Глава 5. Сон на пыльных дорогах

Ночь была тёмная — идеальная для нападения, идеальная для побега. Нападение на братьев Ши оказалось неудачным, но их побег совершился без происшествий. Никто не пришел к их хижине на берегу, не прибежал Лин Вэнь со срочными новостями, чего никогда раньше не случалось, не прибрёл, пошатываясь, под дурманом алкоголя Пэй Мин в попытке затащить своего друга Уду в зелёные покои — никаких путников, случайных бродяг-романтиков, наслаждающихся звёздным небом, или помощников убийцы. На берегу царила полнейшая тишина: в этот полуночный час лишь три души оставляли следы на вязком песку. Спустив рыбацкую джонку на воду, братья и сирена отправились на восток в деревню Белого Лотоса. Плыли они против течения, так что всю ночь Уду и Цинсюань гребли, а Хэ Сюань, закутанная в одеяло младшим Ши, тревожно оглядывалась на береговую линию, иногда засыпая. В такие моменты она роняла голову на грудь и начинала заваливаться вперёд, но вздрагивала и очухивалась, вновь начиная тревожно смотреть по сторонам. Никто их не преследовал. Джонка плыла незамеченной до самого рассвета. После палочки благовоний, как первые лучи солнца заиграли на синих волнах, навстречу показалась одинокая лодочка с сонным мальчишкой на ней — Белый Лотос был уже недалеко. Действительно, скоро появились прибрежные домики и вытащенные на ночь джонки на сушу, а после — небольшая деревянная пристань, где несколько детишек сидели и сосредоточенно рыбачили. Но джонка братьев не остановилась. Выбиваясь из сил, юноши гребли дальше против течения — когда домики начали редеть, показалось устье реки: туда и повернули братья. Поднявшись вверх по реке, они пристали у маленького постоялого двора. Привязав джонку к мосткам, уставшая троица поспешила снять комнату. После покушения ночью никому не хотелось спать в одиночестве — даже узкий прищур хозяйки не смутил путников. Оказавшись в комнате, они втроём рухнули на одну кровать и крепко заснули. Проснулись под вечер от страшного грохота — это Ши Уду скатился с края кровати на пол. Но даже упав, он сохранил невозмутимое лицо с выражением лёгкой надменности — и тут же принялся командовать. До захода оставалось ещё время, так что под предводительством Уду его брат и сирена вышли на улицы Белого Лотоса. — Купи еды на всех. Пора ужинать, — Уду бросил несколько ланей брату, которые тот ловко поймал. — Понял, гэ. Выберу самое вкусное! Белый Лотос был всего лишь небольшой деревушкой, выживающей ловлей рыбы, поэтому базарная площадь умещалась в три улочки, где, однако, Цинсюань нашёл кусочки курицы на палочке и сладкие баоцзы. Пока Цинсюань метался между маленькими открытыми ресторанами, ища лучшую еду для брата и возлюбленной, Хэ Сюань тенью следовала за ним, отставая не больше, чем на шаг, а Уду задумчиво бродил где-то поблизости, не переставая что-то высматривать. Когда Ши подбежал к нему и протянул еду, Уду вел тихую беседу с каким-то смуглым старичком, тянущим за собой осла с повозкой. Осла совсем не привлекло мясо, зато аромат сладкого баоцзы заставил его распахнуть сонные глаза, жалобно посматривая на Цинсюаня. — Добрый вечер, господин! — улыбаясь, Цинсюань посмотрел на старичка, вкладывая в руки брата шаокао и баоцзы. — О чём говорим? Старичок сперва внимательно посмотрел на Уду, но завидев, как его взгляд потеплел, скрипучим голосом сказал: — Да вот, молодой господин, обсуждаем условия сделки. Цинсюань удивлённо открыл рот, но Ши Уду резко его оборвал. — Мы договорились, господин Ли? Старичком неторопливо закивал головой, словно болванчик, пока осёл изводился слюной. — Тогда завтра на рассвете у постоялого двора… простите, я не знаю названия. Он расположен у реки… — Не переживайте, молодой господин. У нас всего один постоялый двор. Я вас найду. Крепкого вам сна. Старичок побрел прочь по своим делам, уводя печального осла, а Хэ Сюань, уже крутя в руках пустую палочку от шашлыка, с любопытством смотрела ему вслед. Ничего не сказав, Уду повел всех обратно на постоялый двор, где снова провалился в глубокий сон. Но не только он падал от усталости: Цинсюань вновь заснул в центре кровати, одним боком прижимаясь к брату, а другим — к Хэ Сюань. С первыми лучами солнца господин Ли с пустой телегой и впряженым в него ослом уже стоял у постоялого двора, когда братья и сирена вышли наружу. Деловито поздоровавшись, Уду передал ему несколько ланей. — На этом всё, — сказал Уду. — Джонка привязана к мосткам. Старичок лукаво прищурился. — Сперва покажите. Уду недовольно поджал губы, но не стал возражать. Четверо прошли к берегу, где господин Ли долго осматривал джонку, но не нашёл в ней ни трещин, ни дыр, ни потёртостей. Джонка была в идеальном состоянии. — По рукам! — крикнул он, не собираясь покидать джонку. — Господа, да пусть благословит вас Танцующий Ветер! — Танцующий Ветер? — вырвалось из Цинсюаня. Взгляд Уду потемнел. — Да, молодой господин, разве вы не слышали? Повелительница ветра покровительствует путешественниками — она является в разных обличиях, и если так случится и вам повезет получить её благословения, то никакая непогода, никакие разбойники вам станут не страшны: ваше путешествие будет спокойным и успешным. На лицо Уду легла тень, а Цинсюань наоборот развеселился. — Господин, если Танцующий Ветер помогает путешественникам на суше, то кто же помогает путешественникам на воде? — На воде… — старичок задумчиво посмотрел на реку, ведущую к морю. Туда он и собирался выплыть да рыбачить. — А мне, господа, предстоит молиться Погибели Кораблей: покуда она будет добра ко мне, волны будут милосердны. — Вы сирене собираетесь молиться? — насмешливо спросил Уду. — Сирене? Вы же человек, не совестно вам? — Если это сохранит мою жизнь, молодой господин, то ничего не совестно. Ши Уду лишь фыркнул и утащил Цинсюаня, готового до заката болтать с первым встречным, обратно на дорогу. Там их ждала телега с ослом, которые Ши Уду выкупил у старика за лодку и небольшую доплату. Цинсюань и Хэ Сюань взобрались на телегу, а Ши Уду принялся править. Отправились они прочь от моря, на север, вглубь континента. — Как забавно, что меня возвели в разряд богов, — мечтательно сказал Цинсюань, когда телега покинула черту деревни. Колёса стучали по пыльной дороге, рассекающий лес. — Богинь, — мрачно поправил его Уду. — Богинь, — Цинсюань зажмурился, когда яркий луч солнца, пробившийся сквозь листву, начал слепить его. — Неожиданно и приятно стать тем, кому поклоняются. — Той, А-Цин, той! — Невелика разница! Ши Уду лишь недовольно фыркнул, а Цинсюань, заметив мрачное расположение духа брата, сперва озорно посмотрел на Хэ Сюань, а потом рассмеялся. — Ладно-ладно, гэ, не завидуй нам с А-Сюань! В следующем городке пустим слух, что Водный Самодур дарует несметные богатства всякому, кто ему помолится и купит лучшие благовония. Ты тоже войдёшь в наш маленький пантеон богов! — Я вовсе не завидую! Не говори глупостей! — А что же тогда?.. — протянул Ши, подперев рукой голову. Остаток пути прошёл в шутливых перепалках. Когда солнце взошло в зенит, телега достигла деревни, где Цинсюань принялся уверять каждого прохожего, что без молитв Водному Самодуру не видать богатства. Люди с удивлением и недоверием посматривали на Цинсюаня, а когда он отбегал от одного и спешил к другому, Хэ Сюань въедалась взглядом в прохожего и медленно кивала, подтверждая слова Ши, а потом спешила за Цинсюанем. Ши Уду лишь качал головой, смирившись, что от детского баловства брата не остановить. После быстрого обеда все трое вновь взобрались в телегу и понеслись дальше на север. К вечеру они добрались до города, обнесённого крепостной стеной: на въезде через главные ворота стража с подозрением посмотрела на их пустую телегу и принялась обыскивать. Цинсюань поднял крик, когда попытались прикоснуться к Хэ Сюань, и в итоге сам вывернул все её карманы. Но ничего, кроме небольшого кошеля с монетами обнаружено не было. Цянкунь Ши Уду смог заныкать под нижними одеяниями. В этой крепости братья и сирена поужинали — и снова Цинсюань всем разносил вести о Водном Самодуре, разевая рот, когда слышал в ответ, что лучше молиться богу удачи, облачённому в красные одеяния и совершенно неуловимому. Ни одна темница не способна его сдержать, он появляется и исчезает, словно мимолётные бабочки. Но если уж сыскать его благословения, то удача никогда не отвернется. Солнце поднималось и садилось, дни сменяли друг друга, а повозка с осликом кружила пыль дорог, убегая всё дальше от моря. В каждой деревни Цинсюань шутливо рассказывал о богатствах Водного Самодура под неодобрительный взгляд брата и сдерживал смех, когда его начинали уверять о неземной красоте Танцующего Ветра. Но всякого пьяницу, вздыхающего на всю улицу о Танцующем Ветре, обрывал другой, превозносящий богиню несчастий. В каждом городе, в каждом селе находились мужчины, которые отдавали свои сердца одной из женщин и не терпели, когда другую ставили выше. Цинсюань лишь глазами хлопал, когда невесомые танцы касанием ветра начинали соперничать с ароматом нежных цветов. Подобные споры случались часто и всегда превращались в шумные перепалки, грозящие закончится дракой, но Цинсюань, смеясь, привлекал внимание толпы и неизменно сообщал: — Кто бы из богинь ни была красивее, но моему сердцу всегда милее краса А-Сюань. Ши Уду лишь закатывал глаза на такие нежности, а Цинсюань ласково брал Хэ Сюань за руку и уводил на постоялый двор, где путешественники снимали комнату, оставляя толпу судачить уже без них. На постоялом дворе Цинсюань с удовольствием ужинал и с ещё большим удовольствием выпивал чарку вина, а потом спал в обнимку с Хэ Сюань, по утру же с первыми лучами солнца отправляясь дальше в путь: куда именно, никому из троих не было ведано, но подальше от моря. Но чем больше городов и деревень изъездила телега с ослом, чем больше храмов богов и богинь возвышались над головами путников, чем больше звучало легенд о небожителях, тем больше задумчивых улыбок появлялось на лице Цинсюаня. Сидя в телеге и покручивая яблоко в руке с сонной Хэ Сюань под боком, уложившей голову на плечо Ши, Цинсюань вдыхал дорожную пыль и задумчиво тянул: — Куда бы мы ни приехали, гэ, везде слышим истории о богах. Но как разительно отличны эти истории! Разве ты не замечал? — Глупости меня не интересуют. Но холодный ответ брата совсем не остужал пыла Цинсюаня, и он с ещё большим азартом начинал вещать, прогоняя тишину: — Взять хотя бы богиню несчастий. То в вуали она ходит, то в маске из серебра; то погребальные белые одеяния на ней, то праздничные алые наряды. То ликом она так прекрасна, что с ума сводит, то такое горе несёт в себе, что один её взгляд убивает всё живое. — Это выдумки пьяниц, А-Цин, не бери в голову. — Не беру, гэ, но как же всё любопытно! Богиня одна, но сама себе противоречит! А вот богу удачи в этом плане повезло: все сходятся, что кожа у него бела, а волосы черны. Носит он алые одеяния и рассыпается в тысячи серебряных бабочек, коими карает неугодных. И знаешь, что? Ши Уду промолчал, а Цинсюань весело хохотнул: — Готов поспорить, что этот бог удачи — последняя фея Мяо! Кок Юй рассказывал, что феи из племени Мяо как раз обладали способностью обращаться в бабочек. Хэ Сюань недовольно сморщила нос и беспокойно заворочалась. Ши придержал её за плечи, чтобы она не упала. Долгое путешествие сильно изматывало, и даже братья, сперва полные сил, постепенно начинали унывать. Хэ Сюань, совсем не привыкшей к наземной жизни, было туго: с каждым днём её кожа бледнела, а спала она всё больше. — Предположение любопытное, похвальное, — сказал Уду, тормозя у развилки дорог. — Но это всего лишь выдумки людей. — А если не выдумки? А если действительно это последняя фея Мяо? И, только подумай, если бог удачи всегда где-то рядом с богиней несчастий, то не может ли быть, что богиня несчастий — это выжившая принцесса Сянлэ? Кок Юй говорил, что она подарила жизнь той фее ценой своего везения. Всё сходится! — Это уже чушь, А-Цин. Принцесса мертва, её сожгли на костре, а останки предали земле. Сотни людей тому свидетели. — Да, ты прав, гэ, — телега тронулась, сворачивая на левую дорогу, а Цинсюань погладил спящую сирену по плечу. — Но только представь, как было бы чудесно, окажись всё так! Ши Уду не ответил. Ничего чудесного в этом он не видел — до каких-то вымышленных отчаявшимися людьми богов ему не было никакого дела. Ши Уду намного больше заботил более земной вопрос: как им выжить? Путешествие длилось долго и не собиралось заканчиваться. Осесть можно было где угодно, но останавливаться означало приговорить себя к смерти. Паутина империи Уюн раскинулась на обширных землях, и никто не знал, насколько она велика. Любой чиновник, любой бродяга или торговец мог оказаться наёмником — любая улыбка случайного прохожего могла обернуться ножом в спину. Не осталось на земле ни единого места, где братья с сиреной были бы в безопасности, а потому единственное, что им оставалось, это ехать вперёд, всё глубже на континент, всё дальше от соленого дыхания моря. И никогда нигде не задерживаться. А деньги — они кончались. В мешочке цянькунь таилось много драгоценностей, но обменивать их на деньги — всё равно что кричать. Такой след для преследователей Ши Уду не хотел оставлять, а потому изо всех сил торговался, но спустя месяц последний лань упал в руки уличного торговца и в следующий город путешественники въехали без малейшего понятия, смогут ли они снять комнату на постоялом дворе. — А в мешочке не найдётся немного пудры и женского платья? — осторожно спросил Цинсюань. О всяких богах он любил рассуждать в пути, любил он дразнить брата и возлюбленную, пересказывая истории о Водном Самодуре и Погибели Кораблей, но о Танцующем Ветре младший Ши всегда помалкивал — не хотел ловить тяжёлый взгляд на себе. Но сейчас избежать этого не получилось. По затылку прилетел лёгкий хлопок, Цинсюань вздрогнул и вжал голову в плечи, а Уду приказным тоном сообщил: — Даже не думай возвращаться к этому непотребству! Никаких платьев, никаких танцев! Уж лучше милостыню просить на рынке, чем выдавать себя за девицу! Через несколько палочек благовоний именно за этим Ши Уду застал Цинсюаня с дремлющей Хэ Сюань на плече, когда вернулся с парой фэней в руках к телеге с ослом. Цинсюань важно восседал на месте правящего, размахивал рукой с соломинкой, а вокруг него толпились люди. Ши задорно трещал: — А слыхали ли вы о богине несчастий? — Кто же не слыхал о ней! — Да только вы слыхали домыслы, а я, странник дальней дороги, расскажу вам, как всё было на самом деле. Со всех сторон послышалось улюлюканье, в мешочек в ногах Ши щедро посыпались мелкие монеты от зевак, а Цинсюань, улыбаясь, защебетал: — Много легенд ходит о богине несчастий, но правда куда интереснее вымыслов. Дева, как говорят, неземной красоты, и это истина: её волосы подобны нежным рекам, кожа — блеск жемчуга, а глаза горят драгоценными камнями. Ни мужчины, ни женщины, ни дети — никто не может устоять перед её красотой. Даже сама природа преклоняется перед ней. Но внешность — это лишь чарующий занавес, одеяния — смена времён года, и куда больше интереса вызывает другой вопрос: цветет ли всё вокруг от её нежного взгляда или вянет от зависти. Цинсюань выдержал паузу, позволяя толпе шуметь и шептаться, выкрикивать самые разные предположения, а Ши Уду с удивлением слушать, какой из болтливого диди выходит ладный рассказчик. — Так вот, господа, всё и сразу! — торжественно объявил Цинсюань. — Ножки её облачены в изящные шелковые туфельки, и если снимет она их и ступит на землю, то всё вокруг на много тысяч ли обернется пустыней. Но сколько жизни она погубит одним шагом, столько же жизни вдохнёт в камень одним прикосновением: стоит её ладони коснуться дерева, как бутоны набухают и распускаются необычайно ярким цветом, ликуя и воспевая саму жизнь. — Да как же так получается, что она и отнимает, и отдает?! — послышался возмущенный возглас из толпы. Цинсюань лишь мягко улыбнулся. — Так получается, потому что она пропускает ци через себя. Забирает энергию у одних, отдает её другим. Она проводник — как любая женщина способна порождать и забирать новую жизнь, так и богиня несчастий способна и отнимать, и отдавать. — Но, конечно, она всегда забирает, иначе бы не нарекли её богиней несчастий? На этот вопрос Цинсюань ответил не сразу. Сперва он нахмурился, опустил взгляд и долго гладил заснувшую на плече Хэ Сюань, а потом тяжело вздохнул, устремляя взор за толпу. — Вовсе нет. Беды она не несёт, погибель вокруг себя не распространяет. А богиней несчастий её нарекли из-за её несчастливой судьбы — судьбы, которая постигает многих обычных женщин. Толпа взревела, все требовали продолжения: монеты посыпались рекой в мешочек, а Цинсюань продолжил: — Какие несчастья её постигли, господа? Да самые обычные. Потёртая обувь, подверуныте лодыжки, голодное урчание живота и ночи под открытым небом. Скитается богиня несчастий по свету, не находя себе места — но это, господа, мелочи жизни. Главное её несчастье, как и несчастье многих женщин во всём мире, и главная причина её скитаний — любовь! Ши Уду принялся осторожно протискиваться сквозь толпу, словно рыба сквозь густые водоросли, поближе к брату и телеге. — Любовь! — гордо повторил Цинсюань, возвышаясь на телеге перед притихшей толпой. — Ищет она свою любовь да никак найти не может. Потерялся её жених, вот и мается теперь богиня несчастий и сердце её в груди болезненно бьётся… Ищет она его, но найти никак не может: всякий раз проходит где-то рядом с ним, но дотянуться не успевает… Гэ! Цинсюань встрепенулся, и Хэ Сюань подняла голову, сонно моргая. Ши соскочил с телеги подхватил мешочек, куда добрые слушатели насыпали монеты, и протянул его Уду. — Я собрал милостыню! Монеты были старые, грязные, потёртые, мелкие, но мешочек они распирали. Ши Уду взвесил его, понимая, что суммы хватит и на комнату в постоялом дворе, и на ужин, и на завтрак и даже на сено ослу. Улов Цинсюаня от рассказов оказался значительно больше оплаты тяжёлого труда Уду. Ши Уду сдержанно кивнул, спрятал мешочек в карман и, поймав поводья, повел осла в сторону постоялого двора. — Идём. Уже темнеет. Пора ужинать и спать. Цинсюань кивнул и находу вскочил в телегу, садясь рядом с уснувшей Хэ Сюань. — А-Сюань так устала, что уже спит. Гэ, поторопись! — Господин, господин, так кто же её возлюбленный, кого она никак найти не может?! Голос незнакомца ударил по спине хлыстом, Ши обернулся, но так и не нашёл того, кто кричал. Множество взоров устремлялись на Цинсюаня, жаждя ответа. Задорно улыбнувшись, юноша хохоча сказал: — Разве это не очевидно, господа? Конечно же, бог удачи! На другой день в следующей деревушке Цинсюань уже рассказывал о чудесах бога удачи. — Одежда его красна, как спелые яблоки, стан изящный, плечи широкие. Один изъян у него — повязка на глазу… А откуда повязка, знаете ли вы? Толпа кидала Ши монеты, а Цинсюань, поглаживая спящую Хэ Сюань, вещал: — Выкололи ему глаз, выкололи люди, потому что сам бог удачи не человек и никогда им не был! Под личиной бога удачи скрывается последняя фея Мяо, и тысячи серебряных бабочек, коими он рассыпается, это ничто иное, как доказательство тому! А в другом городке Цинсюань свято уверял собравшихся вокруг него зевак, что за белой вуалью богини несчастий прячется чудом выжившая наследная принцесса Сянлэ, и покуда не найдет она последнюю фею Мяо, не видать её влюблённому сердцу покоя. — Откуда только у тебя в голове эти глупые рассказы? Как ты их выдумываешь? — туша лампу, спросил у него Ши Уду. Цинсюань, укрывая Хэ Сюань, которая так крепко спала с обеда, что даже на ужин не пожелала вставать, весело посмотрел на брата. — Гэ, я ничего не выдумывал. Я всего лишь слушал истории путников, а теперь собрал их в один ладный рассказ, где бы ничто ничему не противоречило. — Как бы ты эти небылицы ни придумывал, главное, что они приносят нам деньги. Расеянно кивнув, Цинсюань запрыгнул на кровать, но сон сирены это никак не потревожило. — Тебе не кажется, что А-Сюань слишком много спит? — Дорога тяжёлая, выматывающая. Даже у нас с тобой всё тело ломит после стольких дней в повозке, а ей ещё тяжелее. Поэтому, наверное, всё в порядке. Скоро привыкнет, как и мы с тобой. Цинсюань не стал спорить с братом, но по утру, как только растолкал Хэ Сюань, стал допытываться о её самочувствии. Сирена ни на что не жаловалась и на большинство вопросов пожимала плечами, сонно моргая. Не знала она, от усталости ли спит или от болезни, не знала она так же, особенность ли это сирен, обернувшихся людьми, или же нет. Единственное, что она знала, это то, что ей хотелось спать. Так пролетело ещё несколько недель. Телега катилась по пыльным дорогам, Цинсюань охотно травил байки о смертельной красоте богини несчастий, о происхождении бога удачи, о страстной ненавсти генерала Мингуана и Повелительницы дождя, рассказывал он и о подвигах Водного Самодура и милости Погибели Кораблей. Только о Танцующей Ветре Ши помалкивал, дабы не вызвать гнев брата, да о Повелителя Грома — о нём никто ничего не знал. Благодаря длинному языку Цинсюаня проблема финансов быстро решилась, но всё большее беспокойство вызвало состояние Хэ Сюань. С каждым днём она спала всё дольше, аппетит у неё вовсе пропал, и Ши начинал бояться, что однажды просто не сможет её разбудить. Но показывать её лекарям было невозможно: нельзя было кричать на всю округу, что вот она, сирена, ставшая человеком. Не нужно было такое внимание — такое внимание было опасно, а потому Цинсюаню оставалось лишь ухаживать за Хэ Сюань и надеяться, что вскоре она отоспиться и вернётся в свое прежнее бодрое состояние. Так текли дни за днями, пока попутный ветер не пригнал братьев с сиреной на постоялый двор, под крышей которого незаметно пархала хрустальная бабочка.