5.1 Тогда: На краю

***

… Дзынь… Дзынь… Дзынь… Я шёл по коридору, и с каждым шагом мерный звон становился всё громче. Навязчивее. Тонкий, почти благородный, он отдавался гадкой вибрацией в зубах, заставляя кожу идти мурашками. Я не мог понять, что это, пока не толкнул дверь в столовую. На миг солнце ослепило меня, и пришлось зажмуриться. Столовая в замке Тривейн, что принадлежал графу Линделлу, всеми четырьмя окнами выходила навстречу рассвету, и ничто не могло защитить людей, расположившихся за бесконечно длинным столом, от яростно-ярких лучей. Граф Линделл, как и положено хозяину, сидел во главе. По левую руку от него — его жена, леди Эмилия, и их дети. Трое. Мальчик и две девочки. Они болтали, смеялись. По правую руку от графа пустовало моё место. Дальше — Лиам и Оливия. Они сидели противоестественно тихо, не рискуя встречаться с кем-либо взглядами. Лиам смотрел в тарелку, Лив — в окно. В её руках была изящная кружка тончайшего фарфора, и она мешала чай ложкой. Неспешными цикличными движениями. Снова. Снова. И снова. Ложка касалась стенок кружки, и этот звук — тонкий, металлический, невыносимо звонкий — разносился по комнате. Она не понимала, что делает. Она отключилась. Я остановился в дверях, наблюдая за этой картиной, будто со стороны. Полная семья напротив нас. Отец, мать, дети. Смех, звон, тепло. И мы — трое сирот, которых приютили из милости. Или, что ещё хуже, ради политической выгоды. Мы были здесь уже два дня. После казни в Колдире Мельгрен поспешил избавиться от нас, быстро впихнув тем, кто желал выслужиться перед короной и лично королём Таури. Линделл не лгал, предлагая убежище, и мы оказались в Тривейне — поместье посреди бесконечных степных просторов в равнинной части Тиррендора. В замке, открытом чужому взгляду со всех сторон, мы чувствовали себя уязвимо. И я глубоко сомневался, что когда-нибудь смогу назвать это место домом. Линделл поднялся мне навстречу. Он улыбался — широко, доброжелательно. Но в глазах была настороженность и… неизменная жалость, от которой тошнило. — Ксейден! — нарочито приветливо сказал он. — Доброе утро. Проходи, садись. Я шагнул вперед, и звон ударил по ушам с новой силой. Ложка касалась кружки, кружка касалась блюдца, и этот звук заполнял всё пространство. — Доброе утро, граф, леди Эмилия, — сказал я, опускаясь на своё место. Я не взглянул на Лиама и Лив. У меня не было сил видеть горе, отпечатавшееся на их лицах. Мне с избытком хватало своего. Я и без того знал, что метка на лице Оливии становится всё темнее с каждым днём. Плотная вязь, выжженная на прозрачной коже, походила на чудовищного спрута, что капля за каплей вытягивал цвет из её кожи, глаз, волос. В тяжёлой длинной косе больше половины волосков обернулись чистым серебром, и сама она всё больше походила на нечто эфемерное и бесплотное, чему не было места в этом мире. Я знал, что Лиам косится на меня по-щенячьи преданными глазами. Должно быть, он ждал одобрения, сочувствия или тепла. Но у меня не было ни сил, ни желания утешить его. Я был опустошён, и его манера пялиться на меня вызывала лишь раздражение. Леди Эмилия улыбнулась мне. Красивая женщина — светлые волосы, мягкие черты, глаза, которые смотрели на нас с неизменной теплотой. Но я знал, что это тоже жалость. — Как спалось, Ксейден? — спросила она. — Твои… порезы… Лекарь говорит, что совсем скоро всё заживёт. Я помолчал. Секунду. Две. Звон продолжался, не позволяя сосредоточиться. — Спасибо, — ответил я. — Всё в порядке. Я не знал, почему солгал. Больше я не мог спать. Не от того, что лежать приходилось на животе, неестественно вывернув шею. Не от боли в ранах, несколько из которых всё же загноились. Стоило сомкнуть веки, и я тут же видел, как пламя пожирает отца. Сил защититься, закрыться от этого не было. … Я сломался… Я держался сколько мог, пока мы были в Колдире и сотни глаз смотрели на меня каждый грёбаный миг. Но здесь смотреть было некому. И я сдался, позволив боли поглотить меня с головой. Каждое утро я просыпался с одним и тем же: тяжесть в груди, пустота в голове, и чувство, что я больше никогда не буду целым, не смогу дышать полной грудью. Я не хотел есть. Не хотел говорить. Не хотел ничего, кроме как лежать и смотреть в никуда, пока время не остановится. Я перестал замечать дни. Они сливались в один серый, бесконечный поток, в котором не было ни начала, ни конца. Я перестал чувствовать голод, холод, усталость. Только пустоту. Иногда я просыпался ночью и лежал, глядя в темноту, не в силах пошевелиться. Я слышал, как за стеной тихо плачет Лиам. Он мог плакать — я нет. Я не вставал. Не мог. Сил не было. Линделл посмотрел на меня, на Лиама, на Лив. В его глазах мелькнула тень, которую он тут же спрятал за улыбкой. — У меня есть несколько новостей, — сказал он, откашлявшись. — Вчера вечером пришло письмо. Из столицы. Я напрягся. Ложка звякнула громче, задевая каждый воспалённый нерв. Я сжал челюсть, чувствуя, как желваки перекатываются под кожей. — Король назначил герцога Левеллина новым правителем Тиррендора, — продолжил Линделл. — Вся власть теперь в его руках. Именно он будет представлять интересы Тира в Сенариуме. Я усмехнулся. Холодно, безрадостно. — Мне нет до этого дела, — сказал я. Голос был ровным, но внутри всё клокотало. Я думал о Левеллине. О том, как он сидел в своём поместье, пока мой отец сражался. О том, как он теперь получает власть над землями, которые веками принадлежали моей семье. Предатель. Игравший на два фронта. Как и Линделл. Я не сказал этого вслух. Но думал об этом. И ненавидел их обоих. Ложка продолжала звенеть. Я бросил быстрый взгляд на Оливию. Она сидела неподвижно, как кукла, её глаза были пусты, будто она уже умерла. Только пальцы двигались, выдавая жизнь механическими, ритмичными, бесконечными движениями. Линделл вздохнул. — Левеллин назначен твоим официальным опекуном, Ксейден. Именно он несёт за тебя ответственность. — Как трогательно, — сказал я, голос мой сочился ядом. — Спасибо, граф. Теперь я чувствую себя в безопасности. Линделл нахмурился, но промолчал. — Я понимаю твою боль, — сказал он. — Ты злишься. Но здесь тебе никто не желает зла. Мы все тирцы. Мы все любим свою землю. Мы делаем все, что можем. Я усмехнулся. На языке крутилась колкость, готовая вот-вот сорваться. … Если ты делаешь все, то почему жив?.. Но я промолчал, пригнув голову ниже, чувствуя, как сердце бьётся в такт ложке. Ещё минута, еще один удар — и я сойду с ума. Линделл продолжал: — Вам нужно готовиться к грядущим испытаниям. Избежать их не удастся. Вы должны быть готовы к Басгиату. Я и Левеллин позаботимся о том, чтобы у всех детей Отречения была достойная подготовка. У вас будет шанс выжить в академии. Как только ты оправишься от порезов, начнутся занятия. Тренировки. Тебя будут обучать как положено твоему статусу наследника… Это было слишком. Я сжал кулаки до боли, стиснул зубы, зажмурился, чтобы перетерпеть алую волну, что заливала мир. Но ложка дзынькнула еще раз, и… … Я взорвался. С грохотом отодвинул тарелку, стул, вскочил на ноги. Ложка звякнула еще раз — и замолчала. — Моему статусу?! — зарычал я. — Мне некому наследовать! Мой отец был герцогом, и его убили! Король Таури убил его! Мой дом стал пеплом! А вы… вы все… идите нахер! Целуйте зад королю Таури и его грёбаной Наварре! Я никогда… Я говорил ещё много нехороших слов. Грязных, злых, отчаянных. Я не слышал себя. Только чувствовал, как слова вырываются из груди, как ярость затмевает всё. Лиам сжался в стуле, втянув голову в плечи. Лив замерла. Ложка выпала из её руки. Глаза широко распахнулись, в них мелькнул ужас. Она смотрела на меня, и в ее взгляде было что-то, что заставило меня заткнуться на полуслове. Я замолчал. Тишина была оглушающей. Я смотрел на Лив, и до меня начало доходить. Я слышал свой голос. Он был страшным. Не мальчишеским — мужским, низким, рычащим. Голосом, который мог сдвинуть горы. Голосом, который мог убить. Это был голос моего отца. Только теперь он выходил из моего рта. И этим голосом я испугал её. Мне стало стыдно. Я опустил глаза, чувствуя, как жар поднимается к лицу. — Прости, — сказал я тихо. — Я… простите. Я развернулся и вышел, не оглядываясь.

***

Дни слились в один серый, бесконечный поток. Я перестал выходить к столу. Перестал есть. Перестал говорить. Я сидел в своей комнате, глядя в окно, на бесконечную равнину, что уходила к горизонту, где небо встречалось с землёй размытой серой линией. Закаты были особенно невыносимы — они напоминали мне о пожаре. О том, как небо над Аретией полыхало багровым, когда драконы сожгли мой дом. Я не видел этого, но знал, что Аретию сожгли на следующий день после казни. Два десятка драконов методично на протяжении суток дышали пламенем, уничтожая все, до чего могли дотянуться. Теперь у меня не было дома. Не было семьи. Не было ничего, за что стоило бы держаться. Только раны на спине, что никак не желали заживать. Они гноились, болели, напоминали мне о том, что я обещал. О ста семи жизнях, которые теперь принадлежали мне. Но это не давало сил. Лишь вызывало злость — глухую, бессильную, которая разъедала меня изнутри. Я должен был быть сильным ради них. А я не мог. Я не мог даже встать с постели. Только ночами, когда поместье затихало, когда все ложились спать, я позволял себе выйти. Я поднимался на самую высокую башню, садился на перила, свесив ноги вниз, и смотрел на тёмную равнину, что расстилалась подо мной. Это напоминало мне об Аретии. О том, как я сидел на крыше нашего дома, глядя на горы. Тогда я был другим. Тогда я верил, что у меня есть будущее. Теперь я не верил ни во что.

***

Прошло дня три после некрасивой сцены за завтраком. Я больше не спускался в столовую. Не хотел видеть их лица. Не хотел слышать звон ложки. Не хотел чувствовать жалость, которая душила сильнее, чем моя собственная боль. В ту ночь я поднялся на башню, как обычно за полночь. Луна была почти полной, и её свет заливал равнину серебром. Дул приятный прохладный ветер, принесший земле облегчение после знойного дня, но я не чувствовал его. Я не чувствовал ничего. … А потом я увидел её… Она стояла на краю, на той стороне перил, босая, в тонкой ночной рубашке, знаменем поражения трепещущей на ветру, делая её ещё более бесплотной. Подол то поднимался до самой груди, обнажая стройные бедра, то облеплял их белым саваном. Её волосы были распущены — серебряные пряди, что раньше были пшеничными, теперь ловили лунный свет и казались призрачным сиянием. Она была бледной, почти прозрачной, и я подумал, что это видение. Что я наконец сошёл с ума. Я замер, не дыша. Она стояла неподвижно, глядя вниз, в живую дышащую тьму, распростертую под нами. Она не решалась шагнуть. Но и не возвращалась. Внутри меня что-то ожило. Пустота, которая теперь стала моей второй кожей, начала заполняться. Страхом. За неё. Она была моей. Моей ответственностью. А я позволил себе быть слабым. Я позволил себе упасть. И теперь она стояла на краю, и это была моя вина. Я сделал шаг вперёд. Осторожно, чтобы не спугнуть её. Каждый шаг отдавался в груди глухим стуком. Я чувствовал, как ветер бьёт в лицо, как её волосы касаются моей руки, когда я протягиваю её к ней. — Лив, — сказал я тихо. Голос сорвался, будто я не говорил несколько дней. Хотя, возможно, так и было. Она вздрогнула, но не обернулась. — Лив, — повторил я, подходя ближе. — Возьми меня за руку. Она медленно повернула голову. Её глаза были пустыми — не бесцветными, нет. Пустыми. Как будто внутри неё никого не было. Она смотрела на меня, но не видела. Её побелевшие от напряжения пальцы сжимали каменный край перил. — Я тоже думал об этом, — сказал я. — Каждый день. Каждую ночь. Я думал о том, чтобы шагнуть вниз и забыть всё. Она не ответила. Только моргнула. — Я не смог, — продолжил я, чувствуя, как слова даются с трудом, как они царапают горло. Откровения всегда давались мне сложно. Я предпочитал копить боль внутри. — Меня держит это. Я дотронулся до своей спины, туда, где под тканью рубашки бугрились рубцы. Я чувствовал их под пальцами — неровные, воспалённые, ещё не зажившие до конца. — Сто семь ран. Сто семь имён. Одно из них — твоё. Если ты спрыгнешь, то для чего тогда нужна была та рана? Для чего я терпел боль, если ты сейчас шагнёшь вниз? Я чувствовал её. Рану под лопаткой. Глубокую, болезненную, пульсирующую в такт сердцу. Она напоминала мне о том, что я обещал. Лив смотрела пустыми глазами, но я видел, что она слышит меня. Она понимает. — Твоя семья хотела бы видеть тебя счастливой, — голос мой предательски дрогнул. — Живой. Они хотели бы, чтобы у тебя было будущее. И оно будет. Со временем… Боль утихнет. Я… Я обещаю. Я говорил это не только ей. Я говорил это себе. Каждое слово было как глоток воздуха для утопающего. Боль должна была утихнуть. Я говорил себе это снова и снова, как заклинание, как молитву, в которую не верил, но продолжал шептать, потому что иначе невозможно было дышать. Любая боль проходит. Тогда, на площади в Колдире, когда нож Лилит Сорренгейл входил в мою спину снова и снова, боль казалась бесконечной. Я думал, что умру от неё. Что не выдержу. Что сердце остановится, прежде чем она прекратится. Я не умер. Я стоял на коленях и смотрел, как моя кровь стекает по камням, и я выжил. Теперь та боль превратилась лишь в неудобство. В ноющее напоминание о том, что я пережил. Шрамы на спине ещё болели, но я уже привык к ним. Они стали частью меня. И я знал: скоро эта боль тоже станет шрамами. Не пройдёт до конца — она никогда не пройдёт. Но рана на сердце затянется, останется шрам. Грубый, уродливый, но молчаливый. Со шрамом можно жить. Я надеялся на это. Я хотел верить, что однажды я проснусь и не почувствую, как внутри меня все трещит и рвется. Что однажды я смогу дышать, не думая о том, как он горел. Что однажды я перестану искать его лицо в других, зная, что никогда не найду. Лишь Боги ведают сколько времени это займёт. Но если я выжил тогда, на площади, я выживу и сейчас. Я должен был выжить. Она моргнула. И из её глаз потекли слёзы. Не истерика. Не плач. Просто тихие слёзы, которые текли сами по себе, беззвучно, бесконечно. Они текли по её щекам серебряными ручейками, и я видел, как лунный свет отражается в них. Я протянул руку. — Иди ко мне. Она поверила мне и сделала шаг. Неуверенный, неловкий. И… Её нога соскользнула с края. Мир замер, ужасом отразившись в ее глазах. Я рванул вперёд, схватил Лив за руку. Её тело повисло над пропастью, и я чувствовал, как она выскальзывает из моей хватки. В ней не было силы, чтобы держаться. Только я мог удержать ее. Мои пальцы горели от напряжения, мышцы спины взорвались болью, раны разошлись по новой, выпустив на волю ручейки свежей крови, но я не отпускал. Я не мог ее отпустить. Не мог потерять еще одну жизнь. … В ту ночь, на краю, я держал не Оливию Лоял — я держал себя… Я сжал её руку сильнее, до боли, до хруста, и потянул на себя рывком. Горло разорвал дикий надсадный рык, и она упала на мою грудь, больно ударив лбом мне в нос. Вместе мы рухнули на каменный пол. Я прижимал её к себе, чувствуя, как она дрожит, как её руки вцепляются в мою рубашку, как дыхание сбивается. И я дрожал вместе с ней от избытка адреналина. Её тело было холодным, лёгким, почти невесомым, казалось она исчезнет, если я ослаблю хватку хотя бы на миг. Мы сидели на холодном камне, обнявшись, и я чувствовал, как боль внутри меня утихает, хаос упорядочивается, заземляясь физическим контактом. Я чувствовал её сердце, истерично трепещущее в такт моему, тепло её тела, которое постепенно возвращалось, её дыхание, которое никак не могло выровняться. Я чувствовал ее кожу на своей и слёзы в основании своей шеи. Она не была призраком. Она была живой, а значит и я тоже… Тоже! Будь оно все проклято! Я не хотел, чтобы это заканчивалось. Не хотел переставать чувствовать. Не хотел отпускать. — Держу тебя, — хрипло прошептал я. — Держу. Всегда буду держать. Я гладил Лив по голове, целовал в лоб, в волосы, в висок, чувствуя горьковатый привкус слёз. Я не знал, сколько мы так сидели. Минуту. Час. Вечность. Когда она наконец подняла голову, я смог рассмотреть странное, почти умоляющее выражение. — Я не хочу умирать, — сказала она тихо. — Прошу, Ксейден… Я не хочу. — Я знаю, — ответил я, чувствуя, как внутри меня разливается облегчение. — Ты просто хотела, чтобы боль прекратилась. Она кивнула, и я почувствовал, как её пальцы сжимают мою рубашку сильнее. — Если когда-нибудь захочешь снова прыгнуть, — сказал я, — приходи ко мне. Я не дам тебе упасть. Лив рвано кивнула, как большая сломанная кукла, и прижалась ко мне. Дыхание выравнивалось. В следующие несколько ночей она приходила ко мне. Забивалась в уголок моей постели, и я давал ей житницу. Тиррские нити. Те, что когда-то плели её мать и бабушка. Это занимало её руки, успокаивало мысли. А я сидел рядом и смотрел, как её пальцы движутся, как рождается что-то новое из старой боли. Мы не говорили о смерти. Мы не говорили о том, что случилось. Мы просто были рядом. Мы вспоминали Аретию. Детство. Как мы бегали по коридорам, как прятались от взрослых, как смеялись. Иногда она улыбалась — слабо, едва заметно, но я видел это. И это было всё, что мне было нужно. Потом стал приходить Лиам. Сначала он просто стоял в дверях, не решаясь войти. Потом садился рядом с нами, на пол, и слушал, как мы говорим. Он не вмешивался. Просто был рядом. Мы знали, что ему тоже нужна эта тишина. В те ночи мы были не сиротами. Мы были просто детьми, которые пытались научиться жить заново. Я больше не искал смерти. Я искал способ выжить.