше! Мне они совсем не нравятся. И я не первый раз тебе об этом говорю. — А-Цин, ты даже от них этого не скрываешь. И суп готов. Забрав у Цинсюаня половник, Ши Уду принялся разливать овощи с бульоном по трём чашам. — А теперь послушай меня, А-Цин. Лин Вэнь — старательный чиновник, и ничего, кроме уважения, у меня не вызывает, хотя я вижу, что отдыхать он не умеет. Пэй Мин — тот ещё потаскун, да ещё и врунишка, но он такой не со зла, а по натуре: натура у него добрая и веселая, беззлобная. Поэтому, я считаю, моё общение с ними более чем приемлемое. Тем более, — Ши Уду оставил половник в котелке и поднял взгляд на брата, — я не доверяю им: им неведомо, что на море я известен как Водный Самодур, а ты как Танцующий Ветер. И не я треплю всем вокруг, что Хэ Сюань — сирена. Ши Цинсюань недовольно надул щёки. — Они мне всё равно не нравятся, гэ! — А мне не нравится Хэ Сюань, — послышался невозмутимый ответ. — Тебе не нравится мой выбор, а мне — твой. — В этом у нас полная взаимность. — Так что, А-Цин, я молчу о твоей сирене, а ты молчишь о моих друзьях. Терпим? После тяжёлого вздоха раздался усталый ответ: — Терпим. Только… гэ, а ты видел А-Сюань? Она к себе поднялась? Ши Уду лишь пожал плечами, перенося вторую чашу на стол, а Цинсюань, бледный от испуга, бросился к двери, споткнулся и подвернул ногу. — Костыль! — напомнил Уду. Схватившись о костыль, который всегда стоял скромно прислоненным к стене у двери — юноша старательно избегал его, но любые быстрые движения пробуждали в его ноге хромату — Цинсюань выбежал наружу и, припадная на одну ногу и опираясь о костыль, бросился к морю, где у самой кромки стояла одинокая фигура женщины. Хэ Сюань.

***

Восьмью месяцами раннее Пальцы ног методично сжимались и разжимались. Мягкая нежная кожа, ещё не тронутая ни сухой пылью жизни, ни мятежными ветрами невзгод и трудностей могла приковать взор любого человека, особенно мужчины — особенно тогда, когда обладательница такой по-детски чистой кожи сидела на кровати совершенно нагая. Одеяло прикрывало бедра, но сколько бы Цинсюань не просил Хэ Сюань придерживать его на груди, она всякий раз забывалась и выпускала одеяло, роняя его и играясь пальцами ног. Глаза её, полные удивления, смотрели только на свои ноги, которыми она неловко дёргала в попытке ощутить то, что стало заменой её мощному хвосту, а рот был слегка приоткрыт. Пока Ши суетился вокруг Хэ Сюань, она расеянно сидела и двигала пальцами на ногах. Хэ Сюань не пыталась встать, не бросалась на пол, чтобы ползком вернуться в море, не билась в истерики, не радовалась от встречи с Цинсюанем. Она поражалась собственным ногам и позволяла делать с собой Цинсюаню всё, что ему хотелось: усаживать себя на кровать, протирать тело от морской влаги, укутывать — весьма тщетно — в одеяло, расчёсывать волосы и заплетать косы. Когда в очередной раз край одеяла выпал из рук Хэ Сюань, слишком увлеченной пальцами ног, раздался громкий хлопок веера. Им прикрыл своё лицо Ши Уду, скрывая от себя непотребный вид сирены. — А-Цин, угомони уже эту бесстыдницу! Бросившись с места, Цинсюань всучил в руки Хэ Сюань край одеяло, сжимая её непослушные пальцы, а потом упал у сундука и стал расшвыривать одежду по полу. — Гэ, она просто не понимает… не знает стыда! — Видно. Пока Хэ Сюань забавлялась с пальцами ног, а Цинсюань копался в вещах, Ши Уду слегка обмахивался веером, отводя взгляд от обнаженной груди сирены. Наконец, Цинсюань выхватил свой нижний халат и подбежал с ним к Хэ. — А-Сюань, пора одеваться! Посмотрев на одежду в руках Ши, Хэ Сюань нахмурилась и не пошевелилась. — Пора одеваться, — с улыбкой на лице повторил Цинсюань. Хэ Сюань покачала головой. — Пора-пора! Ши поймал Хэ за руку и вытянул её, пытаясь продеть в рукав халата, но Хэ Сюань выдернула руку, словно обожглась, и зашипела — на этот раз её шипение было совсем не угрожающим: тихим, да и острых клыков и когтей, которые легко могли вспороть любое живое существо, при ней больше не было. — Не упрямься, так надо, А-Сюань! Этого требуют приличия! Одеяло полетело под ноги в борьбе Хэ и Ши: Цинсюань пытался схватить Сюань за руки, просунуть их в рукава, накинуть одежду на плечи, затянуть пояс, а сирена всеми силами брыкалась и отбивалась, совсем не желая одеваться. Стоило лишь Цинсюань добиться небольшого успеха, как Хэ Сюань раздражённо дёргала плечами, словно всё тело её чесалось от одежды, и скидывала с себя её. В этой бесконечной возьне Цинсюань споткнулся об упавшее одеяло и с громким вскриком рухнул на Хэ Сюань, повалив её спиной на кровать. Раскинув руки в стороны, сирена шумно сопела, а Цинсюань рассеяно моргал, пока Ши Уду продолжал стоять в стороне. Он больше не прятал лицо за веером, а недовольно кривился и нетерпеливо постукивал кончиком веера по ладони. — А-Сюань, ты теперь человек, — не слезая с Хэ Сюань, сказал Ши. Он преданно всматривался в её янтарные глаза, надеясь достучаться до её рассудка. — У тебя ноги, так что… да, ты человек. И жить будешь среди людей. А значит, надо следовать людским правилам. А людские правила предписывают носить одежду. Искры понимания в глазах сирены Ши уловил, но готовность пойти на уступок — нет. Хэ Сюань надула щёки и фыркнула. — Не нравится одежда? Неудобно? Мешается? Непривычно? — затараторил Ши. — А-Сюань, не молчи! Скажи, что не так! Но сколько бы сирена не открывала рот в попытке объясниться, звуков не доносилось. Её чарующий голос исчез — сирена была нема. — Пожалуйста, А-Сюань, — взмолился Цинсюань. — Ради меня, надень халат! Ты ведь моего гэ смущаешь! — Не смущает, а злит. — А-Сюань, ты женщина, а женщине просто неприлично быть нагой при мужчинах! — А ещё неприлично лежать на нагой женщине, А-Цин. Забарахтавшись, Цинсюань поспешно подскочил. Никаких неприличных мыслей в его голове не было, но слова Уду невольно подстегнули его — теперь его взгляд упал на розовые соски Хэ Сюань. Раньше её грудь была лишь способом запастись питательными веществами, была гладкой и чешуйчатой, а теперь стала мягкой женской грудью, от вида которой у Ши сперло дыхание. — Оденься, пожалуйста, — прошептал Цинсюань, заставляя себя отвести взгляд. Покраснел он до кончиков ушей, и от Ши Уду это не скрылось. Он шумно фыркнул, а Хэ Сюань, уловив какие-то непонятные для неё изменения, дотянулась до халата и стала его крутить в попытке надеть. Цинсюань осторожно помог ей с ним справиться, а потом вернулся к волосам. Лишь когда луна зависла высоко в небе, Цинсюань смог накормить Хэ Сюань рисовой кашей и уложить спать в своей кровати. В прибрежной хижине братьев Ши было всего две спальни, и раз одну из них заняла сирена, то вторую братья разделили между собой. При тусклом свете масляной лампы Ши Уду задумчиво пробежался глазами по свитку, недавно принесённому очередным торговцем с мольбой поправить его дела, а Цинсюань, усевшись на краю кровати, устало проводил гребнем по волосам. — Ну и денёк выдался, — на выдохе сказал Цинсюань. Не услышав ответа, он ещё громче выдохнул и добавил с лёгким нажимом. — Да, гэ? — Да, да, А-Цин. Отложив гребень, Ши надул щёки и повернулся к брату. — Гэ, море вернуло Хэ Сюань, и теперь наши жизни сильно изменяться… мы оба ужасно устали и душой, и телом — и даже в такой момент ты продолжаешь читать эти глупые свитки? — Деньги сами себя не заработают, А-Цин. Цинсюань скрестил руки на груди, смотря на своего брата, который даже взгляда от строчек не поднял. В городке мало кому нравился Ши Уду — его уважали и боялись за умения, благодарили и почитали, но не любили. Если Ши Уду что-то делал, то только за плату, а потому слыл он жадным и даже продажным. Но Цинсюань знал, что брат вовсе не такой. Ши Уду был не жадным, а экономным — берег каждый фэнь, копил на дом получше и откладывал на случай, если придётся бежать. Ши Уду был не продажным, а деловым — он не водил дружбы с каждым встречным, но вёл дела почти с каждым жителем города. Ши Уду был амбициозным, поэтому ему нужны были деньги; Ши Уду был заботливым, поэтому ему нужны были деньги; Ши Уду был осторожным, и поэтому ему нужны были деньги. Деньги были нужны всегда и для всего — для хорошей еды, для улучшения жилища, для покупки одежды и украшений, чтобы порадовать Цинсюаня, для большей свободы. И Ши Уду денно и нощно зарабатывал их, иногда совсем забывая обо всём на свете, кроме своего брата. — Разве нам не нужно сейчас обсудить случившееся? Не сразу, но Ши Уду медленно свернул свиток и отложил в сторону, встречаясь взглядом с жалобными взором брата. — Ты прав. Нужно. Отражая позу Цинсюаня, Ши Уду тоже скрестил руки на груди. — Скажи, А-Цин, ты видишь в Хэ Сюань женщину? Цинсюань округлил глаза. — Гэ, что ты имеешь в виду? У неё есть ноги… и грудь… и прочие особенности женского тела, так что да, она явно женщина, а не мужчина. Покачав головой, Ши Уду тихо сказал: — Выражусь иначе: видишь ли ты в ней женщину? Женщину, не как особь нашего вида, а как спутницу жизни, как возлюбленную супругу, как мать будущих детей, как ту, с кем желаешь разделить ложе и провести остаток дней? Поджав губы, Цинсюань сглотнул. Он растерянно пялился на брата, но краска постепенно поднималась от шее всё выше, пока не залила всё лицо. Ши Уду хмыкнул. — Не отвечай, и так всё видно. В таком случае… — Гэ… — Не перебивай, А-Цин, это дурной тон. Так вот, А-Цин, раз Хэ Сюань для тебя женщина, то скажи, будь любезен, тебе приятно было бы, если бы на её обнаженное тело смотрел другой мужчина? Ши вздрогнул, взгляд его стал острым и настороженным. — Конечно, нет, гэ. Никакому мужчине не будет приятно, если на его женщину пялятся другие. Губы Уду растянулись в довольной улыбке. — Тогда ты согласишься со мной, что мне не следует излишне помогать тебе с заботой о Хэ Сюань. Пусть для меня она всего лишь рыба, которую я бы с удовольствием вышвырнул обратно в море… — Даже не думай! — …хотя ты, естественно, мне этого не позволишь, но для тебя она женщина, а я всё-таки мужчина. И едва ли мне стоит смотреть на твою женщину обнаженной, даже если для того, чтобы привести её в порядок. Ши Уду оборвался на миг, внимательно смотря на брата. Цинсюань сидел неподвижно, губы его были поджаты, а взгляд по-прежнем горел настороженностью. — Конечно, А-Цин, это не значит, что я отказываюсь от содействия. Я могу и одеть её, и накормить, и грамоте научить, но только при крайней нужде. Если не будет никакой серьёзной причины для моего вмешательства, то вмешиваться я не буду. Согласен? Цинсюань долго хмурился, а потом устало выдохнул и рухнул на кровать. — Знаешь, гэ, — обнимая подушку, протянул Цинсюань. — Ты мог бы прямо мне сказать, что вся забота о Хэ Сюань — на мне. А теперь туши лампу и ложись спать. Завтра дочитаешь свои глупые свитки! В ту ночь братья ещё не знали, что в последний раз спят вместе. Больше Цинсюаню не удавалось укачивать Хэ Сюань — каждую ночь она крепко хвасталась за его руку, вынуждая ложиться рядом, и жалась к нему, словно в попытке согреться. Когда же сирена начинала сладко сопеть, то Цинсюань, если ещё не спал, не находил в себе никаких сил выбираться из крепких объятиях Хэ Сюань. Вскоре братья пришли к молчаливому согласию, что покои Ши Уду — это покои Ши Уду, а покои Цинсюаня — это покои его и Хэ Сюань. Ночи юноши наполнились нежностью — он с удовольствием укачивал сирену и обнимал её, пока она засыпала у него на плече, а дни тонули в бесконечном водовороте дел. Цинсюань продолжал заниматься бытом, бегать на рынок, щебетать с местными жителями, готовить еду, стирать и убираться, паралельно заботясь о сирене. Каждое утро начиналось с недовольного шипения и попытки скинуть одежду с плеч и заканчивалось надутыми щеками после долгих уговоров. Завтрак неизменно проходил в объяснениях, как правильно держать палочку, и что за еда лежит на столе. Затем начинались уроки ходьбы: ноги у Хэ Сюань оказались крепкими — таким же крепкими, как и её хвост — но двигать ими сирена совершенно не умела. Не понимала, как можно перемещать их по очереди, как и не понимала, как перемещаться вертикально земле. Научить прыгать её на двух ногах оказалось намного проще, но и шаги вскоре были преодолены. Пошатываясь и хватаясь за руку Цинсюаня, Хэ Сюань медленно, но верно начинала ходить — и тогда Цинсюань сиял от счастья. После обеда наступалр время уроков грамоты: Хэ Сюань была древней сиреной, поэтому некоторые иероглифы могла прочесть, но написать — увы. Даже спустя нескольких недель ежедневных тренировок кисть в руках Хэ Сюань продолжала дрожать, как и палочки для еды, а почерк её был лишён изящества и благородства, больше походя на детскую мазню, чем на слова. Смотря на исписанные ею листы бумаги Ши Уду лишь качал головой да иногда бормотал что-то недовольное себе под нос, сокрушаясь о потраченной зазря бумаге, а Цинсюань восхищался каждым иероглифов, криво выведенным сиреной, ведь для неё это была уже большая победа. Постепенно братья привыкали к новой жизни с сиреной — она даже начала казаться им спокойной. В мир Хэ Сюань выводить было ещё рано, так что Уду за тот месяц, что сирена прожила у них, пришлось дважды прогонять друзей с порога, чтобы те не увидели новую жительницу их хижины и не стали задавать вопросы, ответы на которые братья ещё не придумали. Но даже в спокойном течение реки могут томится невидимые омуты. Утреннее солнце весело искрилось на прибрежных волнах, когда Ши Уду сидел у окна и читал новый свиток от торговца, а Цинсюань задумчиво тыкал палочками в баоцзы, пытаясь понять, готовы они или нет, и пора ли ему идти будить Хэ Сюань. Будить сирену не пришлось. Она ворвалась на дрожащих ногах на кухню и бросилась на Цинсюаня, повиснув у него на шее. Палочки полетели на пол, Ши крепко обхватил сирену, не позволяя ей упасть. — А-Сюань? А-Сюань?! Волосы у сирены были растрепаны, а тело её прикрывал лишь исподний халат, в котором Цинсюань заставлял спать сирену. Обычно в такие моменты, когда Хэ Сюань выглядела непотребно, Ши Уду отводил взгляд и прикрывался веером или же вовсе выходил из комнаты, но сейчас даже он не мог оторвать взгляда от сирены. Тело Хэ Сюань била мелкая дрожь, и если бы Цинсюань не держал сирену, то она бы давно рухнула на пол. Плечи резво подскакивали, грудь дрожала, из глаз текли слёзы, которые, соскальзывая с острого подбородка, пола касались мелкими жемчужинами. Под градом чарующего жемчуга Хэ Сюань жалась к груди Цинсюаня, отчаянно хвасталась за него и ничего не могла сказать: голоса у неё не было. — Что такое, А-Сюань? Что случилось? Скажи… покажи! Покажи, что случилось! Хэ Сюань продолжала молчаливо биться в истерике в руках Цинсюаня, пока сам Цинсюань тонул в панике. Ши Уду, отложив свиток, неторопливо подошёл к ним. Хэ Сюань всегда была сдержанной — целый месяц она хмурилась, иногда с любопытством, а иногда с недовольством следуя человеческим правилам, которым обучал её Цинсюань, но что бы ни происходило, она оставалась отстранённой. Несомненно, наземный мир был ей чужд, а потому пугал своей неизведанностью, но сирена держалась достойно. Даже когда ноги у неё подкашивались и она падала, Хэ Сюань не позволяла Цинсюаню носить себя на руках, хотя он всякий раз бросался, чтобы подхватить её. Она крепче сжимала его руку и пыталась подняться, а потом сделать новый шаг. Как и братья, она понимала, что теперь ей жить на земле, а потому умение ходить — это вопрос не прихоти, а выживания. Лишь перед сном она позволяла себе быть ранимой, цеплялась за Цинсюаня и не отпускала его от себя — Ши Уду предполагал, что сирене было страшно оставаться одной в пугающем мире, а потому она требовала присутствие единственного существа, которому могла довериться — Ши Цинсюаня. Но сейчас Хэ Сюань билась в конвульсиях, содрогаясь так, что даже Цинсюань сотрясался вместе с ней. Слезы её оборачивались россыпью жемчуга на полу, и Ши Уду не знал, опасно ли сирене плакать или нет. Но наверняка он знал одно: если сирена в таком надрывом состоянии, что даже слов Цинсюаня не слышит, то случилась большая беда. — А-Сюань, пожалуйста… — Покажи, что случилось! Живо! — рявкнул Уду. Крик Ши привел Хэ Сюань в чувство: запалканными глазами она посмотрела на Цинсюаня, шумно всхлипнула, сглотнула слёзы, а потом пальцем провела вдоль горла. Цинсюань мгновенно побледнел. — Что? Ты перерезала себе горло? Гэ, она перерезала себе горло! Это же… ты умираешь?! А-Сюань, что… но почему?! Вместе с братом побледнел и Ши Уду. Сирену он недолюбливал, но какие бы чувства он ни питал к ней, это не меняло чувств Цинсюаня, который боготворил её. Однажды Ши уже потерял Хэ Сюань и убивался по ней — Ши Уду не хотел, чтобы Цинсюань вновь проходил через это. Но вместо ответа Хэ Сюань зарыдала ещё отчаяннее и обвила шею Ши руками, словно в попытке вновь умереть в его объятиях. Град жемчуга забарабанил по деревянному полу хижины. — А-Сюань, А-Сюань… — Пусть покажет! Заставь её показать! — рыкнул Ши Уду. — Нельзя терять время! Действуй уже! Ши Уду дал лёгкий подзатыльник сложенным веером брату, а Цинсюань тут же схватил Хэ Сюань за плечи и принялся трясти, пока её взгляд не просветлел. — Покажи, почему ты умираешь! Несколько мгновений Хэ Сюань расеянно пялилась на Цинсюаня, а потом крепко схватилась за его плечо — другой рукой она распахнула полы халата. По её бёдрам текла кровь. Братья долго и молча пялились на подтёки крови, а Хэ Сюань, замерев, дрожала от сдерживаемых рыданий. — Это… — А-Цин, моя помощь… — Отвернись. Ши Уду послушно развернулся спиной к сирене и уставился в окно. Лишний раз на обнаженное тело женщины брата он смотреть не желал — тем более, когда смотреть приходилось на чрево; тем более, когда оказалась, что сирена действительно женщина. За спиной Уду послышалась возня — Цинсюань осторожно развязал пояс Хэ Сюань, чтобы увидеть больше. Он опустил на колени, чтобы найти причину кровотечения, а Хэ Сюань оперлась ладонями о его плечи. Но никаких ран не было. — Ты поранилась? — Ши поднял голову, смотря на лицо сирены. Хэ Сюань покачала головой. — И никто не нападал на тебя? И снова — отрицательный ответ. — И это не какая-то особенность сирен, обернувшихся людьми, которая приводит к смерти? Всхлипнув, Хэ Сюань кивнула. Нахмурившись, Цинсюань вновь опустил взгляд на бедра сирены. — Тогда… ты проснулась, увидела кровь и решила, что умираешь? Хэ Сюань быстро-быстро закивала головой. — А ещё ты почувствовала лёгкую боль… здесь и здесь? Цинсюань невесомо коснулся низа живота сирены слева и справа. Хэ Сюань вновь кивнула, но Ши этого не увидел. Ему уже всё было ясно. — Гэ, достань несколько хлопковых тряпок. И потом вскипяти воду — А-Сюань сейчас надо пить больше горячей воды. Молча Ши Уду покинул кухню, собираясь разодрать на лоскуты какой-нибудь старый халат, который ни он, ни его брат больше не носят. А Цинсюань медленно поднялся и обнял Хэ Сюань, поглаживая по спине. — Ты не умираешь. Всё хорошо. Это просто… особенность женского тела. Я всё расскажу тебе, но сперва успокойся, хорошо? В этот день завтрак превратился в поучительный рассказ о лунных днях и способах поддерживать чистоту.

***

Настоящее время Костыль глухо стучал по тропе, поддерживая своего владельца, мчавшегося к морю. Цинсюань прихрамывал на одну ногу — крушение джонки «Туман» не прошло для него бесследно. Он умер — почти умер, но сирена вытащила его с того света. Она вылечила его, избавила от жутких ожогов, но сломанную кость руки и ноги не успела исцелить: её собственные силы иссякли, и Хэ Сюань обернулась морской пеной. Ши Цинсюань никогда не клял её за это — сам тот факт, что он выжил в том огне, был для него благословением, а переломы уже давно не мешали жить. Почти не мешали. Спокойно прогуливаясь и не напрягаясь, Цинсюань вёл обычную жизнь, но всякий раз, когда случалась непогода, по руке и ноге бежала ломота или когда Ши приходилось переходить на быстрый шаг или таскать тяжести, боль усиливалась, рука дрожала и нога подкашивалась, а потому Цинсюань теперь предпочитал размеренно шагать по улицам, а не прыгать в танцах, о которых он продолжал грезить каждую ночь. Однако сейчас он бежал изо всех сил, опираясь на костыль, чтобы не упасть ничком, и никакая боль его не страшила — он страшился потерять ту, что стояла у кромки моря и чьи чёрные волосы мятежно трепал вечерний ветер. — А-Сюань! Пожалуйста! Не уходи! На крик Ши сирена обернулась, а земля под ногой Цинсюаня сменилась рыхлым песком — костыль утонул в нём, Цинсюань ахнул и упал лицом вниз. Засуетившись, он поспешно сел и принялся отплевываться от песка — как он может удержать Хэ Сюань с собой, если сам себя на ногах не держит? Его беспокойный вихрь мыслей оборвало нежное прикосновение к щеке. Присев рядом с Ши, Хэ Сюань гладила его и мягко улыбалась. Ши резво поймал ладонь Хэ, сжимая её. — Прошу, не оставляй меня больше. Корыстно. Ши Цинсюань ощущал себя последним подонком, который ломает жизнь прекрасной девушке по своей прихоти. Хэ Сюань уже сделала для него много, слишком много — она спасла его, пожертвовав собой, и вернулась из пены морской. Но она не была человеком и никогда бы им не стала, её домом всегда оставалось море: пусть Хэ Сюань теперь была неотличима от смертной девицы, но слёзы она роняла белым жемчугом, который Ши Уду без зазрения совести выдавал за свой улов и продавал на рынке. Хэ Сюань уже уверено ходила по суше, но всегда с тоской смотрела на море. Цинсюань понимал: для Хэ Сюань будет лучше вернуться в море и стать полноценной сиреной, а не мучиться на суше рядом с Ши, пребывая в состоянии неполноценного человека. Но отпустить сирену Цинсюань не мог: не мог отказать себе в любви — не мог представить свою жизнь без янтарных глаз и чёрных волос. Поэтому всякий раз, когда Хэ Сюань уходила к морю, Ши в панике срывался и слёзно молил сирену не покидать его. Легонько сжав в ответ руки Ши в своих ладонях, Хэ Сюань покачал головой. Она не уйдёт. Она остаётся. Как и всегда. — Прости, прости… — Цинсюань расеянно утер лицо от песка и капель слёз страха, что скопились в уголках его глаз, но так и не сорвались с ресниц. — Я желаю тебе добра. Но не хочу терять. Однако… если ты пожелаешь уйти, держать я не буду. Сирена сморщила нос и дёрнула плечами. Куда ей уходить, что за чушь говорить Цинсюань? Море уже много раз мочило её ноги, много раз Хэ Сюань, держась за руки Ши, заходила на глубину, с восхищением ощущая, какова холодная галька под ногой, но никогда её хвост не возвращался. Почему Хэ Сюань вернулась из морской пены и стала человеком, и как ей вернуть хвост да и возможно ли это вообще, сирена не ведала так же, как и любой из братьев Ши — как и любой из смертных во всём мире. Непостижим был замысел моря — непостижим был замысел Небес. Хэ Сюань смирилась со своей участью сухопутного существа, тем более участь её не была горькой: дни напролёт она коротала с тем, ради палочки благовоний разговора с которым раньше целыми днями преследовала джонку на протяжении многих месяцев. Цинсюань тихонько фыркнул. Он прекрасно знал всё, ведь множество раз обсуждал это с сиреной, используя жесты и кисть с тушью, но всё равно продолжал бояться, что одним вечером море также беспечно заберёт у него Хэ Сюань, как однажды вернуло. — Уже темнеет, идём домой. Ужин стынет. Хэ Сюань придерживала Ши под руку, хотя помощь ему не требовалась. Он отряхнулся от песка и, прихрамывая, повел сирену обратно, подобрав у тропы свой костыль. В хижине за столом их ожидал Ши Уду: сидел он горделиво с идеально ровной спиной, а овощной суп уже был разлит по чашам. Вечер прошёл как многие другие вечера: Ши Уду с видом почтенного господина ел, Цинсюань без умолку болтал о том, как прошёл день, а Хэ Сюань старательно пыталась выловить палочками кусочки овощей и всякий раз, когда пыталась сделать это пальцами, слышала от Уду шиканье, а от Цинсюаня поддержку, звучащую не только в словах, но и в действиях. Младший Ши ловко выхватывал кусочек морковки или другого овоща из своей тарелки палочками и радостно кормил им Хэ Сюань. Ши Уду при этом старался не смотреть на них. После мытья посуды последовало привычное тушение лампы и пожелание спокойной ночи: все разбрелись по своим комнатам. Ши Уду заперся в своих покоях, где ещё собирался жечь масло в лампе для чтения очередного свитка торговца, готового выложить круглую сумму, лишь бы Ши Уду поправил его дела, а Цинсюань в приглушенном свете луны раздевал Хэ Сюань, оставляя её в одном исподнем халате. Хэ Сюань поддёргивала плечами, всем своим видом показывая, что ткань её раздражает — никак не могла взять в толк сирена, зачем люди облачаются в тряпки, скрывая свои тела. А Цинсюань посмеивался и настаивал, что спать надо в одежде. Сам он тоже не снимал нижних штанов и рубахи. Мог бы он дать поблажку сирене от людских правил приличия хотя бы ночью во тьме покоев, ведь здесь никто бы её не увидел и не осудил, да боялся бурной реакции организма, если его возлюбленная будет нагой всю ночь жаться к нему. А пугать весенними чувствами ещё не привыкшую даже к лунным дням сирену Цинсюань не желал. Хэ Сюань присела на край кровати, а Ши встал позади неё, нежно запуская гребень в её волосы. — Скажи, А-Сюань, ты скучаешь по морю? Через открытое окно доносился мягкий шум прибоя, а свежий ночной ветер звучал солёной россыпью. Хэ Сюань кивнула. — Конечно, скучаешь. Любой бы скучал по своей родине. А ты хотела бы вернуться? Сирена медлила. Она не кивала, но и не качала головой. Наконец, она медленно пожала плечами. Закончив с её волосами, Ши собрал их в хвост для сна и, склонившись к Хэ, шепнул на ухо: — Я просто хочу, чтобы ты знала: если ты уйдешь, я буду безумно скучать по тебе. Чуть повернув голову, чтобы встретиться взглядом с Ши, Хэ Сюань на миг замерла, а потом покачала головой. — Нет? — в голосе Ши зазвенело возмущение. — А-Сюань, нет? Ты мне не веришь? Думаешь, я не буду скучать по тебе? Да я с ума сойду из-за тоски! Губы сирены растянулись в лёгкой улыбке, она снова покачала головой, а потом коснулась двумя пальцами губ Ши, призывая его к тишине. Звонкий голос Цинсюаня мгновенно затих, а Хэ Сюань коснулась ладонью груди, потом постели и кивнула. Ши нахмурился, силясь понять, что сирена хочет сказать. Тогда она махнула в сторону окна на море и отрицательно закачала головой. — Ах, я понял! — лицо Цинсюаня озарила светлая улыбка. — Ты не вернёшься в море, ты останешься со мной! Верно? Хэ Сюань энергично закивала головой, а Ши, заливаясь тихим радостным смехом, чмокнул сирену в щёку и, обнимая её за плечи, рухнул на кровать, бережно кутая её в одеяло, однако уже вскоре вскочил, чтобы прикрыть окно, откуда тянул холодной ночной ветер, но замер, заметив чёрную тень, скользнувшую в их хижину. В ночной мгле всякое могло померещиться, это несомненно, и Ши стоял, колеблясь. Порыв холодного ветра обдал лицо Цинсюаня, щипля, и ударился о дверь спальни. Шумно выдохнув, Цинсюань развернулся и решительным шагом направился к двери. — А-Сюань, я… Но он резко замолчал, уловив слабый шелест за дверью. Цинсюань напрягся, опасливо смотря на дверь. Хэ Сюань, уже почти заснувшая, села на кровати, тоже пялясь на дверь. — У меня плохое предчувствие, — беззвучно шепнул Цинсюань. Но ничего не происходило. Никаких посторонних звуков Цинсюань не слышал, а потому выдохнул, решив, что ему почудилось. И всё же он положил ладонь на ручку двери и распахнул её. Мощный порыв ветра проскользнул мимо Цинсюаня, ударясь о дверь покоев Уду — дверь распахнулась, и Цинсюань увидел фигуру, облачённую в чёрный плащ, занесшую сверкающий в лунном свете кинжал над изголовьем кровати брата. Ночной покой пронзил отчаянный крик Цинсюаня: — ГЭ!