2.2 Сейчас: Урок выживания

***

Лестница выматывала. Нет, никто не мог отказать Лилит Сорренгейл в безупречной физической форме. И хотя за плечами генерала уже осталось полвека, но ее выносливости по-прежнему мог позавидовать любой молодой кадет. Выматывала монотонная необходимость по несколько раз на дню бездумно переставлять ноги по бесконечным ступеням, ведущим на вершину ее личной власти — кабинету командира военной Академии Басгиат, яслям армейской элиты Наварры. Лестница эта болезненно напоминала карьерную — ту самую, по которой Лилит Сорренгейл добралась до невероятных высот. Но за каждую ступень на ней пришлось чем-то платить — жизнью подчиненных, брошенных на убой; собственной совестью, которой приходилось повторять и не раз, что их дело выполнять приказы; интересами семьи, что вынуждена была таскаться за ней по всей Наварре, жить в казармах, питаться стандартной едой; здоровьем младшей дочери, которая родилась слабенькой из-за того, что на ранних сроках беременности Лилит участвовала в боях с… Теми, кого официально не существовало. Да… И главное — приходилось лицемерить и выбирать между острой неприятной правдой и ложью эпического масштаба. Генерал Сорренгейл выбирала ложь. Каждый день, открывая глаза, говорила себе, что главное для нее — безопасность семьи, и только Наварра может гарантировать это. Она знала как выглядит враг, знала насколько он силен, знала, что одно неловкое движение может превратить тебя в бездушное чудовище с алыми глазами и вздутыми венами. Иногда она завидовала другим. Тем, кому хватило духу быть честными с самим собой. Таким, как Фен Риорсон. Он умер, но умер честным. А его сын… Лилит замерла на предпоследней ступеньке. … Его сын… О, это было больше, чем сделка с совестью! Гораздо больше. Стальная сука Мельгрена сломала себя, чтобы выполнить приказ. Как бы ни складывалась жизнь, Лилит Сорренгейл никогда не была палачом, но в тот день, когда мальчишка Риорсон опустился перед ней на колени, пришлось им стать. Она до сих пор помнила, как ее сапоги оставляли алые отпечатки на сером камне. … Еще одна ступень… Генерал тряхнула головой, отгоняя навязчивые мысли, и шагнула в кабинет, где в золотистых лучах ласкового утреннего солнца медленно, как во сне, плыли пылинки, обтекая массивную фигуру, небрежно раскинувшуюся в ее кресле. — Генерал Мельгрен. — идеально равнодушно констатировала она факт. — Чем обязана? — Полагали, генерал, что я стану ждать приглашения? — голос Мельгрена сочился ледяной насмешкой. Он даже не поднялся навстречу, лишь лениво повернул голову. — Проходите. Нам есть о чем поговорить. Лилит шагнула внутрь, позволив створке захлопнуться с глухим металлическим стуком. Она не стала садиться — осталась стоять у стола, сложив руки за спиной в привычной военной стойке. Мельгрен молчал, внимательно разглядывая ее снизу до верху, будто желая найти слабое место, каких у генерала отродясь не имелось. Наконец он откинулся в кресле, положив ногу на ногу. — Вы оплошали, Лилит. — он не называл ее по званию, позволяя себе фамильярность, на которую определенно имел право как прямой начальник всей армии Наварры. — Ксейден Риорсон не должен был вступить в квадрант. Вы позволили ему пройти Парапет. — Он мог и не перейти Парапет. — ровно ответила Лилит, не дрогнув ни единой мышцей. — У него были равные шансы со всеми претендентами. Мельгрен коротко, без тени веселья, усмехнулся. Он подался вперед, упершись локтями в стол, и Лилит впервые за многие годы почувствовала холодок вдоль позвоночника — тот самый, предшествующий удару в спину. — Риорсон не просто кадет, Лилит. Вы забываете, чей он сын. Фен Риорсон успел натворить достаточно, чтобы его имя стало знаменем. А теперь это имя носит его щенок. Каждый его день в Басгиате — шаг к тому, чтобы стать символом неповиновения. Вы думаете, его клятва хоть что-то значит? Вы думаете, унижение, которому мы его подвергли, сломало его? — Мельгрен покачал головой, и в его глазах мелькнуло нечто похожее на уважение к врагу. — Вы ошибаетесь. Он принял ваш нож, как принимают благословение. Он встал с колен и пошел дальше. И теперь каждый кадет в этих стенах видит: Риорсона нельзя сломить. Это он сломил нас, заставив уступить. Генерал Сорренгейл молчала, чувствуя, как неприятно скребет за грудиной от его слов. Мельгрен был прав. Они надеялись, что уничтожат его волю, но вместо этого выковали ее, сделали из мальчишки мужчину. — И чего вы хотите? Смерть сделает из него мученика. — брезгливо скривилась она, будто Мельгрен вновь протягивал ей нож. Хотя, в некотором смысле, так оно и было. — Нет, мученики нам не нужны, но в распоряжении Академии сотни способов избавиться от кадета. Смерть от неловкого удара на мате… Скользкие ступени на полосе… Не мне вас учить, Лилит! — Мельгрен поднялся, одернув мундир, и встал напротив нее, почти касаясь плечом. — Ошибку надлежит исправить. Любым способом. Риорсон не должен пережить Молотьбу. — Думаете, найдутся драконы, готовые связать себя с отступниками? — дернула она щекой, будто само слово «отступник» жгло язык. — Те, что пойдут против Эмпирея? — Давайте не будем это проверять, генерал.

***

Ксейден проснулся задолго до того, как первые лучи солнца скользнули внутрь казармы, — рефлекс, вбитый в саму кость, в самый центр естества. — Солнце не ждет. Ты должен вставать раньше него, если хочешь чего-то добиться, Ксейден. Свет — это оружие. Тот, кто встречает его первым, владеет днем. — говорил Фен Риорсон, когда сын совсем мелким мальчишкой сонно тер глаза за столом. Отец всегда спешил, словно знал, что Боги отмерили ему короткий век, за который надо успеть слишком многое. Где-то в горах над Долиной, за толщей каменных стен, едва занимался серый предрассветный сумрак. Воздух в казарме был спертым, тяжелым от дыхания полутора сотен человек. Кто-то тяжело ворочался, кто-то тихо постанывал, снова и снова переживая во сне падение с Парапета. Ксейден слышал каждый звук, каждое движение, давно научившись спать чутко, вполглаза, чтобы схватиться за клинок в любую секунду. Он медленно приподнялся на локте, окидывая взглядом ряды коек. В сером свете утра казарма казалась гигантским каменным чревом, до отказа набитым молодыми телами. На долгий страшный миг показалось, что все они… не живы. В мозгу вяло болтались сведения из статистики, согласно которой из четырех сотен, вошедших вчера в квадрант, до выпуска дотянет меньше сотни. И нужно было сделать так, чтобы его люди попали в число счастливчиков. Меченые расположились в самом углу, у дальней стены. Так решил Ксейден — с этого угла просматривался весь зал. Любой шаг в их сторону, любая угроза была бы замечена за несколько секунд до того, как она материализуется. Гаррик спал, свободно раскинув руки и ноги, занимая собой всю койку. Лив свернулась клубочком, прижав к груди куртку с нашивками, словно щит. Солейл лежала на спине, глядя в потолок, — Ксейден заметил, что глаза ее открыты, и она тоже не спит, просто наблюдает. Тэвис дышал ровно, глубоко. Дивное умение — умудриться вырубиться в любой обстановке. Вот и ночью, когда они по очереди несли дежурство, он провалился в сон едва голова коснулась подушки. Оливия сменила Кирана в третьем часу, и до рассвета казарма была тиха, если не считать чьего-то бормотания во сне да скрипа металлических пружин. Они ожидали, что в первую ночь кто-нибудь попытается застать их врасплох. Но кадеты, видимо, растеряли пыл. Или просто не могли похвастаться лидером, способным повести за собой в ночные разборки. Или устали до полного изнеможения. Ксейдена устраивал любой вариант. Тихо было и во вторую, и в третью ночи. Но днем острые косые взгляды так и резали спину. Ксейден бесшумно спустил ноги с кровати, ступив босыми ступнями на холодный каменный пол. По телу пробежала дрожь, когда прохлада коснулась разгоряченной кожи. Он замер, прислушиваясь к дыханию соседей, — никто не шелохнулся. Он двинулся вдоль рядов коек бесшумно и мягко, как тень. В дальнем конце казармы, у входа, стоял часовой — один из первокурсников, которому выпала честь нести ночную вахту. Судя по тому, как он клевал носом, подпирая стену, честь эта была сомнительной. Ксейден скользнул мимо, и парень даже не пошевелился. Он вышел во двор, и утренняя прохлада окутала его, пробираясь под майку. Воздух пах сырым камнем, горными травами и дымом — где-то уже топили печи, готовя завтрак для сотен голодных глоток. Серое небо наливалось светом, и тени постепенно таяли, уступая место новому дню. Ксейден подошел к краю стены, к тому месту, где обрыв уходил в бездну и начинался Парапет. Внизу, в туманной дымке, угадывалась река — та самая, что приняла Романа. Он смотрел вниз, ветер трепал его черные, как ночь, волосы. Существовало только это мгновение — холод камня под босыми ногами, шепот утреннего ветра и тихое журчание реки внизу. Он медленно шагнул вперед, к самому краю. Все мысли и тревоги растворились в этом простом движении. Мир звенел тишиной: ни голосов, ни хлопанья дверей, ни звука шагов. Только предрассветная прохлада и манящая глубина пропасти. Ксейден встал на Парапет, босыми стопами коснувшись влажного камня. Балансируя, он выпрямился, слегка раскинув руки в стороны, — слабость, которую он так и не позволил себе в первый день. Вне стен ветер был сильнее. Острый, пронзительный, он обнимал, гладил щетинистые щеки невидимыми стылыми пальцами, оставляя на коже влажную липкость, словно напоминая, кто здесь настоящий хозяин. Ксейден стоял неподвижно, ощущая холод камня под ногами и дрожь в теле. Не дрожь страха, нет. Дрожь предвкушения, вызов самому себе в том, чтобы просто стоять здесь, на краю мира. Сердце билось размеренно, но глубоко. Внутри, за грудиной, трепетала свобода — дикая, необузданная, неукротимая. А еще глупая детская радость, давным-давно оставленная на узкой полоске на крыше дома Риорсонов. — Ты ведь не прыгнешь, да? — раздался голос за спиной. Ксейден не вздрогнул. Он знал этот голос слишком хорошо. Медленно, с идеальной точностью рассчитывая каждое движение, он повернулся к Солейл. Руками она нервно вцепилась в плед, накинутый на плечи, в глазах отражалась смесь недоумения и беспокойства. Она смотрела на него внимательно, прищурившись, словно пытаясь понять, не свихнулся ли он часом. — Нет. — ответил наконец Ксейден, возвращаясь под защиту стен. — Я просто… думаю. — Думаешь? — сказала она с легкой усмешкой. — И о чем же? — О том, что даже в тюрьме можно быть свободным. — произнес он с холодной улыбкой, словно бросая вызов новому дню, Басгиату, всему миру.

***

Столовая Басгиата гудела так, словно сюда только что опустилась стая голодных драконов. И, в целом, это было не так уж и далеко от истины! Алик Таури сидел в дальнем конце одного из столов, отведенных для первого крыла, и лениво ковырял яичницу. Яркий оранжевый желток растекся по тарелке неприятной липкой лужицей, но он не обращал внимания. Он ждал. Столовая была воистину огромной — каменные своды, высокие стрельчатые окна, через которые утреннее солнце заливало зал золотистым светом. Столы, накрытые для каждого отряда, тянулись ровными рядами. Тяжелые дубовые столешницы блестели, отполированные локтями неисчислимых поколений кадетов. Кормили хорошо. Даже скорее с излишествами. Яйца, бекон, свежий хлеб, фрукты, сыры. Говорили, что сам король Таури лично интересуется тем, чтобы кадеты получали лучшее питание. В конце концов, они — будущая элита Наварры. Алик не чувствовал вкуса. Он смотрел на дверь, ожидая появления противника. Хоть комендант Панчек и заявил, что титулы и прошлое кадетов остаются по ту сторону Парапета, но на принца такая явная глупость не распространялась. Это сын хлебопашца или дочь кухарки могли легко расстаться с семейными связями на год-два или сколько там повезет прожить в Академии. Но кровь династии — не водица! Король позволил Алику войти в квадрант, но это не значило, что тот обязан играть по единым для всех правилам. Принц не скрывал, а даже наоборот бравировал тем, что ему позволено поддерживать связь с семьей, покидать Басгиат. Пусть не на продолжительное время, но каждая секунда была роскошью. Его берегло командование. А накануне Алик беседовал лично с генералом Мельгреном, появившимся в здешних стенах, чтобы удостовериться в безопасности принца. Но суть беседы быстро дошла до единственной стоящей внимания проблемы — до Ксейдена Риорсона. Алик недовольно поджал губы, наблюдая за тем, как за дверью появляются меченые. Всегда вместе. Всегда плотной группой. Риорсон впереди, Тэвис чуть сзади и справа — плечом прикрывая Лив Лоял с её серебряными волосами и пустыми глазами. Солейл Телери с огненно-рыжим хвостом что-то увлеченно говорила Кирану, тот кивал, не слушая. Сунита и Эдди замыкали шествие, держась чуть поодаль, но всё равно в пределах видимости. Когда они вошли, гул в столовой заметно стих. Десятки взглядов скрестились на них — кто-то смотрел с ненавистью, кто-то с любопытством, кто-то с откровенным страхом. Но с доброжелательностью никто. Меченые делали вид, что ничего не замечают. Солейл громко смеялась чему-то, и смех ее прозвучал неестественно, режуще. Гаррик распахнул дверь перед Лив, пропуская вперед, и на одно короткое, отчаянное мгновение его взгляд задержался на ней дольше положенного. Глупо. Восхищённо. По-щенячьи. Лив не заметила. Или сделала вид. Она скользнула мимо, не поднимая глаз. Алик скривился. — Смотри, как Тэвис пялится на бледную сучку. — тихо сказал Вейсс, сидевший справа. — Скоро слюни потекут. — У него вкус на ебанутых. — хмыкнул Дарси Андерхилл через два места от Алика. — Эта девица даже не человек. Волосы седые, глаза мертвые. Сдохла заранее. Алик не ответил. Он смотрел на Риорсона. Он помнил Колдир. Помнил, как стоял на балконе рядом с отцом и братьями, когда Фена Риорсона вели на казнь. Помнил, как смотрел на толпу, на детей мятежников, собранных на площади. Помнил Ксейдена. Тогда он был младше, но уже тогда в нем было это нечеловеческое спокойствие. Мальчишка стоял в первом ряду, смотрел, как горит его отец, и не плакал. Не кричал. Просто стоял и смотрел. Алик сжал вилку так, что побелели костяшки. Сам факт, что Риорсон ходит по тем же коридорам, дышит тем же воздухом, ест ту же еду, что и он сам, доводил до бешенства. Сын предателя, что хотел разорвать Наварру на куски. Который чуть не разрушил все, что строилось веками династией Таури. Он ненавидел Ксейдена. Ненавидел по-настоящему, глубоко. Не потому, что тот сделал ему что-то личное. О, Малек, они почти не пересекались. А потому, что Ксейден был живым напоминанием о том, как хрупка власть его семьи. О том, что границы Наварры — не каменные стены, а тонкая пленка, которую можно прорвать. О том, что есть люди, которые не боятся короля. Алик завидовал его силе. Не той, что живет в мышцах, — хотя и этой тоже. А той, что заставляла людей смотреть на Риорсона как на лидера. Той, что собирала вокруг него других меченых, заставляла их слушаться, идти за ним, верить ему. Этого не купишь титулом. Этому не научишься. Алик знал, что отец и Мельгрен ошиблись, пощадив выродка. Видя, что однажды тот вырастет в угрозу, которую не смогут остановить даже драконы. Боялся, что однажды люди выберут Риорсона — не потому, что он принц, а потому, что он лидер. Это нужно было предотвратить. Сам Августин Мельгрен согласился с ним, хоть и рекомендовал не лезть на рожон. — Скоро начнется. — шепнул Вейсс. — Абернети все сделал. Они будут на матах как сонные мухи. Алик кивнул, не отрывая взгляда от стола меченых. Их порции — с порошком, что не достать так просто, — стояли на подносах на обычных местах. Меченые подошли к столу. Гаррик помог Лив сесть. Солейл плюхнулась на своё место. Риорсон шагнул к стулу и замер. Он стоял неподвидно, глядя на поднос. Одна секунда. Две. Потом медленно повернул голову и посмотрел прямо на Алика. Без гнева. Без подозрения. Только спокойная уверенность человека, который понял. Ксейден усмехнулся. Взял свой поднос, подошел к столу третьего крыла. — Вы не против? Не дожидаясь ответа, он обменялся тарелками с первогодками из отряда Лапы и уселся, нагло вытеснив их. Гаррик, Солейл, Лив сделали то же самое. Их отравленная еда осталась перед ничего не подозревающими кадетами другого крыла. — Какого хрена? — прошипел Дарси. — Он что, знал? — Не мог знать, — ответил Вейсс. Алик молчал. Он смотрел, как Ксейден спокойно жует чужую кашу. Как первогодки набрасываются на отравленную еду. «Тварь чует опасность. — понял Алик. — Чувствует. И не боится. Он просто переставляет фигуры». — В следующий раз будем умнее, — сказал он, поднимаясь. — Но он все равно получит свое. На матах.

***

Аудитория для лекций по тактике находилась в восточном крыле. Здесь даже в полдень горели магические огни, освещая огромную карту, закрепленную на сцене. Множество точек вдоль всей границы с Поромиэлем описывали размещение сил и форпостов Наварры и противника, что с каждым днем наглел все больше. Сегодня здесь собрались все четыре крыла. Ксейден сидел в третьем ряду, у стены, откуда просматривался весь зал. Лив заняла место справа, за ней — Гаррик. Солейл, Киран и остальные. — Кажется, кадетам из третьего крыла нехорошо… — Тэвис кивнул на четырех бледных парней, что вяло переговаривались, занимая места поодаль. — Все благодаря Ксэдди! — почти пропела Оливия, ласково запуская прозрачные пальчики в тьму ксейденовых волос. Тот недовольно напрягся, но не отстранился, принимая ласку. В гребанной тюрьме, где каждый день существовала возможность сдохнуть, простой тактильный контакт давал обоим возможность почувствовать немного человеческого тепла. — Ксэдди? — Гаррик подавился смешком. — О, Малек, я теперь всю дорогу буду это вспоминать. Котик Ксэдди! Почеши ему за ушком. Он хотел добавить что-то ещё, но осекся, когда Оливия, не прекращая гладить Ксейдена, протянула свободную руку к нему. — Тоже хочешь? — спросила она буднично, тепло улыбаясь. Гаррик не успел ответить. Ее пальцы уже коснулись его затылка — прохладные, немного загрубевшие от бесконечных тренировок с мечом, но двигающиеся мягко, успокаивающе. Гаррик не привык к такому. Ласки были не для него. Не для такого, как он, — большого, грубого, с руками, привыкшими к мечу, а не к нежности. Но Лив водила пальцами по его волосам, не спрашивая разрешения, не ожидая благодарности. Просто потому что ей так хотелось. Воздух застрял в легких. Тэвис чувствовал странное, почти болезненное удовольствие. Чувствовал, как кончики пальцев касаются шеи, оставляя за собой дорожку мурашек. Чувствовал аромат мыла — слишком нежный, слишком неподходящий для этого места, для того, кем они были вынуждены стать. Он повернул голову, сам не зная зачем. Может, чтобы посмотреть на неё. Может, чтобы убедиться, что это не сон. … Бледные пальчики скользнули по его губам... Случайно. Легко. Неосознанно. Кровь бросилась в голову. Все чувства сошлись в одной точке, где ее кожа касалась его губ. Прохладная. Мягкая. Гаррик скользнул взглядом по ее профилю, против воли отмечая особую тонкую красоту девушки, которую не могла испортить даже чудовищная клякса метки. Он вроде бы знал ее раньше, но совершенно не помнил. Только имя и странные обрывки картин аретийской жизни, где Лив мелькала золотистым сгустком тепла. Сердце ударило где-то в горле. Нужно было отодвинуться, пока Лив не заметила. … Не отодвинулся... Лив не заметила ничего. Ее взгляд был устремлен на сцену, где профессор Девера заканчивала последние приготовления. Она касалась Гаррика так же рассеянно, как минуту назад гладила Ксейдена. Гаррик медленно, очень медленно, повернул голову обратно. Пальцы Лив соскользнули с его губ на шею, потом на плечо. — Ты какой-то напряженный. — сказала она, все еще не глядя на него. — Расслабься. Девера ещё не начала. Он рассмеялся. Коротко, хрипло. — Расслабиться, говорит она. Ксейден бросил на него быстрый взгляд через голову Лив. Ничего не сказал. Только чуть прищурился. Этого было достаточно. Гаррик выдохнул и уставился в потолок. Профессор Девера стояла у большой карты, приколотой к стене. У нее были фиолетовые волосы — коротко стриженные, с седыми прядями у висков. Говорили, что она — отличная всадница, но не поладила с командиром и переквалифицировалась в преподаватели. Ксейден не знал, правда это или нет. Но глаза у нее были цепкие, голос — режущий, а фиолетовая прядь, падающая на лоб, делала её похожей на птицу, которая вот-вот клюнет. — Границы. — начала она, ткнув указкой в западные рубежи. — Поромиэль атакует все чаще. Три форпоста за месяц. Сожжены. Двадцать три всадника попали на восстановление. Два дракона ранены. По аудитории пронесся шепот. — Они продавливают нашу оборону там, где мы слабее всего. — Девера обвела зал цепким взглядом. — Не потому, что они сильнее. А потому, что знают наши слабые места. Она замолчала, давая словам осесть. — Пару дней назад была попытка прорыва у Лората. Через городок шла торговая колонна. Товары, повозки, сумятица. — она сделала паузу. — Никто из наших не заподозрил подвоха. Но на границе колонну остановили. Случайно. Рядовой заметил, что один из возниц слишком долго смотрит на стражников. Слишком пристально. Как будто запоминает. В зале стало тихо. — Обыскали повозки. Под тюками с шерстью нашли четверых поромиэльцев. С оружием. С картами. Со списком наших людей на ближайших к Лорату форпостах. — Девера покачала головой. — Если бы колонна прошла, они бы знали все. Кто дежурит, когда сменяются караулы, где слабые места. Ксейден слушал и чувствовал, как внутри поднимается тяжелая, горькая волна. Ложь. Все это была ложь. От начала и до конца. Поромиэль не нападал первым. Поромиэль защищался. Красная чума выкашивала города, а Наварра закрыла границы, бросив соседей умирать. И теперь поромиэльцы шли на прорыв не потому, что хотели захватить земли. Они шли, потому что у них не осталось выбора. Потому что их дети умирали. Потому что король Таури предпочел отгородиться стеной лжи, а не помочь. Ксейден сжал кулаки под столом. — Вопросы? — Девера обвела аудиторию. С правой стороны поднялся Вейсс. — Профессор, если позволите… — сказал он, и в голосе его звучала приторная вежливость. — Я хотел спросить немного о другом. Девера подняла бровь, но не остановила. — Наварре приходится трудно. — продолжил Вейсс, обводя взглядом аудиторию. — Мы теряем людей. Мы воюем на крайне длинной линии фронта. А кто-то в этой комнате носит на себе метки отступников. Их отцы и матери пытались ослабить Наварру изнутри в столь непростой момент. Отделить Тиррендор. Забрать солдат, припасы, земли. — он развёл руками. — Интересно, что думают об этом те, чьи семьи едва не разрушили все, что мы пытаемся защитить? В аудитории зашумели. Кто-то зааплодировал, кто-то зашикал, но большинство молчало, боясь выбрать не ту сторону. Ксейден не двинулся с места. Гаррик сжал кулаки, но Ксейден положил руку ему на колено, перегнувшись через Лив. — Не сейчас. — сказал он тихо. Вейсс не остановился. — Они — слабое звено. — его голос стал громче. — Наварра не нуждается в них. Басгиат не нуждается в них. Квадрант не нуждается в них. Они — слабые звенья в нашей цепи. А слабые звенья надо удалять. Чтобы однажды оборона не посыпалась. Чтобы наши братья и сестры не погибли из-за того, что рядом стоит тот, чья верность под вопросом. Он повернулся к аудитории, обводя её взглядом. — Я не хочу сражаться плечом к плечу с теми, чьи отцы убивали наших солдат. Я не хочу доверять свою спину тем, кто мечтает о втором восстании. И никто из вас не должен соглашаться на это. Кто-то выкрикнул «Правильно!». Кто-то зааплодировал. Вейсс ухмыльнулся, глядя на меченых. Солейл начала подниматься. — Сядь. — сказал Ксейден. — Ты слышал, что он сказал? — Сядь, Солейл. Она села. Но её глаза горели. Алик сидел в первом ряду, сложив руки на груди. Лицо его было непроницаемо, как маска. Только глаза — по-кошачьи зелёные — горели холодным огнём. Он не сказал ни слова. Нужды не было. Вейсс говорил за него. — Посмотрите на них. — Вейсс кивнул в сторону стола меченых. — Они не пройдут Молотьбу. Их не выберет ни один дракон. Зачем тратить на них ресурсы? Еду, воду, воздух? От них нет пользы. Только проблемы. И память о том, как их родители пытались нас уничтожить. Он сделал шаг ближе к их ряду. — А ты, Лоял? — его голос сочился приторной жалостью. — Это ты валялась на Парапете? Тебя ветром сдуло? Ты даже меч поднять можешь, не то что влезть на дракона. Он усмехнулся, обводя пальцем собственную щеку. — И эта твоя метка. Лив дернулась. Вейсс наклонился ближе, понижая голос. — Хотя Риорсону, видимо, нравится. В темноте не видно, что у тебя с лицом. Гаррик сжал кулаки. Оливия побледнела. Ксейден не двинулся с места, только золотые искры в его глазах вспыхнули ярче. Солейл вскочила снова. — Закрой рот, Вейсс! — Или что? — он усмехнулся. — Ты ударишь меня? Здесь? При всех? Ударь, Телери. Ударь. И посмотрим, сколько твоих друзей доживут до вечера. Солейл бросилась вперед и вниз. Ксейден не успел ее остановить. Гаррик — тоже. Она врезалась в Вейсса с такой силой, что они оба рухнули на пол, и Солейл успела врезать ему кулаком в челюсть, прежде чем Дарси и другие оттащили ее. Аудитория взорвалась. Ксейден схватил Солейл за плечо, рванул на себя. — Прекрати! Сейчас не время. — прошипел он сквозь зубы. — Когда, Ксейден? Когда они начнут убивать нас по одному? Вейсс поднимался с пола, вытирая разбитую губу. Кровь потекла по подбородку, алая, яркая. Он смотрел на Солейл с ненавистью — и с чем-то похожим на удовлетворение. — Ты труп, Телери. — прошипел он. — Ты не переживешь Молотьбу. Как и вы все.

***

Библиотека встретила Лилит тишиной, непривычной после сумятицы летного поля. Здесь не было ветра, рвущего знамена, не было хлопанья крыльев, не было грохота сапог. Лишь приглушенный шорох страниц, напоминающий чем-то дыхание огромного живого существа. Может, это дышал сам Басгиат? Легко, осторожно, боясь не потревожить собственную мысль. Пахло пылью, старой кожей переплетов и чем-то едва уловимым, сухим и горьковатым. Самим временем. Она поймала себя на том, что инстинктивно поднимает подбородок, как на совете, и тут же опускает, сбавляет шаг, стараясь стать тише. Пальцы привычно искали рукоять меча, но тот остался в кабинете вместе с долей уверенности, что мнилась непоколебимой. В квадранте писцов всё держалось на другом оружии. Слова не резали плоть, оседая синью чернил на хрупкой бумаге, но могуществу их позавидовал бы любой маг. Словам легче удавалось то, чего не добиться ни одному мечу. Медленно, аккуратно, планомерно, а главное безболезненно, они меняли реальность народов, стран, континентов. Лилит шла к архиву, туда, где всегда было чуть холоднее, чем в остальных залах, и где тишина становилась гуще и будто бы осязаемой. Там работал Эшер. Мысль о муже укрепила внутреннюю броню, возвращая утраченное равновесие. В бою все было просто: приказы, потери, победа или отход. Там все делилось на черное и белое, плохое и хорошее, на своих и чужих. В мирных коридорах ответственность обрастала полутонами, расслаивалась, размывалась. И среди всего этого Эшер был для неё… совестью. Он не повышал голос и не ставил ее на место, как подчиненного. Просто не позволял ей забыть, что сила без человечности быстро превращается в жестокость. Большая сила — большая ответственность. Не перед протоколом. Перед людьми. Перед будущим. Перед тем, что остаётся после победы. Поворот между стеллажами вывел ее к узкому проходу, где лампы светили мягче, а пыль лежала нетронутой, будто была частью порядка. В дальнем конце — стол. За ним — склоненная голова, серебристая прядь, тонкие пальцы над страницей. … Вайолет… Лилит остановилась так резко, словно с разгону налетела на стену. На секунду ей захотелось развернуться, уйти обратно туда, где проще — туда, где страх прячется за приказом, а любовь можно назвать необходимостью. Но не в ее стиле было бежать. Младшая дочь не замечала её, как, впрочем, и ничего вокруг. Вайолет существовала вне этого мира, с головой погрузившись в прописные истины. Она переписывала что-то из старого манускрипта — того, что хранился в закрытой секции и выдавался только с разрешения архивариуса. Лилит не знала, как Вайолет удалось получить доступ. И не хотела знать. У младшей дочери был врожденный талант оказываться там, где её не ждали, и узнавать то, что другие предпочли бы скрыть. Лилит смотрела на нее из полумрака, сама не замечая, как задерживает дыхание. Вайолет была хрупкой. Настолько, что сердце неизменно сжималось от страха за нее. Плечи узкие, пальцы тонкие, слишком тонкие для того, чтобы сжимать меч. Она часто страдала от боли там, где здоровый человек не уловил бы даже минимального дискомфорта. Доказывала себе и всему миру, что тело, подведшее её при рождении, не определит судьбу. Лилит помнила тот день. Помнила то неестественное молчание, когда Вайолет наконец задышала. Сама. Едва-едва. С тонким, свистящим звуком, который преследовал мать всю жизнь. «Я сделала это с тобой. — подумала Лилит, глядя на серебряную прядь, выбившуюся из косы дочери. — Я носила тебя в бою. Выгорала, расходуя больше положенного. Я думала, что защищаю нас обеих. А вместо этого…» Вместо этого она подарила Вайолет слабость и вечную борьбу. Лилит отвела взгляд. Слишком больно было смотреть. Она вспомнила Теофанию. Разрушенные дома. Алые глаза. Вздутые вены. Она видела, как вейнин впился пальцами в землю, иссушив ее до капли. Как кричал случайный солдат, попавший в смертельную ловушку. Как его кожа серела на глазах, как рассыпалась в прах. А все они были бессильны. ОНА была бессильна. Лилит тогда чуть не сошла с ума. И поклялась себе, что ее дети никогда не увидят этого. Никогда. Поэтому она выбрала Наварру. Выбрала ложь, что могла защитить. Выбирала приказы, даже когда те были жестоки. Выбрала быть той, кто отдает их, а не той, кто их исполняет. «Когда речь идет о жизни собственных детей... — думала она. — … совесть отступает на второе место. Иногда — на третье. Иногда — так далеко, что уже не найти». Она знала, что король Таури и генерал Мельгрен используют ее и ее страх. Знала это всегда. Страх перед вейнинами сделал ее послушной. Страх за Вайолет сделал ее жестокой. Лилит с усилием оторвала взгляд от дочери. Она не подошла к ней. Не сказала ни слова. Потому что если бы подошла, если бы коснулась плеча, если бы Вайолет подняла голову и посмотрела своими глазами, что так и не смогли стать карими из-за матери, — Лилит не смогла бы уйти. А она должна была. Она шагнула в проход между стеллажами, огибая читальный зал, и толкнула неприметную дверь в конце коридора. За ней был небольшой кабинет — рабочий кабинет Эшера. Архивариус Басгиата имел право на личное пространство, и Лилит иногда завидовала этому: тишине, порядку, книгам, которые не кричат, не умирают и не просят о пощаде. Эшер сидел за столом, склонившись над манускриптом. Он был старше жены на пять лет, но выглядел молодым и по-особому одухотворенным. В нем всегда жила мечта, в ней — реальность. Эшер был мягким там, где она — жёсткой. Благородным там, где она — прагматичной. Он мог говорить о чести, не цитируя устав. Мог прощать, не торгуясь. Мог любить, не требуя ничего взамен. Лилит не умела так. Она смотрела на его руки — длинные пальцы, аккуратные ногти, никаких мозолей от меча. Он держал перо как художник, а не как солдат. И все же Лилит знала, что он силен. Сила Эшера была созидательной: он не разрушал, он собирал, восстанавливал, возвращал к жизни манускрипты, которые считались утерянными, сохранял правду, что могла стоить жизни. Он был единственным, кто знал ее без брони. С ним Лилит позволяла себе быть просто женщиной. Уставшей. Испуганной. Неуверенной. — Ты не спала ночью. — мягко сказал он, поворачиваясь на звук шагов, которые всегда узнавал. — Я проснулся на рассвете, но тебя уже не было. — Я не смогла. — сказала она, прикрывая за собой дверь. — Садись, Лилит. — сказал он, откладывая перо. Она не села. Подошла к столу, оперлась ладонями о столешницу, наклонилась ближе. И понизила голос. — Мельгрен был у меня. Он приказал избавиться от мальчишки Риорсона. — И что ты ответила? — Ничего. Я ещё не ответила. Лилит оглянулась на дверь. Прислушалась. Тишина. Только шорох страниц из соседнего зала. — Ты боишься, что услышит Вайолет? — тихо спросил Эшер. — Ей ни к чему эта грязь. Пусть будет в неведении… Пока это возможно. Она замолчала, собираясь с мыслями. Потом заговорила — быстро, тихо, жёстко. — Ксейден Риорсон — не просто кадет, Эшер. Он уже оружие. Ты видел его шрамы? Ты знаешь, что он пережил? Этот мальчишка не сломался в Колдире. Он не сломался, когда я резала его спину. Он не сломался, когда смотрел, как горит его отец. — она выпрямилась, сложила руки на груди. Напряженная и нервная, как перетянутая тетива. — С каждым годом он будет крепчать. Становиться сильнее. Опаснее. Вопрос не в том, станет ли он угрозой. Вопрос в том — для кого. Для Наварры? Для нас? Или… Эшер молчал. Смотрел на нее спокойно, не перебивая, давая выговориться. — Мельгрен прав в одном. — продолжила Лилит, и голос ее стал еще тише. — Если мы не возьмем его под контроль, если не направим в нужное русло… он может стать тем, кто разрушит все, что мы построили. Не потому, что он… злой. А потому, что он верен. И если его верность окажется не на нашей стороне… Она не договорила. И так было понятно. — Значит, ты видишь в нем не врага… — сказал Эшер после паузы. — … а инструмент? — Я вижу в нем солдата, который может стать либо величайшим защитником Наварры, либо ее величайшей угрозой. И только от нас зависит, кем он будет. Эшер медленно кивнул. — А если его нельзя будет контролировать? Если он не захочет быть инструментом? Лилит посмотрела ему в глаза. — Тогда Мельгрен прав. — Но ты не хочешь, чтобы он был прав. Лилит не ответила. Она снова оглянулась на дверь, прислушиваясь к шороху страниц. Потом шагнула ближе, почти коснувшись плеча мужа. — Я не хочу снова быть его палачом. Слова повисли в воздухе — горькие, вырванные из самого нутра, куда Лилит не пускала никого. Даже себя. Она не смотрела на Эшера. Смотрела в стену, где между книгами темнела щель — черная, глубокая, как те провалы в душе, которые не заклеить ни приказами, ни званиями. В глубине души ее тошнило. От осознания того, чему она служила все эти годы. Мельгрен желал сжечь семьи мятежников дотла — вместе с детьми, вместе с беременными женщинами, вместе с теми, кто никогда не держал меча. И она, Лилит Сорренгейл, генерал Наварры, герой войны, мать, — она подписывала приказы. Не эти. Другие. Но дорожка была одна, и каждая подпись приближала ее к той черте, за которой не было возврата. За что, мать твою? За правду? Фен Риорсон говорил правду. О вейнинах. О Наварре, которая ослепла от собственной лжи. О короле, который прячет голову в песок, пока под самыми его границами гибнут люди. Лилит знала, что он прав. Знала. И всё равно стояла по ту сторону. «Я — трус.. — подумала она. — … что бежит от правды. Прячется за приказами. Успокаивает себя тем, что просто выполняю свою работу». Но ведь палачи тоже выполняют работу. И у них тоже есть дети. И они тоже любят. И тоже боятся. Разница лишь в том, что они не мучаются совестью по ночам. А она мучилась. — Лилит. — голос Эшера был тихим, но в нём звучала та самая сталь, которую она так редко слышала. — Посмотри на меня. Она подняла голову. Муж смотрел на нее спокойно, без осуждения. Словно видел насквозь и все равно не отворачивался. — Выбор есть всегда. — Не для меня.

***

Огромный тренировочный зал Басгиата во второй половине дня раскалялся добела. Несмотря на то, что одна из стен полностью состояла из панорамных окон и настежь распахнутых дверей, здесь все равно стояла невыносимая духота. Сегодня в зале находились два отряда из четвертого крыла и два из первого. Их разделяла широкая разогретая до температуры плавления полоса матов и профессор Эметтерио, упорно делавший вид, что понятия не имеет об утренней потасовке. Хотя, возможно, справедливое руководство пожелало кадетам дать шанс разобраться меж собой в более подходящей обстановке. И теперь Ксейден имел возможность проявить поистине царственную выдержку, наблюдая за надменной физиономией принца. Все мужчины в зале были обнажены по пояс. Разумеется, не из желания помериться рельефами торсов, а из простого соображения о том, что за обнаженную кожу не так легко зацепиться, как за одежду. Рубахи стягивали при входе. Кто-то небрежно швырял их на пол у стены, кто-то педантично складывал, желая сохранить приличествующий вид. Ксейден все делал демонстративно. Зная, что чужих взглядов избежать не удастся, не пытался скрываться за спинами. Он первым обнажил торс, выставив на всеобщее обозрение витиеватый узор метки, которую здесь полагали позором, не ведая о ее настоящей сути, и шрамы… Уродливые красноватые полоски бугрились по всей спине от шеи до поясницы, складываясь в причудливый узор. Никакие две не пересекались, хоть и шли под разными углами и имели разную длину. И если метка вызывала отвращение, слишком яркое, чтобы каждому удалось спрятать, то шрамы пугали призраком перенесенной боли. Он знал, что на него смотрят. Кожей чувствовал взгляды — десятки взглядов, что ожогами ложились по коже. Они впивались в спину, скользили по ребрам, задерживались на шрамах, и каждый такой взгляд был как прикосновение раскаленного тавро. Кто-то смотрел с ужасом. Кто-то — с отвращением. Кто-то — с любопытством, болезненным, нездоровым, как у зевак, глазеющих на труп у дороге. Ксейден не различал их. Он знал только, что все они смотрят. Ему было плевать. Он давно научился не обращать внимания. Для того, чья честь кровавыми кляксами растеклась по раскаленной мостовой Колдира, осела звоном отвратительной присяги королю Таури и всей Наварре в ушах сотен, более не существовало слова «стыд». Его могут позволить себе те, кому есть что терять. А у Ксейдена не было ничего, кроме этих шрамов, и он не собирался их прятать. Где-то справа, в рядах первого крыла, кто-то громко выдохнул. Ксейден узнал этот звук — так выдыхают, когда видят что-то, что нельзя увидеть дважды. Слишком много. Слишком страшно. Слишком… по-человечески. Воздух был тяжелым, густым, пропитанным мускусным ароматом пота и разогретой резины. Профессор Эмметерио стоял в центре зала, скрестив руки на груди. Сегодня он был в хорошем настроении. А это значило, что кто-то покинет маты на носилках. — Сегодня — без оружия. — с ходу заявил он, даже не поднимая головы от планшета. — Руки, ноги, зубы, лбы. Всё, что дала природа и тренировки. Правила — одно: пока я не сказал «стоп», не останавливаться. Будто бы нехотя он обвёл зал тяжелым равнодушным взглядом, ни на ком не задерживаясь. — Если кто-то думает, что маты — место для пощады, пусть идет в писцы. Здесь учатся убивать. Ксейден стоял у западной стены. Отсюда просматривался весь зал — каждый угол, каждый вход, каждое лицо. Гаррик занял позицию справа, чуть впереди — плечом прикрывая Эдди и Лив. Ксейден смотрел на маты — темные, вытертые до блеска тысячами ног. В некоторых местах по краю кожаный настил был прорван, и сквозь прорехи виднелись серые каменные плиты — въевшаяся кровь вошла в камень, оставив темные несмываемые пятна. Он знал, что сегодня добавятся новые. — Надо было добраться до его рожи. — тихо прошипел Гаррик, кивая в сторону кадетов, сбившихся у противоположной стены. Ксейден скользнул взглядом по лицам. Алик Таури сидел на скамье в первом ряду. Он не прятался. Не смотрел исподлобья. Сидел открыто, закинув ногу на ногу. Лицо его — красивое, породистое, с тонкими губами и тяжёлой челюстью — сейчас было непроницаемо, как маска. Только глаза, по-кошачьи зелёные, горели холодным огнем. «Он ждёт. — подумал Ксейден. — Ждёт, когда кто-то из нас сломается. Когда мы покажем слабость, страх, неуверенность. И тогда он ударит». Но Ксейден не собирался показывать слабость. Он собирался показать нечто совсем другое. — Первая пара. — Эмметерио ткнул пальцем. — Александр. Хейл. Эдди шагнул на маты, и Ксейден сразу отметил, что он напряжен. Обычно Эдди двигался плавно, текуче, как вода, готовая в любой момент превратиться в лед. Сейчас плечи были сведены, кулаки сжаты слишком сильно, дыхание — поверхностным. Он существенно проигрывал в размерах противнику и толком еще не присмирел после утренней стычки. Хейл был тяжелее. Широкая грудь, мощные плечи, короткая бычья шея. Он даже не занял стойку — стоял прямо, руки по швам, с ухмылкой человека, который уверен в победе до того, как начал бой. — Начали. Хейл атаковал первым — тяжелый удар справа, с разворота, всем корпусом. Эдди ушел в нырок, проскользнул под рукой, ответил апперкотом в солнечное сплетение. Хейл охнул. Но не остановился. Он пошёл в серию — рубящие, колющие, с колен, с локтей, заставляя отступать противника к краю матов. — Быстро, но слабо. — прохрипел он, разрывая дистанцию. — Твой мертвый папаша тоже был херовым бойцом? Эдди дернулся, как от удара. Ксейден видел это. Видел, как его глаза сузились, как плечи поднялись выше, как он бросился вперед — не думая, не рассчитывая, атакуя с голой яростью, которая делает бойца слепым. Хейл поймал его на этом. Захватил выброшенную руку, вывернул за спину, навалился всем весом, вдавливая Эдди лицом в маты. — Сдавайся, мразь. — Иди в жопу. — прохрипел тот, пытаясь вывернуться. Хейл заломил руку выше, и раздался короткий вскрик. — Хватит. — сказал Эмметерио, даже не глядя на них. — Хейл победил. Эдди с трудом поднялся, потирая вывернутое плечо. Губа была разбита — по подбородку текла тонкая струйка крови. Он не смотрел на Ксейдена. Не мог. Выходили другие. Ксейден не смотрел на них. Они не значили ничего. Все здесь не значило ничего. Жалкие игры в песочнице со слишком высокой ценой. — Следующие. — Эметтерио повернулся. — Лоял. Карвер. Лив вышла на маты, и Ксейден почувствовал, как в груди сжалось что-то холодное. Она была слишком белой. Даже для своей бледной кожи. Серебряные волосы после стрижки обрамляли лицо неровными прядями, глаза казались больше обычного — те самые, бесцветные, пустые, которые пугали его больше, чем кого бы то ни было. Потому что он помнил их живыми. Она шла медленно, будто каждый шаг давался через силу, и Ксейден видел, как её пальцы сжимаются и разжимаются в такт дыханию. Карвер был тощим, жилистым, с длинными, как у паука, руками и по-птичьи глупыми немигающими глазами. Он не ухмылялся. Он смотрел на Лив с холодным расчетом — как смотрят на добычу, которая уже обречена, но ещё не знает об этом. — Начали. Лив заняла стойку — правильную, идеальную. Ксейден сам учил ее этому. Ноги чуть согнуты, вес на передней, руки прикрывают корпус и голову. Экономно. Без лишних движений. Карвер атаковал первым. Быстро, остро, без лишней силы — колющий в лицо, рубящий в корпус, уход в сторону, снова колющий. Лив ушла от первого, отбила второй, уклонилась от третьего. Ответила — коротко, точно, целя в открытый бок. … И в последний момент отвела удар… Ксейден нахмурился. Она била не в полную силу. Она смягчала удар, как будто боялась причинить боль. Карвер понял это мгновенно. Он ухмыльнулся — первый раз за все время — и пошел в наступление. Не думая о защите. Не боясь контратаки. Он просто давил, заставляя Лив отступать, бил локтями, коленями, головой — везде, где мог достать. Лив защищалась, уходила, но каждый раз, когда появлялась возможность нанести удар, она либо замирала, либо била вскользь, будто боялась, что кулак пробьет Карверу грудную клетку. — Она не хочет его калечить. — сказал Гаррик. — Она не хочет никого калечить. — поправил Ксейден, не отрывая взгляда от матов. — И это ее убьет. Он видел, как Лив снова уходит от удара, как ее рука замирает в замахе, не решаясь нанести ответный. Карвер наседал, откровенно пользуясь ее мягкостью. Еще минута — и она проиграет. Не потому, что слабее. А потому, что боится быть сильной. Ксейден шагнул к краю матов. — Лив. — позвал он. Негромко. Но так, чтобы его услышали сквозь шум зала. Девчонка вздрогнула. Мельком глянула в его сторону — быстро, как зверёк, ищущий защиту. — Выруби его, Ливид. — сказал Ксейден. Громко. Отчётливо. С давлением на каждое слово. Голосом, которому можно было только подчиниться. Она замерла. На пару ударов сердца, не больше. Но Ксейден видел, как внутри нее что-то щелкает, перестраивается, ломается. Как глаза — бесцветные, пустые, привыкшие прятать боль — темнеют, становятся глубже, опаснее. Она кивнула. Один раз. Коротко. И всё изменилось. Карвер атаковал — рубящий в голову, грязный, с расчётом просто смять ее массой. Лив не ушла в сторону. Не нырнула под руку. Она шагнула ближе — туда, где его защита была открыта, где его инерция работала против него. И ударила. Не вскользь. Не смягченно. Всей силой, всем весом, всей той мощью, которую Ксейден годами вбивал в ее тренировках. Открытой ладонью — в солнечное сплетение. Карвер выдохнул. Не охнул — именно выдохнул, разом, всем воздухом из лёгких, и его глупые глаза расширились от непонимания. Он не успел упасть. Лив ударила снова — коленом в живот, локтем по позвоночнику, захватом за шею, от которого у него не осталось шансов. Она двигалась быстро, сухо, без единого лишнего движения. Карвер рухнул на маты лицом вниз. Не закричал — просто обмяк, потеряв сознание. В зале стало тихо. Лив стояла над бесчувственным, тяжело и прерывисто дыша. Руки дрожали. Но она не смотрела на поверженного противника у своих ног. Она смотрела на Ксейдена… … ожидая оценки. Она в точности выполнила его приказ — вырубила мальчишку. Ксейден кивнул, и Оливия выдохнула, опустила руки и медленно пошла к скамье, не оглядываясь. — Лоял победила. — сказал Эметтерио, и в его голосе, кажется, впервые за день мелькнуло что-то похожее на одобрение. Но Ксейден не слушал. Он смотрел, как Лив садится рядом с Гарриком, как тот накрывает её дрожащие пальцы своей ладонью. Она не вырывала руку. Не плакала. Просто сидела, глядя в одну точку, и ждала, когда дрожь утихнет. … Она сделала это для него. Не для себя. И это было недопустимой слабостью… Он отвернулся к матам. Эметтерио поднял голову от планшета и оглядел зал. Взгляд его остановился на Ксейдене. Задержался на секунду дольше, чем на остальных. — Я вижу, вы рветесь в бой, Риорсон. Покажите на что способны. Мейсон вам поможет. — в его глазах мелькнуло что-то похожее на издевку. Ксейден усмехнулся одними уголками губ. Холодно, жестко, без тени веселья. Он шагнул на маты, и зал с шумом выдохнул. Сотня людей разом освободила легкие. Скамьи заскрипели под теми, кто подался вперёд. Кто-то даже замер с глупо открытым ртом. Ксейден не торопился, давая им лишний раз рассмотреть себя. Обжигающе горячий свет лился сквозь панорамные окна на его плечи, высвечивая смуглую кожу, обтягивающую живую сталь мышц. Он не был массивным — не как Гаррик и не как Мейсон, чья туша на другой стороне матов напоминала груду камней. Ксейден был сухим, жилистым, поджарым — как степной хищник, у которого под кожей не жир, а стальные канаты. Каждый мускул его торса был виден, обозначен идеально четко, будто вырезанный скульптором, знающим толк в совершенстве. Широкие плечи плавно переходили в сильные руки с выступающими венами. Грудная клетка — мощная, развернутая, вмещающая легкие, способные работать в разреженном воздухе гор. Пресс — рельефный, жесткий, как щит. Талия узкая, бедра сухие. Он был создан для скорости, для взрывной силы, для того, чтобы наносить удары раньше, чем противник успеет моргнуть. Кожа — смуглая, с золотистым отливом, напоминавшая о том, что солнце Тиррендора жжет иначе, чем на равнинах Наварры. Метка вилась дивным украшением, доходя до линии челюсти, а уродливые шрамы казались несовместимы с этой почти пугающей красотой тела. И именно эта несовместимость завораживала. … Они все смотрели… Взгляды скользили по его лицу — резкому, с выразительной челюстью, высокими скулами и губами, которые редко растягивались в улыбку. Нос с легкой горбинкой. Тёмные брови вразлёт. И глаза — ониксовые, черные, глубокие, с редкими золотистыми крапинками — точь-в-точь небо над Эсбенскими горами в безлунную ночь. Красивый. Блядски красивый, как говорила Солейл, когда думала, что он не слышит. Но слышать совсем необязательно, когда парни провожают взглядами, полными зависти, а девушки… Хммм… Смотрели иначе — дольше, пристальнее, иногда даже слишком откровенно для того, чтобы это можно было списать на случайность. Но сегодня всех привлекали шрамы. И то, что он не пытался их спрятать. Мейсон вышел на маты с другой стороны. Он был всем тем, чем не был Ксейден. Широкий, коренастый, тяжелый. Короткая бычья шея, покатые плечи, покрытые густыми светлыми волосами. Грудь — мощная, но рыхлая, без рельефа. Живот — плоский, но не от тренировок, а от природы. Он не был слабым — нет. Он был сильным той примитивной, животной силой, которая берёт не мастерством, а массой. Он не улыбался теперь. Не ухмылялся. Он смотрел на Ксейдена с ненавистью, под которой угадывался страх. — Начали. Мейсон не стал ждать. Он бросился вперед с ревом — глухим, низким, похожим на мычание разъяренного быка. Целил кулаком в лицо — не в челюсть, не в висок, а прямо в центр, туда, где кость ломается легче всего. Ксейден ушёл в сторону. Плавно. Легко. Будто не уклонялся от удара, а делал шаг в танце. Удар Мейсона рассек воздух в дюйме от его щеки, ветром взъерошив черные волосы. Мейсон развернулся, атаковал снова — рубящий в корпус, с оттяжкой, чтобы зацепить ребра. Ксейден принял удар на предплечье. Боль вспыхнула короткой молнией — но это была хорошая боль, знакомая, честная. — Дерись, предатель! — рявкнул Мейсон, размахиваясь для третьего удара. Ксейден не ответил. Он смотрел на Мейсона и видел не человека — механизм. Слабые точки. Зоны поражения. Уязвимые места. Он мог бы закончить бой сейчас. Одним ударом в горло. В пах. В колено. Мог бы уйти в сторону и дать Мейсону пролететь мимо, как бык мимо тореадора. … Но сегодня он не хотел быстро… … Сегодня он хотел, чтобы все видели… Мейсон атаковал снова — и снова мимо. Он тяжело дышал, пот заливал глаза, рыжая щетина на подбородке блестела. Ксейден уходил, скользил, как тень, заставляя противника тратить силы впустую. — Ты — трус! — прохрипел Мейсон, замахиваясь снова. — Как и твой поганый папаша, что сдох на коленях, как и подобает трусливой падали! Ксейден остановился. Мейсон замер на мгновение, растерянный, не понимая, почему противник вдруг перестал двигаться. Его кулак замер в воздухе, глаза расширились — в них мелькнуло что-то, похожее на страх. Ксейден шагнул вперед. Игры закончились. Мир стал простым и кристально чистым. Он схватил выброшенную руку Мейсона за запястье — левой рукой, мертвой хваткой, не оставляющей надежды. Правую вскинул, перехватывая локоть, и рванул вниз, разворачивая корпус. Хруст вышел громким. Сочный, глубокий, мокрый хруст, что был отлично слышен даже в дальних рядах. Локоть Мейсона вывернулся в обратную сторону, кость пробила кожу, и наружу вырвался белый осколок, мгновенно окрасившийся красным. Мейсон закричал. Высоко, тонко, по-звериному. В зале кто-то ахнул. Кто-то отвернулся. Кто-то — и таких было больше — смотрел, не в силах отвести глаз. — Риорсон! — рявкнул Эметтерио. — Стоп! Ксейден слышал. Не остановился. Он перехватил Мейсона за горло, ладонью сжимая кадык, и швырнул на маты лицом вниз. Тяжело, с разворота, всем весом. Мейсон ударился лицом о настил, и из разбитого носа брызнула кровь. Ксейден наступил ему на колено. Правой ногой, всей подошвой, положив руку на бедро для упора. Он вдавливал, медленно, методично, как ломают сухую ветку, наслаждаясь каждым треском. Сначала хрустнули связки. Потом — кость. Колено Мейсона встало под неправильным углом, и он закричал снова — уже не высоко, а низко, надрывно, захлебываясь. — Риорсон, мать твою! — Эметтерио шагнул к матам, но не вошел. Остановился на границе, глядя на Ксейдена с выражением, в котором смешались ярость, уважение и страх. Ксейден даже не повернул головы. Он взял Мейсона за вторую руку — здоровую — и начал выворачивать пальцы. Один за другим. Медленно. Хладнокровно. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Мейсон визжал. Тонко, прерывисто, как забиваемая свинья. Его тело билось в конвульсиях, но Риорсон держал его мёртвой хваткой. Ксейден отпустил его руку, и та повисла плетью — пять пальцев, сломанных у основания, теперь выглядели как пять маленьких костяных молоточков, пришитых к ладони тонкой ниткой сухожилий. Мейсон лежал на матах, тихо пища от боли. Его лицо, залитое кровью и слезами, было перекошено в гримасе, которую трудно было назвать человеческой. Ксейден стоял над ним. Не торопился. Не хвастался. Не улыбался. Он просто стоял — прямой, спокойный, с пустыми глазами — и смотрел на то, что сделал. В зале было тихо. Тишина была плотной, вязкой, как патока. Никто не двигался. Никто не дышал. Ксейден поднял голову и медленно обвел взглядом зрителей. В первом ряду Алик Таури сидел все так же, закинув ногу на ногу. Но поза его изменилась. Плечи чуть поднялись. Губы сжались в тонкую линию. И руки, сложенные на груди, теперь давили на ребра с такой силой, что побелели костяшки. Он смотрел на Ксейдена. И в его зелёных глазах, впервые за всё время, не было насмешки. Только страх и ненависть. Ксейден смотрел на него в ответ. — Кто-то еще полагает, что мы слабы для квадранта? — глухо спросил он. Алик отвел взгляд первым. Ксейден шагнул к краю матов, и кадеты в первом ряду отшатнулись. Не все — те, кто сидел ближе к проходу, шарахнулись в стороны, как испуганные косяки рыб от акулы. Кто-то вжался в скамью, кто-то отвернулся, не в силах смотреть. Гаррик смотрел на него с ужасом и изумлением. Лучший друг, который знал Ксейдена с детства, сейчас впервые смотрел на него так, будто не узнавал. Лив закрыла лицо руками. Плечи её дрожали. Эдди сглотнул, и кадык его дёрнулся, будто его тошнило. — Уберите его. — сказал Эмметерио, кивнув на Мейсона. — В лазарет. К Нолону. Двое кадетов подхватили Мейсона под руки. Он не мог идти — его волокли, оставляя на матах кровавый след, похожий на хвост кометы. Ксейден дошёл до скамьи, сел рядом с Лив и взял полотенце. Руки были в крови — чужой, схватывающейся на коже гадкой липкой пленкой. Он смотрел на них, и вдруг, на одно короткое, отчаянное мгновение, ему показалось, что это не его руки. Что он смотрит на кого-то чужого — палача, монстра, орудие, у которого нет имени. Руки задрожали мелкой нервной дрожью, которую невозможно было остановить. Он вытер пальцы — раз, другой, третий — но кровь всё равно оставалась, забиваясь под ногти, в трещины, в линии судьбы на ладонях. — Ты больной ублюдок. — сказал Гаррик, опускаясь рядом. — Возможно, — ответил Ксейден, не поднимая глаз. — Но нас больше не тронут. Он покосился на Лив. Плечи ее тряслись в беззвучных рыданиях, и Ксейден знал — она плачет не от страха за себя. Она плачет за него. За то, кем ему пришлось стать. — Ты в порядке? — спросил он тихо. — Я не знаю. — ответила она, не поднимая головы. — Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь быть в порядке. — Ты должна научиться. — Ксейден коснулся её плеча, и она вздрогнула, но не отстранилась. — Потому что дальше будет хуже. Он не солгал. Он посмотрел на свои руки — всё ещё дрожащие, всё ещё в чужой крови — и подумал о том, что сказал отец в последний раз, перед тем как дверь его кабинета захлопнулась между ними. «Мой долг — защищать Тиррендор. Скоро ты поймёшь это». Ксейден понял. Отец говорил не о землях, не о титулах, не о знамени, которое нужно поднять. Он говорил о людях, которые смотрят на тебя и ждут. О тех, кто верит. О тех, кто не может защитить себя сам. И о том, что иногда, чтобы защитить, нужно стать чудовищем.

***

— Ты можешь лучше, Ливид. — недовольно обронил Ксейден, не прерываясь ни на миг. Мышцы волнами ходили под смуглой кожей, пот каплями выступал поверх шрамов на широкой спине, пока он подтягивался, уцепившись за брус широким хватом. Оливия отвлеклась лишь на миг, метнув взгляд в его сторону, и этого хватило, чтобы мощная Сунита со всей силы приложила ее по ребрам концом затупленного тренировочного меча. После сцены на матах их сторонились. Но Ксейден понимал — это ненадолго. И пусть сейчас все в шоке от его выходки, но скоро они поймут, что Эдди слишком медленный, Солейл неуравновешенна, а Лив боится причинить боль. И теперь каждый вечер они отнимали час у сна, выматываясь в зале до изнеможения. — Гаррик, поменяйся с Сун. — приказал Ксейден. Вышло глухо от перенапряжения, с шипением. — Не жалей… Ее… И возьми нормальные мечи… Вместо… Этих игрушек… Задержавшись в высшей точке, он легко спрыгнул вниз и, небрежно подцепив перевязь, кинул в сторону Лив ее собственный меч, закаленный не только пламенем кузни, но и тирскими рунами, змеящимися по лезвию. Его выковали вместе с его собственными и мечом Лиама. Гаррик с сомнением потер затылок. Он был на голову выше Оливии и раза в два тяжелее. Назвать такой бой равным не повернулся бы ни один язык, но на матах ее противником мог оказаться любой. И насколько бы хрупок ни был кадет Басгиата, он должен был оказать достойный отпор любому противнику. Гаррик еще секунду помялся, надеясь, что Ксейден передумает. Потом выдохнул, перекатил желваки под кожей и пошел к стойке с оружием. — Ты уверен? — бросил он через плечо. Ксейден уже стягивал с рук перчатки, пальцы дрожали от напряжения после турника. — Я сказал: нормальные. И не жалей. Оливия поймала свой меч на лету. Ладонь кольнуло знакомым весом, руны на рукояти ощущались успокаивающе знакомо. Она не особенно любила оружие, но пальцы сами собой нашли место, легли правильно. Она сжала рукоять крепче, перевела дыхание. Ребро ныло там, где минуту назад приложилась Сунита. Гаррик вернулся с боевым клинком, все еще косясь на Ксейдена, но тот стоял с непроницаемым видом, привалившись плечом к стене и скрестив на груди руки. — Береги запястья, Лив. — он поднял клинок, проверяя баланс. — Ты тоже. — сухо ответила она и заняла позицию. В зале стало как-то тише. Даже те, кто делал свои подходы, сбавили темп, чтобы послушать звон стали. Все знали, что дальше настанет их очередь. Ксейден не отпустит никого, не вымотав до полного бесчувствия. И все равно останется недоволен! Ксейден встал сбоку, так, чтобы видеть ноги обоих. — Дистанция. Ноги. Без игры в героев. Гаррик кивнул. Оливия — нет. Она просто опустила кончик клинка под небольшим углом, выровняла плечи и чуть согнула колени. Поза была экономной, закрытой: меньше целей, меньше лишних движений. Она знала, что придется танцевать, уворачиваться, извиваться, подкарауливая свою удачу. Выкладываться на все сто, не допуская сближения. Так она сражалась с Ксейденом. Демонически быстрым Ксейденом! И всегда проигрывала… Гаррик вышел в стойку шире. У него все было больше — размах, шаг, плечи. Меч в его руке казался продолжением предплечья. Он предпочитал рубить, а не колоть или резать. — Начали. — скомандовал Ксейден. Гаррик не стал атаковать резко. Он сделал то, что всегда делают крупные против более легких: пошел вперед, занимая пространство. Один шаг — и воздух будто уплотнился. Второй — и Оливия почувствовала, как ее заставляют отступить еще до удара. Она не отступила. Вместо этого — маленький полушаг в сторону, влево, чтобы его линия атаки проходила мимо нее, а не сквозь. Меч поднялся на уровень груди, готовый встретить. Гаррик проверил ее коротким рубящим по диагонали сверху вниз — не убийственным, но тяжелым, прощупывающим. Сталь ударила о сталь, и Оливию повело. Не потому, что она неправильно поставила клинок — потому что сила удара была честной, взрослой, и приняла ее не только рука, но и ребра. Она погасила удар не жестким блоком, а уходом: дала клинку Гаррика соскользнуть по своему лезвию вниз и в сторону, одновременно сместив корпус. Движение было мягким, почти красивым — и в этом была ее сила: она не спорила с массой, она перенаправляла. Гаррик тут же добавил второй — горизонтальный, в плечи, с поворотом корпуса. Оливия отшатнулась, отбивая лезвие в бок. На каждый его шаг приходилось по три ее. Она пригибалась, ускользала, перекатывалась, не решаясь атаковать. Дыхание учащалось, силы таяли. Ее. Не его. Гаррик мог играть в эту игру хоть до восхода солнца, но предпочел закончить. Серия сокрушительных ударов застала Лив врасплох. Тэвис не давал ей времени на маневр. Он не играл в игры, и девчонка не смогла противиться настолько грубой первобытной силе. Тихо пискнув, она отступила назад. Лопатки прижались к холодному камню, когда меч обрушился сверху, выбив искру из ее собственного. Лив не сдавалась. Гнулась, напрягалась изо всех сил. Терпела. Дыхание судорожно вырывалось из груди, резные ноздри живо трепетали, на щеках играл непривычный румянец. Лив оторвала взгляд от скрещенных клинков и взглянула на Гаррика. Бледно-голубой против теплого карего. Лезвие неумолимо приближалось к ее шее, хотя он давил в пол силы. Ксейден не был уверен, понял ли сам Гаррик, насколько подвело его тело, но со стороны было видно все. Лив судорожно облизнула пересохшие губы, и взгляд Тэвиса притянулся к ним. Кадык дернулся. Руки ослабли, и девчонка, рискуя собственным носом, упала вниз, проскользнув меж его широко расставленных ног. Меч она потеряла, но, на лету выдернув кинжал из ножен, живо вскочила. — Сдавайся! — задыхаясь, пискнула она, прижимая острие к горлу Тэвиса. — Блядь. — грязно выругался тот, ощущая холод стали. Его побеждали редко. Обычно Ксейден. Но никак не девчонка. — Тебя уделали, качок! Мышка тебя уделала! — захлопала в ладоши Солейл, заливисто захохотав. Ксейден одобрительно кивнул Оливии, и та довольно улыбнулась, массируя гудящее предплечье. Она сделала все, что могла, и заслужила его похвалу. Единственную, что имела значение. За проведенные вместе годы, Лив привыкла искать его одобрения, считывать реакции и через них оценивать, насколько мир вокруг безопасен для нее самой. Ксейден был ее щитом, и, осознанно или нет, Лив пряталась за ним. — Теперь Эдди и Сол. — мотнул головой Риорсон. — Готовься! Я размажу тебя! — с ходу заявила Солейл, тряхнув огненно-рыжей гривой. — Скорее Мельгрен застрянет в глотке дракона, чем я сдамся девице. — буркнул тот, хватаясь за рукоять меча поудобнее. Ксейден взглядом проводил Лив до дверей тренажерного зала, где Сунита и Киран наперебой истекали потом. — Здесь полно женщин, Тэвис. — процедил сквозь зубы Ксейден, на ходу поймав друга за локоть. — Если тебе надо, выбери любую. Не Лив. — Что?.. — удивление было так велико, что Гаррик не нашел, как съязвить. — Что слышал. — отрезал Риорсон, неотрывно наблюдая за боем. Эдди выделывался перед Солейл вместо того, чтобы атаковать, и та поймала его в западню. — Она не выиграла. Это ты проиграл. Потому что хочешь ее. Кровь бросилась Гаррику в голову горячей волной. Да будь оно проклято! Они всегда были предельно откровенны друг с другом. Болтали о глупых интрижках и мимолетных связях. Ксейден никогда не влюблялся. Говорил, что не может, не хочет, но Гаррик знал правду — страх. Страх открыть сердце и получить удар такой силы, как нанесла ему мать. Хотел Риорсон того или нет, но от каждой женщины он ждал удара. Сам Гаррик влюблялся мимоходом. В красивые глаза, тонкие талии, заливистый смех. Чтобы разлюбить еще быстрее. Ничего серьезного. Игра не больше. Но отчего именно теперь так неловко? И хочется опустить глаза, как провинившемуся щенку? Гаррик упрямо сжал губы и уставился на Ксейдена в упор, заставив посмотреть на себя. — Не лезь к ней. Она — моя. — строго проговорил Риорсон, отпуская локоть друга. Челюсть Гаррика свело судорогой так сильно, что скрипнули зубы. … Моя… Одно слово, а вышло оглушающе больно. Тэвис вспомнил, как часто Лив касалась Ксейдена. Невзначай, легонько, словно проверяя, что он настоящий, что он здесь. Ворошила черные волосы, могла обнять со спины, прижаться виском к плечу. Он видел это много раз и никогда не допускал мысли, что это… Что? — Я понял. — глухо проговорил Гаррик, все же опустив глаза. — Нет, не понял! — Риорсон положил на плечо друга руку и тряхнул, чтобы привести в чувства. — Она — моя, и ты — мой. Я в ответе за всех вас. — четко разделяя слова, проговорил он с нажимом. — И я приказываю тебе не приближаться к Оливии Лоял. Тэвис дернул плечом, пытаясь освободиться из захвата, но Ксейден сжал лишь сильнее. — О, Малек! — сквозь зубы прошипел он, подаваясь ближе. — Она уже пыталась однажды покончить с собой. Разбитое сердце — последнее, что нам теперь нужно.