Глава 8

Следующее утро впилось в глаза Гермионы холодными лучами сквозь гриффиндорские витражи. Оно пришло, и это было главным разочарованием. Она надеялась, что после такого унижения мир сделает ей одолжение и хотя бы рухнет или остановится, но нет. Все оставалось на своих местах. Все, кроме неё самой. Она медленно оделась в привычную форму, заплела волосы, собрала папку с эскизами. Движения были механическими, лишёнными привычной энергии. Взгляд упал на прикроватную тумбочку. На ту самую белую розу. Она увяла. Безупречные лепестки сморщились по краям, побурели, несколько штук уже лежали на полированной поверхности, словно пепел после сожжённого письма. Гермиона взяла цветок за стебель. Он был лёгким и хрупким. Мёртвым. «Дура, — беззлобно, с долей досады подумала она. — Сентиментальная дура. Надо было выбросить её в тот же день». Она не испытывала ни боли, ни гнева. Только облегчение, похожее на лёгкость после того, как снимаешь туфли, которые всё это время жали. Она подошла к мусорной корзине и разжала пальцы. Роза бесшумно упала на прошлые черновики и огрызки яблока. Больше никаких иллюзий. Никаких подарков. Мысль о северной студии ткнулась в сознание острой, но быстрой иголкой. Она представила его вчерашнее лицо — пустое, безжизненное. «Скорее всего, он даже не пришёл, — быстро, почти с паникой, убедила она себя, вытирая пальцы о юбку. — Или пришёл, подождал пять минут и ушёл, радуясь, что избавился от назойливой гриффиндорки». Эта мысль была горькой, но странным образом успокаивающей. Гораздо легче было думать, что он циничный подлец, который всё подстроил, чем допустить, что в этой истории есть хоть капля невысказанного, хоть тень чего-то настоящего, что она могла неправильно понять. Она взяла папку и вышла из спальни, спина её была прямой, а подбородок — высоко поднятым. Она шла на занятия, как на эшафот, но была полна решимости встретить его ледяное безразличие своим собственным. Он хотел «настоящего»? Что ж, теперь он получил его в избытке. Настоящее презрение. Когда первое занятие подошло к концу, профессор Макгонагалл остановила на ней взгляд. — Мисс Грейнджер, уделите мне пару минут. Оставшиеся студенты переглянулись. Кто-то захихикал. Некоторые лишь переглянулись. Невилл пожелал ей на прощание удачи. Тяжелое предчувствие, холодным камнем легло на дно желудка. Она знала, о чем пойдет речь. Она кивнула и направилась к столу, дожидаясь, пока они останутся одни. — Прошу, присаживайтесь, — профессор указала на стул возле кафедры. Гермиона послушно села, положила руки на колени и уставилась на свои пальцы. Только бы не смотреть в глаза профессора. — Как продвигается ваша работа для конкурса? — начала Макгонагалл, ее голос был ровным, спокойным, словно она спрашивала ее о погоде. — Боюсь, что возникли некоторые трудности. Но спасибо за беспокойство. — Кажется, до меня доходили слухи о ваших «трудностях». Мисс Грейнджер, это не подобающее поведение для одной из лучших студенток Хогвартса. — Профессор, при всем уважении, но это имеет отношение к моей работе. Просто в ней появились… нюансы. Макгонагалл подняла одну бровь, но лицо оставалось каменным. — Не сочтите это за осуждение. Поверьте, вы не создали прецедент. Это лишь часть многовековой традиции. Художники часто увлекаются своими музами. Гермиона вскинула голову и посмотрела на нее с нескрываемым возмущением. — Простите? Я не какая-то… «муза»! — Гермиона с ненавистью выплюнула это слово. — Я способна творить сама, а не быть вдохновением для какого-то… Она умолкла не в силах подобрать цензурных слов. Неожиданно, профессор улыбнулась. — Прошу прощения, но я имела ввиду не Вас. Гермиона нахмурилась, переваривая сказанное, а когда ей удалось, то лицо залилось краской. На что это она намекала? — Вы ошибаетесь, профессор. — Отчеканила она. — Он просто застал меня врасплох. Будь он чуть более профессионален, этого бы никогда не случилось. — И тем не менее ему удалось сделать то, на что раньше он не был способен. Это вполне укладывается в понимание темы конкурса. Вас обскакали на повороте, и Вы были рады этому помочь. Не стану скрывать, я разочарована. — Но… — К тому же, — Макгонагалл вкинула руку, прерывая ее, — это посеяло смуту в стенах Академии. Я все могу понять, в вашем возрасте драма просто необходима. Но на кону достаточно серьезное достижение, чтобы упускать его из-за некоторой… Я бы назвала это излишней лояльностью, но вы можете придумать название сами. Меня больше интересует другой вопрос. Вы сумели преодолеть свои личные барьеры, пока работали с мистером Малфоем? — В некоторой степени, — она отвела глаза. Признаться в том, что она уже больше двух недель топчется на месте было выше ее сил. — В некоторой степени… — повторила профессор с некоторой задумчивостью. — Мисс Грейнджер, могу я узнать, собираетесь ли Вы продолжать свою работу? — Что? Что Вы имеете ввиду? — Думаю, Вы верно меня поняли. Гермиона растеряно посмотрела на нее. Невозможно было прийти в ту студию, снова сесть под объектив и потом попросить его раздеться и позировать. Не после того, что он сделал. — Я не знаю, — честно призналась она. — Быть может стоит вернуться к работе с Адамом? Снова взгляд стал расплывчатым. Она попыталась представить на месте Малфоя другого натурщика. И… не смогла. Раньше ей казалось, что эмоции — это помеха, но сейчас это показалось той самой единственной вещью, без которой шедевра не создать. А ей было нужно что-то большее, чтобы обставить Малфоя. Возможно, что даже он сам. — Я не думаю, что это хорошая идея. Может быть мне стоит поискать кого-то другого? — Не исключено. Если Вы все еще настроены на победу, то постарайтесь не затягивать поиски. Только я очень прошу, обойдитесь в этот раз без скандалов. Я боюсь, что еще один раз убедить директора и других педагогов в том, что этот конфликт не стоит излишнего внимания к Вашей персоне мне будет не по силам. А теперь можете идти. После этого разговора прошло несколько дней, а слова профессора не выходили из головы. Они звенели в ушах Гермионы навязчивым, неумолкающим эхом. «Вас обскакали на повороте… Он сделал то, на что раньше не был способен…» Это было невыносимо, это разрывало ее, но она все еще не могла найти в себе капельку былой храбрости, той самой, что позволила ей когда-то обратиться к Малфою за помощью, чтобы сделать одну простую вещь — обратиться в нему снова. Хотя бы за правдой. Она продолжала думать об этом, и лекции слились в одну бесконечную болтовню, звучащую фоном для ее внутренних терзаний. Все взгляды и гомон, понемногу стихающий, также стали простой декорацией, на которой можно не заострять внимания. Они были бликом, рефлексом, делающим фигуру объемной и понимаемой, но они никогда не были ее основой. Когда она пыталась сместить фокус собственных мыслей на другого натурщика или Адама, то губы сами превращались в недовольную тонкую линию. Нет. Это не было подходящим вариантом. Невозможно было перестроиться с ледяной эстетики и резкости одних линий и пытаться изображать другие. Она знала это, ведь она пыталась. Даже античные торсы в ее исполнении превратились во волне узнаваемую фигуру. Его фигуру. Когда учебная неделя завершилась, и настало время заслуженных выходных, она едва не взвыла. Не было больше отвлекающего шума лекций, замечаний профессоров, которые нужно было слушать. Она осталась со своими мыслями один на один. И это стало настоящей пыткой. Ей нужно было говорить и желательно не с самой собой. Джини, словно чувствуя, как Гермиона нуждается в друге, вошла в ее комнату и плюхнулась на кровать рядом с ней. — Ну, и? — спросила та, без предисловий. — Макгонагалл заставила тебя мыть кисти до конца семестра или придумала что-то похуже? Гермиона с глухим стоном повалилась на подушку и уставилась в балдахин. — Хуже. Она была права. И сказала вещи, которые я не хочу слышать. Она пересказала суть разговора, упуская острые углы, но от Джини вряд ли что-то ускользнуло. Она слушала, скрестив руки, и её лицо постепенно темнело. — Погоди-ка. Я правильно поняла? Он вывалил твои приватные фото на всеобщее обозрение, выставил тебя дурой перед всей Академией, довел моего брата до состояния раскалённой кочерги, а профессор Макгонагалл считает, что проблема в том, что ты им увлеклась? — её голос звенел от возмущения. — Прости, но это не прозрение, это издевательство! — Я знаю! — взорвалась Гермиона, садясь на кровати. — Всё во мне кричит, что он эгоцентричный педант и слизняк, и единственное, что я должна хотеть — это забыть о его существовании! Но я не могу! Потому что, когда я пытаюсь думать о чём-то другом, мой мозг возвращается к тому, как ложится свет на его ключицы и насколько глубока тень от его рук! Я схожу с ума? Скажи, что я схожу с ума, мы отправим меня на принудительное лечение! Это будет легче объяснить, чем эмоциональную распущенность и творческую импотенцию. Джинни смотрела на неё, и гнев в её глазах постепенно сменился на озадаченную, почти испуганную жалость. — Ты не сходишь с ума, — тихо сказала она. — Просто это… Малфой. Он кусок дерьма и заслужил, чтобы Рон разок проехался по его лицу, но… Я видела тебя, когда ты с ним работала. — Боги, да все видели, — Гермиона прикрыла лицо рукой. — Видели. Поэтому и всполошились. Она помолчала, глядя на свои руки. — Мой дядя Билиус, вечный неудачник и художник-любитель, часто говорил: «Хочешь, чтобы художник писал твои портреты всю жизнь — разбей ему сердце». Но он был романтичным идиотом и умер в нищете. Не бери с него пример, Гермиона. Гермиона слабо улыбнулась. — Этого в моих планах не было. — И это вселяет надежду, — Джинни выдохнула и улыбнулась, откидывая мешающую прядь волос. — Давай по порядку. Что ты собираешься делать дальше? Гермиона закрыла глаза, прислушиваясь к себе. — Я не знаю, Джин. Единственное, что я хочу — это узнать, зачем он это сделал. И был ли это он. Потому что, если да — я смогу наконец-то его возненавидеть по-настоящему. А если нет… — она не договорила, но Джинни всё поняла. — …То ты снова окажешься в этой студии, рискуя быть съеденной заживо, — закончила она, скептически глядя на нее. Наступила короткая пауза, и Гермиона, желая перевести дух и сбежать от собственных мыслей, посмотрела на подругу. — Скорее всего, — Гермиона невесело усмехнулась. — Ладно, хватит о моём личном цирке. Как ты? И не пытайся сделать вид, что я не вижу, как ты пялишься на Гарри, когда он того не замечает. Джинни закатила глаза, но на щеках у неё выступил лёгкий румянец. — О, отлично! Прекрасно! Мой брат водится со злобной гарпией, моя лучшая подруга одержима главной слизеринской задницей, а ты спрашиваешь о моей личной жизни. Очень уместно, Гермиона, продолжай, не стесняйся! — Постой, что? — Что? — Злобной гарпией? О ком ты? — Ой, не бери в голову. Просто кто-то видел, как Рон таскался под ручку с Паркинсон возле оранжереи. Я не верю в эту чушь. Рон, конечно, ведет себя как придурок время от времени, но не настолько, чтобы опуститься до дружбы со слизеринкой. Гермиона посмотрела на подругу с явной усмешкой и некоторым нажимом, от которого та едва ли не с хрустом захлопнула рот. — Я не… Послушай, это совсем другое дело. Ты —это ты, а Рон — это Рон, и вообще, — она явно запуталась в собственных доводах. — Хорошо, забыли. Я не выдержу еще столько же бессвязной чепухи, — рассмеялась она. — Лучше вернемся к разговору о тебе и Гарри. — А может быть я лучше еще раз попытаюсь оправдаться? — почти взмолилась Джини, но увидев настойчивость в глазах подруги, сдалась. — Ладно, ладно! Он… Он милый. И смешной. И когда он концентрируется на своём холсте, он высовывает кончик языка, как первокурсник. Это так глупо, но… обаятельно. Но он также до смешного слеп и погружён в себя. Иногда мне кажется, что, если я прямо перед ним разденусь и начну танцевать канкан, он поднимет голову и спросит, не видела ли я его мастихин. Гермиона искренне рассмеялась, впервые за долгое время. — Ну, так может и стоит сделать! Шоковая терапия. Или ты можешь просто признаться ему. Хотя вариант с канканом мне нравится больше. Джинни фыркнула, но улыбка не сходила с её лица. — Какая заманчивая перспектива. Ладно, договорились. Я поговорю с Гарри… но только после того, как ты разберёшься со своей белобрысой проблемой. И, Гермиона? — её взгляд снова стал серьёзным. — Что бы ты ни решила, я на твоей стороне. Даже если твоё решение будет дурацким. Особенно если оно будет дурацким. — Спасибо, Джин. Гермиона почувствовала, как ком в горле немного рассосался. Она была не одна. И это знание придавало ей странной, хрупкой, но очень нужной смелости. Решение было принято. Точнее, оно созрело в ней за долгую, беспокойную ночь, когда сон упрямо обходил её стороной. Она ворочалась, прокручивая в голове диалог с Макгонагалл, ярость Джинни и свои собственные противоречивые чувства. К пяти утра она уже стояла на ногах, с тёмными кругами под глазами, но с холодной, отполированной до блеска решимостью. Как и в ту, самую первую субботу, она оказалась у двери северной студии ровно в шесть. Сердце бешено колотилось, когда она толкнула тяжёлую дверь. Студия была пуста. Тихая, холодная, залитая серым предрассветным маревом. От прежней аппаратуры остался одинокий штатив, и тот был сложен и готов к тому, чтобы покинуть это место. Ожидаемо. Но от этого не менее обидно. — Разумеется, — прошептала она, горько усмехнувшись. Коря себя за какую детскую наивность, она прошла внутрь и огляделась. Пальцы скользнули по поверхности стола. Нужно было просто развернуться и уйти, но что-то мешало. Она должна была уйти. Вернуться к нормальной жизни. Найти нового натурщика. Писать, как раньше, безупречно и… безжизненно. И в конце концов проиграть. Взгляд сам собой опустился на пол, и она увидела следы на тонком слое пыли. Интересно, когда он был тут в последний раз? В этот миг, словно рождённый её мыслями, в дверном проёме раздался его голос. Низкий, ровный, без единой нотки удивления, будто он знал, что застанет её здесь. — Это какая-то очень ранняя инвентаризация? Или ты решила окончательно уничтожить свою репутацию, примчавшись сюда на рассвете? Она стоял там в расслабленной позе и выглядел почти так же, как обычно, только держал в руках пару стаканчиков кофе. — Кажется, я помешала какой-то встрече? — Снова мимо, Грейнджер, — он вошел в студию и протянул ей один из стаканов, тот, что повыше. — Боюсь, если бы ты не пришла, то встречи бы вовсе не состоялось. Трудно, знаешь ли, говорить об общей проблеме с самим собой. — Признайся, ты его отравил? — она прищурилась и поднесла стакан к носу, будто бы на запах могла определить наличие яда. — Если считать отравой соленую карамель, то да, — он пытался отшутиться, но напряжение пронизывало все его тело. И он прекрасно знал, что она это видит. — Верится с трудом, — хмыкнула она, не рискуя пробовать напиток, хоть и пахло от него божественно. — Пей, Грейнджер, я его не травил, — устало выдохнул и замер, глядя прямо ей в глаза. — И я не печатал тех фотографий. Голос стал тихим, почти болезненным. Будто эти слова острым шипом впивались в его горло, силясь выбраться наружу. Она остолбенела, пальцы сами собой стали сдавливать хлипкий картонный стакан. Она не верила своим ушам. Не верила в то, что это происходило. Он снова все перевернул. Это она едва набралась храбрости, чтобы спросить, но ответил без этого. — А кто? — сипло заговорила она после долгой паузы. — Это так важно? — Да! — Почему? Гермиона отвернулась. Действительно, почему? Она же получила ответ на тот вопрос, что так ее волновал. Или этого было недостаточно? — Ты кого-то покрываешь? — И не думал, — фыркнул он в ответ. — Просто не считаю нужным продолжать этот балаган. Она немного помолчала, думая о том, что происходит прямо сейчас. Сделала глоток кофе. А после выпрямилась, будто судья, собирающийся вынести приговор. — Если ты не говоришь, кто это, если ты покрываешь человека, публично унизившего нас обоих, то ты виноват точно так же, как и он. — Что? Грейнджер, это какой-то абсурд! Тебе недостаточно того, что я этого не делал? Нужно какое-то особое признание? — он раскрыл воротник рубашки, словно пытался спастись от удушья. — Неужели это важнее того, что мы можем продолжить работать? — Ах, работать, значит? То есть ты все эти дни только и думал о том, чтобы снова меня поснимать? Не гадал, что за сволочь это устроила? На душе тебе было спокойно? — взгляд, наполненный обидой и злостью, почти заставил его отшатнуться. — Если так, то я искренне рада за тебя, но вот я так не смогла! — Волновалась за репутацию «золотой девочки»? — едко бросил он, но тут же умолк, столкнувшись с ее блестящими глазами. — Лучше бы это было так, — тихо ответила она. Стаканчик ароматного кофе оказался на столике, поверх чьих-то чужих рисунков. Она посмотрела на Малфоя, словно в последний раз, а потом развернулась. Правда не дала ей желаемого покоя. Не дала решимости продолжить. Он мог и не говорить, она не была дурой. Она догадалась, кто именно за этим стоял. Любой бы догадался, если на то пошло. Но не произнес ее имени. Не стал ставить под удар человека, сбросившего на него бомбу. Она двинулась к выходу, с тоской понимая, что их творческому союзу пришел конец. — Грейнджер, — он окликнул ее с такой неприкрытой досадой, что захотелось снова взглянуть на него и увидеть то самое выражение лица, которое, возможно, никто до этого момента и не мечтал застать, — неужели ты уйдешь? Вот так просто? — Да, Малфой, — холодно ответила она. Голос не подвел и не дрогнул, хотя глаза и горели. — Без меня ты не справишься, — отчаянно бросил он, но она только усмехнулась. — И что? Разве это имеет значение? Зато ты без меня справишься прекрасно. — Вечно эти поспешные выводы, — буркнул он. — Почему ты не можешь просто сконцентрироваться на работе? Неужели это правда важна настолько, чтобы взять и все бросить? Она не выдержала. Мысленно она уже решила, что если не хватит сил уйти не оборачиваясь, то она проиграла, но сил слушать его, стоя спиной не осталось. Она обернулась. Наплевав на то, что щеки уже расчертили предательские влажные полосы. — Бросить? Кто это тебе сказал такую глупость, что я готова отказаться от работы? — Она сделал ему навстречу несколько смелых шагов. — Напомню, ты не единственный человек в этом замке, готовый мне позировать! — О, понятно! Ты побежишь к Адаму? Или попросишь дуболома Уизли стать твоим натурщиком? Уверен, он будет все себя от счастья! — он тоже шагнул навстречу. Теперь она чувствовала его учащенное дыхание. — Не сомневаюсь! — голос сорвался на крик. — А ты всегда можешь обратиться к этой суке! Надеюсь, она покажет тебе хоть что-то, кроме своей задницы! Или может сменишь профиль и напишешь ее обнаженной? — Грейнджер! — он едва не задохнулся от возмущения. — Что б тебя! Если бы я знал, что ты такая же ревнивая психопатка, как она… Это была последняя капля. Она даже не заметила, как рука взметнулась и раздался хлопок, совсем нетипичный для этих стен. Малфой ошарашено схватился за свою щеку, чувствуя, как та запылала. Удар был неожиданным, хлестким, несущим в себе всю боль ее разочарования. — Не смей, — прошипела она, — не смей приравнивать меня к этой… Признайся, это она выставила те фотографии напоказ? Его молчание стало ответом, куда более весомым, чем любые слова. — Мог не стараться так защищать свою возлюбленную. Я все равно ничего бы не сделала. Мне просто нужно было знать. — Гермиона, — начал он, — ты ошибаешься. — Да что ты говоришь, — язвительно вскрикнула она, — то есть это не она? Тогда я вообще не понимаю… — Я не об этом. Ты все время делаешь неверные выводы, — он скривился, и протянул руку к ее лицу. Гермиона отшатнулась, как оглушенная. Он, что, впервые назвал ее по имени? Его рука замерла, так и не коснувшись ее кожи. — Я просто не хотел, чтобы ты думала об этом, когда мы заняты делом. — То есть ты настолько уверен в себе, что даже не предполагал, что я откажусь? — Я просто надеялся, что мы сможем об этом забыть, — на лицо вернулась холодная маска безразличия. Рука сама собой опустилась. — Но, если тебе это не по силам, я не могу настаивать. За дверью послышались шаги. Кого-то явно привлек шум. Если был хоть малейший шанс, что кто-то слышал их перепалку, то от этого им точно не отмыться. — Это не имеет значения. — Она бросила короткий взгляд в сторону выхода. — Я больше не смогу тут работать. Так что придется тебе поискать кого-то более сговорчивого. — Или новое место? Она недоверчиво посмотрела на него, пытаясь понять, не ослышалась ли. — Я не думаю, что в замке настолько много невостребованный помещений. Мы не единственный участники конкурса, а остальные, должно быть, не настолько увязли в драме, чтобы отказаться от насиженных мест. Или ты думаешь, что кто-то из профессоров согласится пожертвовать своим кабинетом? — Невесело усмехнулась она. — Знаешь ли, Грейнджер, я все эти дни не просто слонялся без дела, пока ты страдала в грифиндорской гостиной, — он привычно вскинул бровь и полез в карман. В руке оказался ключик, небольшой, с замысловатой ручкой в виде крыльев. А вместе с ним была какая-то записка. — Если ты все-таки готова продолжить, то место уже нашлось. Она приняла ключ, но ничего не сказала. Вместо этого Гермиона не прощаясь покинула северную студию. На это раз навсегда.