4.3 Сейчас: Молотьба

***

Гаррик оказался прав. Старый дуб за стенами квадранта, примостившийся на берегу реки ещё сотню лет назад, как нельзя лучше подошёл для тайных собраний, за которые, согласно высшему распоряжению, теперь можно было запросто лишиться головы. Цепкие корни его вгрызались в землю, чтобы обнажиться у самой воды, где река лизала их, грозно журча и унося с собой осенние листья, обрывки подслушанных слов. Кора его была напрочь изрезана глубокими морщинами, как лицо глубокого старца, хранящего тайны мироздания, что не понять простым смертным. Ветви, раскинувшиеся широко и мощно, тянулись к небу, сплетаясь в причудливый узор, и даже в безлунной тьме угадывалось их величие. Безлунная ночь накрыла Долину и Басгиат тяжёлым, свинцовым одеялом. Тучи висели низко, сырые и тяжёлые, готовые пролиться дождём, и воздух был холодным, колючим, пропитанным запахом мокрой листвы, влажной земли и речной свежести. Осень вступала в свои права, и каждый вдох отдавался в лёгких прохладой, которая пробирала до костей, заставляя мышцы непроизвольно напрягаться. Меченые приходили по одному. Сначала Киран — выскользнул из темноты, как тень, бесшумный и настороженный. Замер у дерева, оглядываясь. Потом Солейл — она была тише обычного, без своей привычной бравады, и даже не фыркнула, когда Эдди споткнулся о корень, появившись следом за ней. Гаррик пришёл последним, ведя за собой Лив, и они заняли свои места в полукруге. Все молчали. В темноте не было видно лиц — только силуэты, только дыхание, только напряжение, которое висело в воздухе гуще, чем осенний туман над рекой. Ксейден стоял, небрежно привалившись плечом к шершавому стволу и скрестив руки на груди, и даже во тьме было видно, как мышцы на его бицепсах напрягаются, едва не разрывая новую куртку всадника — ту самую, которую выдали сегодня перед Презентацией, вместе с остальной формой. Кожа туго облегала его, и во всём его образе чувствовалось то же напряжение, что и в голосе. — Вы знаете, зачем я вас позвал, — сказал Ксейден. Голос его казался ровным, без эмоций, но в нём слышалась та самая резкость, которая заставляла замолкать даже самых дерзких. — Завтра Молотьба. Завтра вы выйдете в Долину, и драконы будут выбирать вас. Но не только драконы. Он сделал паузу, обводя взглядом силуэты, которые почти не различались в темноте. Они были похожи на призраков, на бесплотные тени, которые могли исчезнуть в любой момент, просто растворившись в ночи. — Принц не простит того, что произошло на матах. Мельгрен не простит Полосы. И завтра у них будет шанс… На который они имеют право. Он перевёл взгляд на Гаррика, хотя в темноте его глаз было не разглядеть. — Поэтому я скажу вам то, что вы уже знаете: завтра вы должны убивать. Не защищаться. Не уворачиваться. Убивать. Быстро, жестоко, без сомнений. Если кто-то встанет на вашем пути — вы убираете его. Если кто-то попытается убить вас — вы убиваете первыми. Это не маты, не Полоса, не Презентация. Это война. Он сделал паузу, давая словам осесть, и в тишине было слышно только дыхание реки и редкий шелест листьев над головой. — Я не знаю, кто из нас выживет. Я не знаю, сколько из вас вернётся. Но если вы будете сомневаться, если будете жалеть, если вы будете думать о том, что чувствуете, — вы умрёте. Чувства, которые возникли между вами, завтра нужно забыть. Любая слабость смертельна. Любая привязанность может стать вашим концом. Он вздохнул и понизил голос. — Меня попытаются убить. Это очевидно. Особенно после Полосы. Это моё дело. Никто из вас не имеет права вмешиваться. Если я умру — вы продолжаете. Если выживу — встречаемся на лётном поле. И не пытайтесь идти за мной. Тишина. Никто не двигался. Даже ветер, казалось, затих, прислушиваясь к его словам. — С драконами не рискуйте. Не идите на неоправданный риск. Если дракон не выбирает вас — не настаивайте. Лучше остаться без дракона, чем сгореть заживо. Потом кто-то кашлянул. — Ну что, — сказал Киран, и в его голосе послышалась нервная усмешка. — Кто-нибудь запомнил хоть слово из того, что он сказал? Я лично отключился на «убивайте жестоко». Солейл фыркнула — привычно, с вызовом. — Я запомнила «не рисковать с драконами». Так что, если я увижу красного, я просто скажу ему «нет, спасибочки, я лучше подожду зелёного». — А если зелёный не придёт? — спросил Эдди. — Тогда я возьму синего. — У тебя нет выбора, Сол, — сказал Киран. — Драконы выбирают тебя, а не ты их. — Заткнись и дай помечтать. В темноте раздался тихий смех — короткий, почти испуганный, но настоящий. Напряжение чуть спало, и все выдохнули с облегчением. Они начали расходиться — сначала Киран и Солейл, потом Эдди, потом Лив, которая задержалась на мгновение, глядя на Гаррика, но ничего не сказала. Гаррик остался. — Садись. — Ксейден первым опустился у корней дерева и приглашающе хлопнул рукой по стылой земле. — Ты и я. Как в лучшие времена. Они сидели под дубом, привалившись спинами к шершавому стволу, и молчали. Вдыхали ночной воздух, слушали реку, что тихо журчала во тьме, перекатывая гладкие камушки, и чувствовали, как напряжение, которое держалось внутри весь день, начинает понемногу отпускать. Ксейден выудил из недр куртки небольшой свёрток. Развернул. Внутри была тонкая бумага и маленький мешочек с травой. Гаррик удивлённо дёрнул бровью. — Чурам? — О, да. — усмехнулся Ксейден, неспешно сворачивая самокрутки. — Припасено для особого случая. Но завтра мы можем сдохнуть. Это ли не особенный случай? Гаррик хмыкнул, принимая самокрутку. Втянул дым, задержал в лёгких, выдохнул. Чурам не считали наркотиком. Он не вызывал привыкания у тех, кто не злоупотреблял сизым сладковатым дымом, от которого пустела голова, тело расслаблялось и сразу верилось в лучшее. Его жгли почём зря жрецы, пытаясь отыскать просветление в ароматных сизых клубах. Его любили всадники, ищущие облегчения после кровавых стычек на границе. Ксейден не искал в нём забвения — только спокойствия. — Если завтра меня убьют, — сказал Ксейден, глядя на огонёк самокрутки, что мерно тлела в его руках, — ты должен взять всё на себя. Стать лидером вместо меня. Гаррик резко повернулся к нему. — Не надо. — Я говорю как есть. Ты знаешь, что это может случиться. Ты — следующий. — Ксейден... — Ты слышал меня. Гаррик сжал челюсть, но промолчал. Они сидели молча, глядя на тёмную воду, которая неслась мимо, унося с собой листья и обрывки мыслей. С неба срывались первые мелкие капли. Холодные, едва ощутимые, они напоминали слёзы Богов, моросью оседающие на земную твердь. Кто знает, может именно теперь Лоял оплакивала тех, кому не суждено пережить завтрашний день… — Ты влюблён в неё, — сказал Ксейден, не глядя на друга. Гаррик медленно выдохнул дым, чувствуя, как сердце пропускает удар. — Ещё бы знать, что такое любовь… — нервно дёрнул он уголком рта, ощущая себя по-особому уязвимым. Сил защищаться не было. От кого? От Ксейдена? От того, кому он был предан до конца жизни? Смешно. — Я просто хочу… чувствовать её рядом. Знать, что она в безопасности. Хочу просыпаться и видеть её лицо. — Гаррик замолк, пытаясь подобрать слова, но те клубились в голове сладким сизым дымом, обнажая чувства. — Я знаю, ты против, но это… Малек! Это сильнее меня. Она появляется рядом, и я не могу ни о чём думать. Только о том, что она — моя причина дышать. Ксейден молчал, глядя на огонёк, который догорал в его руках. — Это безумие, — сказал он наконец. — Ты не видел того, что видел я. Она может сорваться в любой момент. — Я знаю, — ответил Гаррик. — Но я не могу перестать… Не хочу. Даже если она умрёт завтра — я буду помнить её. Однажды ты поймёшь, каково это. Когда встретишь ту, ради которой захочешь сломать мир… Сломать всё. Ты не можешь прятаться за броней вечно, Ксейден. Никто не может. Ксейден откинул голову назад, прислонившись затылком к шершавой коре дуба. Дождь оседал на лице, ласково щекоча кожу, но он не замечал. — Знаешь, я так устал, — сказал он, и голос его был тихим, почти невесомым. — От всего. Быть сильным. Принимать решения за других. Быть тем, на кого смотрят все. Я хочу просто… быть. Без ответственности. Без долга. Без этого вечного страха ошибиться. Гаррик молчал. Он не знал, что сказать. Он никогда не слышал Ксейдена таким. — Но я не могу, — продолжил Ксейден. — Не могу перестать быть тем, кто я есть. Поэтому для всех будет лучше, если моё сердце останется закрытым для того, о чём ты говоришь. Гаррик протянул руку и сжал его плечо. — Ты не один, — сказал он. — Ты никогда не был один. Ксейден с благодарностью похлопал его по бедру, закрыл глаза и позволил себе просто дышать.

***

Небо прохудилось, стоило Ксейдену и Гаррику ступить под своды квадранта всадников. Никто не видел их возвращения. Никто не слышал спешных шагов, отдающихся эхом от высоких арочных сводов. Один только дождь равнодушно засвидетельствовал мимолётную вылазку. Дождь знал многое. Слышал, о чём шептались меченые, и о чём принц Таури беседовал со своими соратниками Вейссом и Дарси. Видел, как под покровом ночи прибыли двое с особым тайным поручением от самого генерала Мельгрена. Знал каждую трещинку в серых каменных стенах, о которых не подозревал ни один из ныне живущих. Басгиат в этот поздний час казался вымершим. Каменные стены, облитые дождём, блестели в свете редких магических фонарей, и тени от них дрожали на мокрых плитах, словно призраки, что давно уж отчаялись сыскать покой в посмертии. Дождь шёл ровно, монотонно, без надежды на просвет — он просто падал на землю, стекал по стенам, собирался в лужи, в которых отражалось тёмное низкое небо. Воздух был тяжёлым, влажным, холодным до костей. Аккуратно сложив за спиной руки, Лилит Сорренгейл стояла во внутреннем дворе, где совсем недавно теснились сотни первогодок и их сородичей, и смотрела в небо, с которого на неё обрушивался этот бесконечный, колючий дождь. Капли падали на лицо, стекали по щекам, собирались в тонкие струйки у подбородка, сбегали по шее, прячась за воротник форменной куртки. Они тяжелили волосы, делая их тёмными, почти чёрными. Она не пыталась защититься. Она просто стояла, позволяя дождю делать с ней всё, что ему хотелось. Вода скатывалась по коже, не оставляя следов, и в этом было что-то неправильное, почти чужое — капли не задерживались на ней, не впитывались, не оставляли влаги. Как будто она была не из плоти, а из камня, и дождь просто обтекал ее, не в силах проникнуть внутрь. Она думала об Эшере. О том, что он сказал ей накануне, когда они стояли у окна, глядя, как Вайолет смеётся с Даином в саду. «Ты опоздала. Она уже давно знает правду». И о том, что он сказал позже, когда его голос стал тише, а глаза — холоднее. «Я выбрал тебя. Потому что если он умрёт, ты не простишь себе этого». Завтра мальчишка Риорсон умрёт. Она знала это. Мельгрен не проигрывает. Неумолимая смерть встретит его в Долине. А она… была слишком слаба, чтобы воспрепятствовать этому. Она могла только стоять здесь, под дождём, и чувствовать, как капли стекают по лицу, скатываются по коже, не оставляя следов. Тошнота неудержимо поднималась вверх. Густая, липкая, как утренний туман над рекой, она неспешно ползла откуда-то из самого нутра, заполняя грудь, сжимая горло, мешая дышать. Лилит сжала кулак. Пальцы помнили тяжесть ножа. Не того, что она носила на поясе, а другого — того, что она держала в день, когда мальчишка с глазами цвета чистого оникса опустился перед ней на колени. Она помнила, как лезвие входило в его спину, как крепкие мышцы напрягались под смуглой кожей, как он сдерживал стоны, пока его кровь, горячая и липкая, стекала по её пальцам. Она помнила металлический аромат — тот самый, от одного воспоминания о котором до сих пор тошнило. Капли продолжали падать, и ей казалось, что они пахнут железом. Боги… Вода ли это?.. Или его кровь, что возвращается к ней через годы, через время, через всё, что она сделала. Лилит подняла голову, позволяя дождю стекать по лицу, и в её груди, где-то глубоко, задрожало. Она не знала, что это было. И не хотела знать. Потому что если бы она позволила себе почувствовать это, она бы сломалась.

***

К рассвету дождь кончился. Не стих, не прекратился. Просто иссяк, будто небеса вылили последнее, что могли, и замолчали. Но вместо ясности пришёл туман. Он выползал из ниоткуда — из реки, из земли, из самого воздуха — и заполнял Долину медленно, неумолимо, как вода, затапливающая чашу. Белый, густой, почти осязаемый, он окутывал всё: камни, деревья, жухлую траву, напрочь залитую водой. Долина исчезла в нём, растворилась, потеряла края. Не было ни верха, ни низа, ни горизонта. Одна только бесконечная, мутная белизна, в которой даже собственные руки казались чужими. Туман был живым. Он дышал, перетекал, менял плотность, то сгущаясь до состояния молока, то редея на миг, чтобы показать отрог хребта или тень дерева, которая тут же исчезала, стоило поверить в её реальность. Туман крал звуки. Шаги тонули в нём, голоса гасли, не достигнув ушей. Здесь невозможно было позвать на помощь — никто не услышал бы. Крик выходил немощным, глухим и беспомощным, умирал в белой вате. Даже молитве здесь не было места — боги не видели сквозь пелену, а если и видели, то были бессильны. Туман был безмолвным судьёй. Он не выбирал, кому жить, а кому умереть — он просто смотрел, как они делают выбор сами. Он был свидетелем, который не вмешивается, не судит, не помогает. Он просто есть. И этого достаточно, чтобы наполнить пространство древним, мистическим ужасом. Сегодня Долина стала местом, где решаются судьбы. Не в смысле великих битв или блистательных побед — в смысле простых, человеческих судеб. Кто выживет, кто умрёт, кто станет всадником, а кто сгорит в драконьем пламени — всё это совсем скоро должно было решиться здесь, в густом холодном мареве. Кадеты исчезали в тумане один за другим. Сначала те, кто шёл впереди, — их силуэты таяли в белой мути, как чернила в воде. Потом те, кто был ближе к центру, — они шагали вперёд, и через мгновение их уже не было видно. Только белая стена, что смыкалась за спинами, не оставляя следа. Туман поглощал их безразмерной утробой, как неведомая ненасытная тварь, слишком долго сидевшая на скудном пайке. Ксейден шагнул в туман последним. Он не оглядывался. Не искал глазами Кирана, Лив, Солейл. Он знал, что они где-то там, в бесконечной белизне, и что каждый из них сейчас проходит своё собственное испытание. Он не мог помочь им. Не теперь. Он мог только сделать то, что должен был сделать. Туман сомкнулся за спиной, отрезав от всего, что было раньше. Мир исчез. Осталась только белизна и пробирающий до костей холод. Каждый нерв, натянутый до предела, тонко вибрировал, мешая сосредоточиться на главном. Ксейден закрыл глаза. И начал считать. … Первый шаг — дыхание… Он вспомнил Колдир. Площадь. Толпу. Отца. Свою собственную пустоту, которая помогла тогда выжить. Он вспомнил технику, которую использовал тогда, чтобы отключить сознание, чтобы стать просто телом, которое двигается отдельно от разума. Он сделал вдох. Выдох. Ещё раз и ещё. Ритм выровнялся, сердце забилось ровнее, и мир вокруг перестал существовать. Остались только рефлексы, только инстинкты, только холодная, чистая решимость. … Его первая цель не была драконом… Он обещал Гаррику. Он обещал себе. Алик Таури сегодня перестанет дышать. Первого октября, на Молотьбе, в этом тумане, который скрыл мир. Никто не увидит. Никто не узнает. Он станет просто ещё одним кадетом, который не вернулся. Но… здесь была не вся правда. Ксейдену потребовалась вся сила воли, чтобы заглянуть поглубже во тьму, годами жившую в его собственной груди. Тьму, что давно успела свить уютное гнездо в самом потаённом уголке сердца. Эта тьма шептала в самое ухо хором из голосов тех, кто сгорел в Колдире. И каждый хотел мести. Сам Ксейден хотел её. Желал причинить королю Таури боль, сравнимую с той, какая досталась ему самому и каждому ребенку, чьи имена рубцами выступили на его спине. Он был уверен: принц пойдёт за Гарриком. Унижение на матах было слишком жестоким, слишком публичным, чтобы Алик мог его простить. Он не успокоится, пока не отомстит. И он будет искать Гаррика в этом тумане, чтобы убить. И Ксейден остался во мгле. Он знал, каким путём в Долину двинется Гаррик. Ксейден шёл по его следам, как тень, как призрак, как нечто, потерявшее плоть в этом мире. Он превратился в туман. Движения стали размытыми, почти невидимыми. Границы тела таяли, сливаясь с белой пеленой, он сам стал её частью — смертоносной, ядовитой, неосязаемой. Он не был человеком, идущим по Долине. Только мороком, скользящим между деревьями, меж камнями, меж реальностью и тем, что находится за её пределами. Мечи в руках приятно тяжелили, возвращая к реальности, заземляя, не давая раствориться окончательно. Он чувствовал их вес, холод рукоятей, знакомое напряжение мышц. Они были его якорем, его связью с миром, за который он не собирался держаться. Он скользил от дерева к дереву, не теряя из виду Гаррика. Тот шёл впереди, и даже в тумане Ксейден видел, как напряжены его плечи, как опущена голова. Гаррик был подавлен. Не сломлен, нет. Сломить его было невозможно. Но было ясно, что он боится за Лив. Он не знал, где она, не знал, жива ли она ещё. Ксейден знал его лучше всех. Он видел то, что никто другой не заметил бы: излом в линии плечей, лёгкую задержку дыхания, то, как он сжимал рукоять меча слишком сильно, будто боялся, что кто-то вырвет его из рук. «Я не дам тебе упасть, — мысленно сказал ему Ксейден. — Не сегодня». Он скользнул за дерево, замирая, прислушиваясь. Где-то впереди, в тумане, послышались голоса. Не крики — разговоры. Гаррик остановился. Ксейден увидел, как он напрягся, как его рука крепче сжала рукоять меча. Из тумана выступили фигуры. Сначала тени, размытые, почти нереальные, словно сотканные из белой мути. Потом очертания, которые постепенно обретали чёткость, превращаясь в людей. Алик шёл первым. Он появился из тумана, как видение, как наваждение — его светлые волосы были влажными от утренней сырости, лицо — бледным, но спокойным, почти равнодушным. Только глаза выдавали. Зелёные и злые, горели холодным, торжествующим огнём. Он знал, что найдёт Гаррика. Он был уверен в этом. За ним — Вейсс и Дарси, с напряжёнными лицами, сведёнными челюстями, но без страха. И двое других. Профессионалы. Наёмники. Мельгрен не пожалел для них лучших. Один был в форменной одежде всадника, и на его рукаве, даже сквозь туман, угадывалась нашивка капитана. У него была магия. Ксейден чувствовал, как воздух вокруг него слегка искрился, как туман расступался перед ним, не касаясь его тела. Он не знал, какая именно магия была у капитана, но знал, что она опасна. Алик остановился в нескольких шагах от Гаррика. Он смотрел на него сверху вниз, с лёгкой усмешкой, которая не касалась его глаз. — Что, пёс, сегодня ты не такой дерзкий? — спросил он, не повышая голоса. — Думал, что сможешь просто взять дракона и забыть о том, что сделал? Гаррик молчал. Его рука сжимала рукоять меча, но острие смотрело вниз. Он ждал. — Нет, Тэвис. Ты умрёшь сегодня. И твои друзья умрут вслед за тобой, — продолжил Алик. — За кого ты боишься больше? За Риорсона или за бледную шлюху? Он сделал шаг вперёд, сократив расстояние между ними. Ксейден аккуратно опустил один из мечей на влажную землю, стараясь не шуметь. У него был один шанс из тысячи, и он собирался выжать из него максимум. — Мой отец совершил ошибку, когда позволил вам жить. Он проявил слабость. Мельгрен был прав. Тогда, в Колдире, он сказал, что вы — угроза, которую нужно уничтожить. Но мой отец не послушал его. Решил, что ваша смерть выставит его чрезмерно жестоким. — Алик усмехнулся, и в его голосе послышалась горечь. — Но сегодня эта ошибка будет исправлена. Сегодня вы умрёте. Все. И ты, Тэвис, станешь первым. Гаррик не дрогнул. Он почти не слушал Алика, прикидывая расклады, каждый из которых не сулил ничего хорошего. Да, он был силён, но против магии у него не было шанса. — Много болтаешь, Таури, — сказал он наконец ровным, почти безразличным голосом. — Давай. Покажи лучше, на что ты способен один на один. Или хватило прошлого раза? — Не хочу пачкать руки о такую мразь, как ты, Тэвис, — ответил Алик. — Здесь и без меня хватает желающих. Он шагнул в сторону, открыв вид на тех, кто стоял за его спиной. Капитан с нашивкой на рукаве шагнул вперёд, и воздух вокруг него дрогнул, будто что-то живое пробудилось внутри него. — Сдохни, пёс. — сказал Алик.

***

Алик не успел закрыть рот. Кинжал просвистел над макушкой Гаррика, шевельнув его волнистые волосы, и вошёл ровно промеж глаз капитана. Тело рухнуло навзничь, не издав ни звука — он умер быстрее, чем понял, что произошло. Где-то в тумане взревел дракон — низко, яростно, будто смерть отозвалась в нём болью. Ксейден вылетел из тумана. Без предупреждения, без слов, без мыслей — только тело, только рефлексы, только сталь. Первый на его пути был Вейсс. Он повернулся, пытаясь выставить меч, но Ксейден уже был на расстоянии от удара. Один выпад — и лезвие вскрыло горло, оставив за собой булькающий звук, полный ужаса и непонимания. Вейсс осел на колени, зажимая шею руками. Кровь хлестала сквозь пальцы, горячая и липкая, и через мгновение он завалился набок, сотрясаясь в предсмертной агонии. — Риорсон! — Алик отшатнулся, его лицо побледнело, а в зелёных глазах, впервые за всё время, мелькнул страх. — Ты здесь?! — Пришёл за тобой, — ответил Ксейден, и его голос был ровным, почти скучающим. — Гаррик, — сказал он, не сводя глаз с принца. — Этот мой. Гаррик хотел возразить, но наёмник уже бросился на него, глухо зарычав. Ему не оставалось ничего, кроме как поднять меч и встретить удар. Двое против троих — и никто не собирался проигрывать. Ксейден шагнул вперёд, навстречу Алику, который дрожащей рукой выхватывал кинжал. Принц был быстр. Принц был точен. Принц был отличным бойцом. И всё равно слабее. Он был тем, кто привык побеждать, но никогда не сражался за свою жизнь. И Ксейден знал это. Алик атаковал первым — удар сверху, который должен был разрубить Ксейдена пополам. Ксейден ушёл в сторону, пропустив клинок в дюйме от своего плеча, и ответил — коротко, резко, без замаха, вонзив лезвие в предплечье принца. Алик взвыл от боли, но не остановился. Он попытался ударить левой рукой, но Ксейден перехватил запястье, вывернул его, и послышался хруст сломанных костей. — Ты… ты не можешь убить меня, — прохрипел Алик, отшатываясь. — Я — принц Наварры. Мой отец убьёт тебя. Он уничтожит всех вас. — Возможно, но ты этого уже не увидишь. — сказал Ксейден, делая шаг вперёд. Он смотрел на Алика и видел перед собой не человека, а тень его отца. Он видел короля Таури, который сидел на балконе и наблюдал, как горит Фен Риорсон. Он слышал голоса тех, кто сгорел в Колдире. И он хотел, чтобы Алик почувствовал то же, что чувствовал он. Позади звенела сталь — Гаррик сражался с наёмником и Дарси. Ксейден слышал его дыхание, слышал удары, слышал, как он задерживает дыхание, когда чужая сталь находила его. Он не мог помочь ему. Не сейчас. Сейчас он должен был закончить это. Бой превратился в кровавое месиво. Вырубив Дарси, Гаррик сражался с наёмником, который был сильнее и быстрее, чем он, и каждый удар оставлял на его теле новые раны. Плечо, бок, бедро — кровь сочилась из каждой раны, но Гаррик не останавливался. Он прикрывал Ксейдена, заслоняя его собой, когда тот не успевал увернуться. Ксейден не был благодарен — он был зол. Он убивал. Методично, безжалостно, почти с отвращением. Его меч двигался как продолжение его руки, и каждый удар находил цель на теле принца. Он не чувствовал боли, не чувствовал усталости — только холод, только пустоту, только злую тёмную ярость, которая жила в нём с того самого дня, когда он смотрел, как горит его отец. Наёмник, которого ранил Гаррик, попытался ударить ещё раз, но Ксейден перехватил его руку, сломал запястье и вогнал меч в живот, прокручивая лезвие, пока тот не перестал дышать. Кровь брызнула на лицо Ксейдена, тёплая, липкая, и он не вытер её. Остался только Алик. Он лежал в грязи, прижимая руку к рассечённому боку, из которого хлестала кровь. Его лицо было бледным, глаза — расширенными от ужаса. Он был ранен. Изрезан вдоль и поперёк, как свинья на бойне. Но его ещё можно было спасти, если бы кто-то захотел. Если бы кто-то остановился. — Я… — прошептал он, глядя на Ксейдена снизу вверх, как-то совсем по-детски дрогнув губами. — Я не хочу умирать. Гаррик опустился на землю, морщась от боли, и неотрывно смотрел на Ксейдена. — Не надо, — сказал он. — Он не стоит того. Но Ксейден не слышал его. В нём не было человека. Только рациональная жестокость. Только тьма, которая кричала из самого нутра, требуя крови. И он сдался ей. Поставил ногу на грудь Алика, вжав того в землю, и медленно, очень медленно, начал вдавливать меч в его грудную клетку. Алик захрипел, забился, пытаясь оттолкнуть его, но Ксейден был сильнее. Он не торопился. Он хотел, чтобы Алик чувствовал. Чтобы он понял, что такое умирать — медленно, мучительно, без надежды на спасение. Он смотрел, как глаза Алика закатываются, как его тело конвульсивно дёргается, как его дыхание становится всё более хриплым, всё более слабым. Он впитывал его агонию, как воду в пустыне, как воздух, которого ему так не хватало все эти годы. Он хотел запомнить этот момент — момент, когда он наконец отомстил за всех, кто сгорел в Колдире. Алик затих. Ксейден стоял над ним, тяжело дыша, и смотрел на неподвижное тело у своих ног. Кровь капала с его рук, с его лица. Он не чувствовал ничего. Только пустоту. Только ту самую пустоту, которая помогла ему выжить в Колдире.

***

Сколько прошло времени с того момента, как кинжал покинул руку? Минута? Пять? День?.. Вечность?.. Напрочь перемазанный грязью и чужой кровью, Ксейден стоял, не в силах оторвать взгляд от тела, распростёртого у его ног. Алик лежал в грязи, его удивительно красивые глаза — миг назад полные холодного хищного огня — теперь были пустыми. Они смотрели вверх — туда, где должно было быть небо, но колыхалась всё та же молочная пелена. Кровь сочилась из его груди, тёмная и густая, расползалась по земле тёплой лужицей, и Ксейден смотрел, как она сливается с грязью и осенними листьями, как она впитывается в землю, оставляя после себя только тёмное пятно, которому тоже было предначертано исчезнуть совсем скоро. Он медленно вытащил меч из груди принца. Кровь толчком выплеснулась наружу, горячая и липкая. Противоестественно яркая в этом чёрно-белом мире, капли стекали по лезвию, срывались на землю. Падали с глухим, почти невесомым звуком, и каждый удар отдавался в груди Ксейдена едва ощутимой болью. Он не чувствовал ничего. Внутри была пустота, что теперь стала его второй кожей. — Ксейден, — голос Гаррика прозвучал тихо, почти невесомо, как шёпот ветра в осенней листве над их головами. — Обернись. Он не хотел. Он не хотел возвращаться. Хотел остаться здесь, в этой тишине, где не было ни боли, ни вины, ни сожалений. Но что-то в голосе друга заставило его повернуть голову. Из тумана смотрела ОНА. Неподвижная и огромная, как скала, она заполняла всё пространство вокруг, вытесняя собой туман. Чешуя переливалась синим и серебряным, как лёд на закате в горах Тиррендора. Глаза горели жёлтым пламенем, пронзительным и всевидящим, и даже в густом мареве они были видны — два солнца, которые смотрели прямо в душу. Под сводами черепа мелко закололо, словно там решила поселиться стайка муравьёв. Ксейден знал, что это она. Изучает, рассматривает, оценивает, чтобы вынести окончательный вердикт. Он постарался расслабиться и открыться навстречу вторжению. Внутри что-то дрожало, тянулось навстречу ей, что-то, что знало её давно. Возможно, с рождения. Возможно, ещё раньше. Едва он успел моргнуть, как огромная когтистая лапа взметнулась в воздух. Мир перевернулся. Земля ушла из-под ног, и, не успев испугаться, Ксейден почувствовал, как летит, как камни впиваются в спину, как холодный воздух обжигает лёгкие. Он перекатился по мокрой траве, на миг потеряв ориентацию, и когда наконец поднял голову, она уже летела через поляну, исчезая в тумане. Её рёв — низкий, яростный, полный страшной неукротимой силы — сотряс мир, отдавшись в костях вибрацией. Он не видел, что она делает. Но знал: там, в белой пелене, есть дракон убитого им всадника. И она расправляется с ним. Жестоко. Безжалостно. Так, как только что он сам поступил с Аликом Таури. Когда она вернулась, её морда была окровавлена. Кровь родича капала с челюстей, смешиваясь с грязью и осенними листьями, и в этом зрелище было нечто первобытное, почти сакральное. Она подошла к нему, остановилась, и её дыхание — горячее, влажное, пахнущее серой и железом — коснулось его лица. Она обнюхала его. Его лицо, его руки, его мечи. Она втягивала его запах, как будто запоминала навсегда. Он стоял неподвижно, глядя в её глаза, и чувствовал, как она вновь проникает в его сознание. Низкий, властный голос, насквозь пронизанный рычащими интонациями, зазвучал внутри его головы, как судьба. «Ты — мой, Ксейден Риорсон». Она толкнула его носом, заставив упасть на спину. Ксейден не противился, потому что невозможно сопротивляться судьбе. Он упал в грязь, чувствуя, как холодная земля касается его спины, как сырость пропитывает одежду, и через мгновение её огромная когтистая лапа накрыла его. Гаррик стоял в ужасе, наблюдая за ними, его лицо было бледным, глаза широко распахнуты, но Ксейден не боялся. Он чувствовал её внутри себя — горячую, властную, невообразимо большую и сильную. Он знал, что она не причинит ему вреда. Лапа не давила. Она просто лежала на нём, тёплая и тяжёлая, как сбывшееся пророчество. Он чувствовал, как её когти касаются его тела — не больно, почти невесомо. Один из когтей коснулся его лба. Острый, как лезвие, он разом прорезал кожу, и Ксейден почувствовал, как кровь потекла по лицу — горячая, живая, смешиваясь с той, что уже была на нём, с той, что принадлежала мёртвым. Он зажмурился сильнее, чувствуя, как коготь медленно ползёт вниз, оставляя глубокий, ровный порез — от лба до середины щеки. Кровь заливала глаз, горячая и липкая, и Ксейден не знал увидит ли когда-нибудь этим глазом свет. Странно, но мысль эта не испугала его. Он знал: даже если он ослепнет на один глаз, она будет видеть за него. И этого было достаточно. Он не кричал. Он не дёргался. Он просто лежал, позволяя ей оставлять на нём свою метку, позволяя ей связывать их навечно. Коготь был острее любого лезвия, но Ксейден чувствовал не боль — только жар, который шёл изнутри, будто рана открывала не тело, а что-то более глубокое, то, что он сам не умел назвать. И пока коготь скользил по его коже, он шептал. Не голосом — сердцем. Не словами — сутью. Он отдавал ей всё, что у него было: свою жизнь, свою волю, свою душу. «Я буду защищать тебя до последнего вздоха. Клянусь... Всеми Богами и всем, что имею. Я буду твоим всадником, твоим щитом, твоей сталью. Пока я дышу — ты будешь жить». … Ещё один шрам — ещё одна клятва — ещё одна жизнь… Клятва, которой не нужны свидетели. Только кровь, только боги, только душа, которая отдаёт себя без остатка… Когда лапа наконец поднялась и Ксейден смог встать, она смотрела на него сверху вниз. В её глазах больше не было угрозы. Не было предупреждения. Было принятие. Гаррик застыл, и даже его дыхание, казалось, остановилось. Он видел, как коготь дракона касался лица друга, и в груди его что-то оборвалось — не от страха за Ксейдена, от благоговения перед тем, что он видел. Он не знал, что чувствовать. Он знал только, что мир изменился. Сгаэль кивнула — едва заметно, почти по-человечески — и в сознании Ксейдена прозвучало имя. «Sgayellarann из рода Gormfaileas». Она произнесла его так, будто оно было заклинанием, будто оно было ключом ко всему, что должно было случиться. И Ксейден повторил его про себя, чувствуя, как оно ложится на язык, как оно заполняет его изнутри, становясь частью его существа. «Sgayellarann…», — прошептал он. В следующее мгновение в его голове раздался язвительный, почти насмешливый фырк, и низкий властный голос прогремел: «Ты, как и все люди, не в состоянии управиться с драконьим именем. Так что для тебя я просто Сгаэль. Справишься? Или и это слишком сложно?» Ксейден усмехнулся, утирая с лица кровь — свою, чужую, уже не важно. Она явно была той ещё занозой. Он чувствовал это — её характер, её насмешку, её силу. Она не будет с ним церемониться. И это… это было правильно. «Я слышу тебя, — сказал он мысленно. — И да, Сгаэль — я справлюсь». «Тогда, — её голос стал деловитым, почти приказным, — тебе пора шевелить задом и лезть мне на спину. Пока туман не рассеялся и не нашлось свидетелей твоим деяниям. Ты убил принца, Ксейден. Не самый умный поступок даже для человека». Ксейден оглянулся на Гаррика, который наблюдал за ним с почтительного расстояния. В его глазах всё ещё был страх, но уже не за Ксейдена — перед ним. Перед тем, что он видел. И гордость. Ксейден хотел сказать ему что-то, но голос Сгаэль снова раздался в его голове, на этот раз с ноткой нетерпения. «Не задерживайся. Твой человек не пропадёт. За ним уже идут. Он понравился сразу двум драконам на Презентации. Так что давай. Время — не та роскошь, которую мы можем себе позволить». Ксейден не стал ждать второго приглашения. Он рванул вперёд, с разбегу взлетая на спину Сгаэль, чувствуя, как под ним вздрагивает её тело, как стальные мышцы перекатываются под чешуёй. Он почти упал, но удержался, вцепившись в гребень на мощной шее. «Если свалишься, — насмешливо и цинично заявила она, — я не намерена тебя ловить. Учись держаться. Ты — мой всадник. Веди себя соответственно». Ксейден усмехнулся, чувствуя, как ветер начинает трепать его волосы, как туман медленно рассеивается вокруг них. Он видел, как Гаррик смотрит на него снизу вверх, как его глаза расширяются, когда он понимает, что Ксейден действительно сделал это — он оседлал дракона. Своего дракона. В груди разливалось странное, почти болезненное чувство. Он больше не был один. Сгаэль была с ним, в нём, его. Она будет защищать его так же, как он будет защищать её. «Убери эту дурацкую улыбку с лица, — прогремел её голос в его голове. — Ты выглядишь как идиот». Ксейден настырно улыбнулся ещё шире.

***

Лётное поле Басгиата было мокрым, грязным, истоптанным сотнями ног и взрыхленным сотнями когтей. Ночной дождь превратил его в месиво из травы и грязи. Серое небо всё ещё висело низко, но туман уже рассеялся, открыв взгляду горы, которые стояли вокруг молчаливыми стражами, наблюдавшими за тем, что должно было случиться здесь сегодня. Гаррик захлёбывался словами, не в силах остановиться. — Два! — выдохнул он, его глаза были безумными, широко распахнутыми, голос срывался от нервного возбуждения. — Целых два дракона! Зелёный и коричневый! Я думал, что это конец, что они оба меня сожрут, но они просто стояли и смотрели, а потом… Потом я выбрал коричневого. Не они! Я сам выбрал! Он был спокойнее. Он смотрел на меня так, будто… будто я не был для него игрушкой. Он был… он был как скала. Как земля. Я чувствовал его внутри себя, Ксейден. Он дышал вместе со мной. И теперь тоже… Ксейден прекратил словоизвержение, обняв друга, притянув к себе, не обращая внимания на кровь, на грязь, на боль, которая пульсировала в едва подсохшей ране поперёк лица. Сжал крепко, до хруста костей. — Ты справился, — сказал он. — Мы справились. Гаррик выдохнул, похлопывая друга по спине. — Тебе нужно к лекарям, — заметил Ксейден, отстраняясь и оглядывая его раны. — Тебя прилично порезали. — Я не двинусь с места, — твёрдо ответил Гаррик, — пока не узнаю, жива ли она. Ксейден не стал спорить. Он тоже ждал. Они стояли на краю лётного поля, глядя в небо, откуда один за другим появлялись драконы. Они падали сверху, как камни, как молнии, как сбывшиеся мечты — огромные, сияющие, живые. Всадники скатывались с их спин, падая в грязь, поскальзываясь, обнимаясь, смеясь, плача. Кто-то падал на колени, целуя землю. Кто-то стоял, не веря в то, что произошло. Кадеты находили друг друга. Драконы ждали. Сначала прилетела Солейл — она была вся в грязи, но глаза её горели, и она смеялась, когда спрыгивала со своего дракона. За ней — Киран, который выглядел так, будто прошёл через ад и вернулся живым. Эдди прилетел последним из них — бледный, но целый. Они обнимались, говорили друг другу что-то, чего Ксейден не слышал. Почти все собрались. Почти все были здесь. Ксейден неловко потёр грудь ровно над сердцем, где прямо сейчас разрасталась дыра. Он видел, как Гаррик кусает губы, как он смотрит в небо, как его руки сжимаются в кулаки. И чувствовал всё то же самое. «С девчонкой всё в порядке, — недовольно вздохнула Сгаэль у него в голове. — Её выбрал дракон. Не тот, что должен был, но и так сойдёт». Ксейден не успел среагировать на это странное заявление, как в небе появился синий дракон. Он был огромным, но помельче Сгаэль, сапфирово-синяя чешуя переливалась на свету осколком вечернего неба, отколовшимся и упавшим на землю. На его спине, держась за гребень, сидела Лив. Её серебряные волосы невозможно было не узнать — они развевались на ветру, как знамя. Дракон рухнул на землю рядом со Сгаэль, и та недовольно щёлкнула челюстями возле его шрамированной морды. Лив скатилась с его спины, неловко, но быстро, и пошла к своим. Её походка стала другой. Её осанка стала другой. Она словно распрямилась, выросла, наполнилась той силой, которой не было в ней раньше. Она была жива. Она была цела. Она была — другой. На миг она замерла, и её взгляд заметался между Ксейденом и Гарриком, не зная, к кому идти в первую очередь. Ксейден видел это — её сомнение, её страх, её надежду. Она не знала, куда бежать. И всё же, через мгновение, она сделала выбор. Она прибавила шаг и бросилась к Ксейдену, чтобы врезаться в него с такой силой, что он едва устоял, чувствуя, как её руки обхватывают его, как её лицо прячется на его груди, как её тело дрожит от напряжения. Она не плакала. Она не говорила. Она просто стояла, вцепившись в него как в последний раз. Ксейден улыбнулся. Улыбка вышла слабой, усталой, но настоящей. Он обнял её в ответ, чувствуя, как её дрожь передаётся ему, как она постепенно успокаивается. — Держу тебя, — прошептал он. — Всегда буду держать, помнишь? Лив подняла голову, чтобы взглянуть ему в лицо. Её глаза больше не были бесцветными. В них был свет. Тот самый, который он помнил из детства.

***

Толпа постепенно затихала. Утомлённые и счастливые кадеты всё чаще обращали взгляды на высокую сцену, где один за другим появлялось руководство Басгиата. Генерал Сорренгейл поднялась на возвышение последней. Её фигура, строгая и прямая, чётко выделялась на фоне серого неба. Она была в своей привычной форме — тёмная кожа, высокий воротник, руки сложены за спиной. Она выглядела так, будто только что вышла из кабинета, и ни одна живая душа не могла заподозрить, что генерал провела ночь, глядя на дождь. Ксейден с удивлением отметил, что более не чувствует ни гнева, ни ненависти при виде неё. Их взгляды встретились. Всего на мгновение. Он не знал, что она могла найти в его глазах. Но в её он увидел усталость. Ту же усталость, которую чувствовал в себе. Ту, что появляется, когда ты слишком долго носишь на себе груз, который никто не видит. Она отвела взгляд первой. — Кадеты, — сказала она, и голос её, усиленный магией, разнёсся над полем. — Вы выжили. Вы прошли Молотьбу. Вас выбрали. Вы здесь. Вы живы. И теперь вы стали частью того, что больше вас. Лилит сделал паузу, обводя взглядом толпу. Ксейден видел, как её глаза скользят по лицам, по драконам, по грязи, которая покрывала всё вокруг. Он видел, как она задерживается на его команде на мгновение дольше, чем на других. И он почувствовал, как внутри него что-то неприятно дрогнуло. — Но вы ещё не всадники, — продолжила она. — Не до конца. Есть процедура, которую вы должны пройти. Процедура, которая скрепит ваш союз с драконом навсегда. Выжженная магия. Метка, которая будет свидетельствовать о вашей связи. Она будет на вашей коже до конца ваших дней. Она будет напоминать вам о том, что вы — не просто люди. Вы — всадники. Вы связаны с существами, которые старше, чем сама Наварра. Она подняла руку, призывая к тишине. — Подойдите к своим драконам, — сказала она, и в голосе её, впервые за всё время, послышалось что-то похожее на уважение. — Пусть они оставят на вас свою метку. Пусть вы станете единым целым. Ксейден снял куртку. Потом майку. Он стоял на холодном ветру, чувствуя, как воздух касается обнажённой кожи, обвивая тело. Он никак не мог поверить в реальность происходящего и всё смотрел на Сгаэль, на её переливающуюся чешую, на её жёлтые глаза, которые смотрели на него с высоты. «Повернись», — сказала она на этот раз без насмешки. Он повернулся к ней спиной. Чистая прямая магия потоком хлынула из неё, вошла в его спину, заполнила тело изнутри, стала частью его существа. Это было больно. Но совсем не так, как от раны. Это была другая боль — та, что открывает что-то новое, что заставляет тебя расти, меняться, становиться больше и значимее, чем ранее. Спина горела, будто её лизало пламя. Он чувствовал, как магия рисует на его коже изображение Сгаэль — большое, вертикальное, от шеи до поясницы. Её крылья, хвост, голова, повёрнутая в профиль. Он не мог видеть её, но чувствовал — она была на нём, она была частью его. Когда магия отступила, он оглянулся. Гаррик стоял рядом, ощупывая горящую кожу. На его спине горело вертикальное изображение Шрадха — массивное, тяжёлое, коричневое. Коричневый дракон, который выбрал его, теперь был на его коже. Гаррик повернулся к Ксейдену, усмехнувшись. — Чувствуешь её? — Ещё как! — ответил Ксейден. Гаррик хмыкнул. — Она у тебя на всю спину, — сказал он. — Крылья на лопатках, хвост вдоль позвоночника. Голова на шее. Как будто она хочет, чтобы все знали, что ты — её. Ксейден широко улыбнулся, чувствуя, как внутри него разливается странное тепло, слишком большое, чтобы держать внутри. … Эйфория… Опасное чувство, ведущее к ошибкам. Лив стояла в нескольких шагах от них. Без одежды, в одной лишь перевязи на груди, она казалась более хрупкой, чем обычно. Её метка вышла меньше — изображение летящего дракона сбоку. Она провела пальцами по коже, чувствуя, как она горит под прикосновением. Гаррик подошёл к ней, чтобы подать куртку, не касаясь, но так, чтобы она чувствовала его присутствие. — Его зовут Молвик. Правда красиво? — оборачиваться нужды не было, Лив и без того знала, что это он. Когда все метки были выжжены, Лилит снова подняла руку. — Вы — всадники, — сказала она. — Теперь вы официально часть Басгиата. Часть того, что защищает Наварру. Гордитесь этим. И помните: дракон — это не оружие. Это — партнёр. Это — союзник. Это — часть вас. С этого момента вы будете сражаться вместе. Вы будете жить вместе. И если понадобится, вы умрёте вместе. Она кивнула, и на миг её губы исказил призрак улыбки. — Свободны. Толпа взорвалась шумом. Кто-то смеялся. Кто-то плакал. Кто-то просто стоял, не веря в то, что всё это закончилось. «Не расслабляйся, — голос Сгаэль прозвучал в его голове, жёсткий и холодный, как сталь. — Ты убил принца Наварры. Это не останется безнаказанным. Король Таури не простит тебе этого. Мельгрен будет искать способ уничтожить тебя. Теперь ты — их личный враг. Будь на чеку. Всегда. Я не позволю им забрать тебя. Но и ты не позволяй себе быть глупцом». Ксейден услышал её слова. Он знал, что она права. Он знал, что там в Долине подписал себе смертный приговор. Но он не жалел о том, что сделал. Он сделал то, что должен был сделать.