2.1 Тогда: Выбор

***

… Аретия пала… В замке было тихо. Тишина здесь была особой. Такую найдешь в домах, где оплакивают покойника, но тело еще не предали земле. Почти двести человек на четырех этажах, не считая охраны, — это много, когда каждый боится дышать слишком громко. Дети жались к матерям, с трудом понимая, почему те плачут, отводят глаза. Те дети, у кого были матери. У большинства не было. Как и отцов. Они сбивались тревожными стайками, пытаясь найти поддержку друг в друге. Я видел их лица. У одних глаза стекленели от ужаса. Другие смотрели в пустоту, выгоревшие изнутри, смирившиеся с неизбежным. Они не понимали, но знали. И ждали. Ждали, когда драконы придут за нами, ждали смерти, которая медлила. Отсрочка была самой страшной пыткой — она рождала безумие. Когда исход битвы стал ясен, меня пытались укрыть. Магнус Лоял, секретарь отца, вывел меня в горы по системе подземных тоннелей. «Поромиэль ждёт тебя, Ксейден. Там ты будешь жив, если и не свободен.» говорил он, пока я оглядывался на клубы дыма, застлавшие половину неба. Где-то там был отец. На первом же перевале нас накрыла драконья тень. Воздух стал тяжелым, до отказа напитанным серным духом. Всадник даже не обнажил оружия — просто поднял руку, и мечи, которые я носил с двенадцати лет, рванулись с такой силой, что вывихнули мне пальцы на обеих руках. Клинки упали в снег, и я зарычал. Не от боли — от унижения. Так я оказался в самом сердце Колдира, в замке, полном тишины и ужаса перед неизбежным. И все они смотрели на меня. Еще бы! Я был сыном Фена Риорсона. Я был старшим. И я пытался… Пытался выпрямить спину, держать осанку. Не подавать виду, что внутри живет страх, что, подобно больному зубу, не дает забыть о себе ни на миг ровным, густым гулом. Они смотрели и ждали. Защиты? Помощи? Понимания? Глупцы не могли поверить, что я бессилен. Бессилен настолько, что не могу управиться даже с нервной дрожью в собственном теле. — Тот солдат… Рыжий… Кажется, Гаррет. Говорит, что их пытают… — бесцветным голосом проговорила Лив. Она спала через две двери от меня, но днем предпочитала сидеть у окна в общей комнате, откуда был виден шпиль королевского дворца. Прозрачные пальцы размеренно сплетали густые пшеничные пряди во множество мелких кос, которые неотвратимо медленно распускались под собственным весом. — Когда закончат, казнят… Всех… Я не могу представить, что прямо сейчас кто-то… — Хватит, Ливи. — остановил ее брат, Артур Лоял, накрыв беспокойные пальцы, теребящие косы, ладонью. Он был младше нее на два года, но выглядел старше. Горе всегда делает старше. — И ты не можешь… Никто не может… — завершила она, поглаживая его руку. Я почувствовал, как непроизвольно сжимаются кулаки. От бессилия хотелось крушить все вокруг, царапать стены, срывая до мяса ногти, выть. Но наследник герцога Тиррендора не имел права на подобную слабость, и пришлось просто уйти. В конце коридора в окружении конвоя показалась знакомая фигура. — Ксейден. На два слова. — издали махнул рукой граф Линделл. Подлец оказался настолько умен, что смог поддерживать восстание, не потеряв статуса при дворе Таури. Он был единственным, кому оказалось дозволено посещать нашу тюрьму. И я был искренне благодарен ему за ту информацию, что просачивалась извне его усилиями. Именно граф Линделл сообщил, что генералу Сорренгейл удалось лично выследить и пленить отца без малого месяц назад. Именно он сообщил о том, что его величество и генерал Мельгрен желают устроить не просто казнь, а позорное многодневное судилище, итог которого известен заранее. — Оставите нас? Бежать тут некуда. — проговорил он у дверей спальни, которую мы делили на троих с Гарриком и Боди. Солдаты переглянулись, но внутрь не последовали, подарив нам жалкую видимость приватности и достоинства. — Ты как? — спросил Линделл, едва мы остались наедине. Он спрашивал это каждый раз, словно ждал, что однажды я скажу ему правду. — Дышу. — коротко ответил я, приваливаясь плечом к стене. — Все хотят знать, когда это закончится. Граф поник, ссутулился, разом став старше на несколько десятков лет. Устало провел рукой по лицу, и я заметил, как дрожат его пальцы — мелко, почти незаметно, но я отлично научился читать такие вещи за эти недели. — Я пришел поговорить именно об этом, Ксейден. — он помолчал, собираясь с мыслями. — Мельгрен желает казнить всех. Не только тех, кто участвовал в восстании, но и их семьи. Стереть с лица земли подчистую. И Эмпирей это одобряет. Я дернул уголком губ. Эмпирей. Великий совет драконов Наварры, чья воля незыблема. — Но не все с этим согласны. — продолжил Линделл, и в его голосе проскользнула нотка надежды, которая показалась мне почти оскорбительной. — Есть те, кто считает, что подобная жестокость выйдет боком. — Кто именно? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Внутри что-то дернулось, ожило, но я тут же прогнал это чувство. Надежда — роскошь, которую я не мог себе позволить. — Лилит Сорренгейл. — Линделл понизил голос, хотя нас никто не мог услышать. — Она открыто говорит, что дети не должны нести ответственность за грехи отцов. И ее слово имеет вес. Она единственная, кто посмел возразить самому Мельгрену в открытую. Я хмыкнул. Какая забота. Лилит Сорренгейл — та самая, что лично выследила отца, загнала его в угол, как дикого зверя, и приволокла к ногам короля. А теперь она печется о невинных душах. Как трогательно. У меня свело скулы от напряжения, и я с усилием разжал челюсть, чувствуя, как ноют зубы. — Мельгрен утверждает, что отпустить вас сейчас все равно, что заложить взрывчатку под трон короля. Пять-десять лет, и второе восстание неизбежно. Наварра не может пойти на подобный риск. Особенно теперь, когда… — он махнул головой, небрежно указав на закат — туда, где на границах Поромиэля вовсю бушевала красная чума, а его правители умоляли короля Таури о помощи. — Я готов поручиться за тебя и за Лиама. Быть может, за кого-то еще… Но ни один человек во всей Наварре не возьмет ответственность за всех этих детей, Ксейден. Я прикрыл глаза. Где-то там, за этими стенами, за пределами замка, за горами и границами, лежал Поромиэль, охваченный красной чумой. Люди умирали там тысячами. И пока Эмпирей решал нашу судьбу, пока Линделл предлагал спасти избранных, пока Лив плела свои бессмысленные косы — они умирали. А мы сидели здесь, в тишине, и ждали, когда драконы решат, кто из нас достоин жить. Я думал об отце. О том, как он вел людей в бой, зная, что шансов нет. О том, как держал контроль, когда небо почернело от крыльев. О том, как не сдался, когда вокруг горел мир и знамена Тира. Он знал, что проиграет. Знал с самого начала. И всё равно поднял меч. Потому что быть герцогом — это не про победу. Это про то, чтобы стоять до конца. Я думал о тех, которого пытают прямо сейчас, пока мы говорим о политике и компромиссах. О детях, что сбиваются стайками в коридорах. О матерях, которые отводят глаза. О женщине, что ждала ребенка, но не верила, что сможет родить его. О тех, кто уже смирился. И я понял простую вещь. Линделл был прав: никто не возьмет ответственность за всех. Никто не поручится за тех, кого считает чужими. Никто не рискнет своей шеей ради детей мятежников. Потому что это удобно — делить людей на своих и чужих, на достойных спасения и обреченных. Только я не делил. Я смотрел им в глаза каждое утро. Я видел, как они ищут во мне опору, даже если я сам едва держусь на ногах. И если я сейчас позволю Линделу выбрать, кого спасти, а кого бросить — я стану таким же, как Мельгрен. Только с другой стороны баррикад. Я открыл глаза. — Я возьму. Линделл замер. Его рука, все еще тянувшаяся к лицу, остановилась на полпути. — Что? — Я беру ответственность. За всех, кто здесь. За детей, за женщин, мужчин. За каждого, кто выжил. — я выпрямился, отлепившись от стены, и посмотрел графу прямо в глаза. — Ты сказал, что никто во всей Наварре не поручится за них. Значит, это сделаю я. — Ксейден, ты не понимаешь… — Я все понимаю. — перебил я. — Я понимаю, что Мельгрен хочет крови. Понимаю, что Эмпирей боится нового восстания. Понимаю, что ты рискуешь, просто разговаривая со мной. Но я — сын Фена Риорсона. Если кто-то и может стать гарантией, то только я. Не моя репутация, не мои связи — моя голова. Я предлагаю её в залог. Линделл долго молчал. В его глазах метались сомнения, страх, надежда — все вперемешку. Он открывал рот, закрывал, снова открывал. Наконец выдохнул: — И что ты хочешь? Я скрестил руки на груди, и пальцы отозвались тупой болью — память о тех мечах, что вырвали из рук. — Я хочу видеть Мельгрена.