Часть 5. В плену подозрений.

Комната Эйлин была наполнена мирным запахом сушёных трав — терпким, согревающим, словно напоминание об уходящем лете. Сквозь приоткрытую решётчатую створку окна пробивался ободок белёсого света, и Гермионе каждый раз казалось, что здесь, в этих тихих покоях, время течёт иначе, спокойнее, чем в остальном поместье. Эйлин сидела, опершись о подушки, и пила чай маленькими осторожными глотками. Она была всё так же бледна, но сегодня в её глазах не было ни усталости, ни горечи — лишь тихое, почти материнское внимание. — Скажи мне, — нарушила она молчание, отставляя чашу, — как твоя лодыжка? Гермиона вздрогнула, едва слышно поставив чашку на стол. — Лодыжка?.. — Да, милая. В первый твой визит, когда ты пришла с поклоном… я увидела, что она перевязана платком. — Всё хорошо. Я просто поцарапалась о куст в саду, — попыталась непринуждённо ответить Гермиона. Эйлин подняла на неё глаза — усталые, но внимательные, слишком умные, чтобы их можно было обмануть. — Подойди, — тихо сказала она, постукивая пальцами по краю кровати. Гермиона послушно опустилась рядом, и Эйлин легко сжала её ладонь своей сухой, но тёплой рукой. — Ты можешь водить за нос кого угодно в этом доме, но не меня, — сказала она тихо, почти ласково. — Я совершила немало глупостей, но слепой никогда не была. Я слишком многого натерпелась, чтобы верить в царапины. Вы с Северусом… ещё не стали настоящими супругами. Гермиона опустила глаза. — Я не хотела никого обманывать… просто… — Я знаю, — мягко перебила её Эйлин. — Знаю больше, чем ты думаешь. Но ты должна понимать: в этом доме слишком много глаз. И далеко не все из них доброжелательны. Люди всегда ищут повод поговорить. А если его нет, то они его выдумывают. Она чуть накрыла ладонь Гермионы своей второй рукой. — Я не хочу, чтобы тебя ранили сплетни. И не хочу, чтобы ради спасения от них ты делала то, к чему не готова. Эйлин вздохнула и указала на резную шкатулку у стены. — Принеси её. Гермиона открыла крышку и увидела аккуратно расставленные пузырьки, сухие травы, и маленькую пачку свежего порошка. — Возьми мешочек со зверобоем, — сказала Эйлин, не глядя. — Присыпь рану сегодня вечером. Он снимет воспаление и ускорит заживление. Гермиона бережно закрыла шкатулку и поставила её обратно. — Вы так хорошо разбираетесь в травах, — заметила она. — Не так хорошо, как мой Северус, — тихо ответила женщина и после недолгой паузы сказала: — Он очень гордый, никогда не рассказывает мне, что у него на сердце. Слова были сказаны просто, но в них чувствовалась та тревога, что бывает только у матери. — Расскажи мне, — сказала Эйлин вдруг, — как вы живёте? Поладили ли вы хоть немного? Он не обижает тебя? Гермиона задумалась, подбирая слова. — Он… относится ко мне с уважением. — Уважение — слабое утешение для женщины, которую обманом привели к алтарю, — прошептала Эйлин. — А твой муж даже не пытается сделать шаг тебе навстречу. Гермиона отвела взгляд, чувствуя, как поднимается тяжёлое, неопределённое чувство — не обида, не злость… скорее грусть за двоих. — Мы договорились, что не будем жить как муж и жена. Эйлин вздохнула тяжело, болезненно. — Значит, он всё ещё томится по той девушке, — заключила она почти обречённо. Гермиона подняла глаза. — Вы знаете?.. — Душа матери многое знает, — улыбнулась Эйлин грустно. — Они росли вместе. Он был ещё мальчиком, а говорил о ней так, будто она — вся его вселенная. Я думала, что после её свадьбы сердце его наконец успокоилось. Видимо… я ошиблась. Гермиона сложила руки на коленях. — Веления сердца нам не подвластны, — тихо сказала она. — И я не держу на него зла. Эйлин внимательно посмотрела на неё — долгим, проникновенным взглядом, от которого невозможно спрятать ни одной мысли. — Ты хорошая девушка, Гермиона, — произнесла она неожиданно тепло. — Слишком добрая для этого дома, где доброта — редкая гостья. Мне жаль, что судьба распорядилась с тобой так несправедливо. — Я не жалуюсь… — Конечно, нет.

***

Гуннильда отправилась в город рано утром — с видом человека, который несёт на плечах судьбу целой семьи. Ей было поручено отыскать лучшего травника столицы, и она, преодолев десятки лавок и ещё больше любопытных взглядов, наконец оказалась перед вывеской Слагхорна — человека, про которого говорили, что он смешивает зелья с той же лёгкостью, с какой некоторые женщины распускают сплетни. — Мне нужно средство… — прошептала она, склоняясь к прилавку так, будто собиралась признаться в государственной тайне. — Средство… особое. Для… ну… подъёма духа. И… прочего. Слагхорн, старик опытный, посмотрел на неё так мягко и понимающе, словно перед ним стояла не запыхавшаяся служанка, а родная внучка, пришедшая попросить конфетку. — К вечеру будет готово, дорогуша. Едва дверной колокольчик звякнул, возвестив об уходе Гуннильды, травник, не меняя выражения лица, отодвинул занавеску: — Северус, будь добр, сделай-ка заказ. Северус, привыкший к людским слабостям, даже бровью не повёл. Афродизиак — вещь обыденная. Кому-то надо оживить чувства, кому-то — честь. А ему лишь требовалось взвесить травы и перемолоть корень. К вечеру порошок был готов. Гуннильда вернулась — запыхавшаяся, нервная, будто весь путь от поместья до лавки бежала трусцой. Она распахнула дверь… и замерла, зацепившись взглядом за фигуру у прилавка. — Г-господин Северус?.. — выдохнула она, бледнея, будто увидела привидение. И, по её виду, привидение это внушало больше страха, чем все призраки столицы вместе взятые. — Вы… что вы тут делаете? — Я здесь работаю, — ответил он с видом человека, которому задали очень глупый вопрос. Гуннильда заходила глазами по лавке, как зверёк, ищущий путь к бегству. — Вы пришли за этим? — нетерпеливо спросил Северус и положил на прилавок готовый заказ. Первой мыслю Гуннильды было солгать, но, вот же незадача, она уже внесла предоплату и теперь не могла вернуться к госпоже с пустыми руками. Стараясь не встречаться с Северусом взглядом, служанка заплатила недостающую сумму, неловко попрощалась и поспешно ушла, не оглядываясь. Северус остался стоять, нахмурив брови. В голове одно за другим вспыхивали логичные, здравые объяснения и одно за другим рушились. «Кто из поместья мог послать служанку за афродизиаком? Дед? Нет, старый лорд Принц едва передвигался, какие уж там страсти. Корвен и Латиша только-только поженились и выглядели точно изображение из семейной хроники: сияющие, довольные, чересчур громкие в своей радости. Им это тоже было ни к чему. Тогда кто?» И тут мысль, дерзкая и настойчивая, словно назойливая оса, вдруг ужалила его. «Неужели… Гермиона?» Северус почти усмехнулся себе. Он знал её недостаточно, но одно понял точно за эти недели: в ней не было ни легкомыслия, ни излишней смелости. Она держалась сдержанно, осторожно, будто каждый её шаг был заранее продуман. Она никогда не позволяла себе лишних эмоций рядом с ним и уж точно не проявляла интереса, который можно было бы принять за… такое намерение. Она же согласилась с его предложением. Что же могло заставить её передумать? Северус провёл рукой по губам, будто хотел стереть абсурдное подозрение. «Но если не она… тогда кто? Служанка нервничала, сбивалась, отводила глаза. Значит, заказчик хотел сохранить это втайне. И она так побледнела при виде меня». Он вспомнил, как Гермиона чуть улыбнулась сегодня утром, когда благодарила кухарку за свежий хлеб. Тихая, мягкая улыбка, в которой не было ни тени скрытого замысла. Она не умела притворяться, он бы заметил. Он точно бы… Или… не заметил? Он почувствовал, как неприятный жар поднимается по шее. Непривычная мысль скользнула к самому сердцу: «А что, если она передумала? Теперь, когда дед признал его, Гермиона может укрепить своё положение в семье, родив наследника». Северус резко выдохнул, словно прогоняя видение, в котором Гермиона, с её спокойной гордостью и тихой добротой, подсыпывает ему в еду афродизиак, чтобы… соблазнить его. «Нелепость. Глупость». Мысль была неприятной, как взятая в руки мокрая тряпка. Но она прилипла намертво.

***

Когда Северус вернулся домой, то весь вечер держался настороже, как зверь, почуявший капкан. Он наблюдал за каждым движением Гермионы исподтишка, стараясь не выдать своих намерений. Она же вела себя как обычно: сдержанно, но с привычным достоинством, которое в иниые дни вызывало у него уважение, но сегодня почему-то раздражало. Она двигалась плавно, чуть рассеянно, словно мысли её были заняты чем-то далёким от этого дома. И тем не менее — ни одна её черта, ни один жест не выдавали ничего такого, что могло бы подтвердить его опасения. Он почти злился на себя за то, что ищет в её поведении тайный смысл. За ужином, когда подали суп, он незаметно склонился над тарелкой, принюхиваясь. Ничего особенного. Суп, как суп. — Не попробуете пирожные? — вдруг спросила она, подвигая ему тарелку. — Это по рецепту моей мамы. Я сама их готовила. — Я… не люблю сладкое, — пробормотал Северус. Его настороженность стала почти осязаемой. Гермиона чуть заметно нахмурилась — не сердито, а скорее расстроено, но достаточно, чтобы его подозрения расцвели с новой силой. Чтобы скрыть охватившее его волнение, он взял одно пирожное и подал его ей. — Почему бы вам самой его не попробовать? Гермиона удивлённо моргнула, но тем не менее откусила кусочек, потом другой. Сладость, кажется, действительно пришлась ей по душе: она улыбнулась — той тёплой, почти домашней улыбкой, которую он видел у неё редко. — Это напоминает мне о доме, — сказала она с тихой, почти нежной грустью, которая почему-то больно кольнула его. Северус почувствовал, как вся его уверенность в собственных догадках пошла трещинами. Было в ней что-то слишком искреннее, слишком простое, чтобы сочетаться с его подозрениями. И всё же он не мог от них отказаться. Слишком уж многое совпало. Близилась ночь. Гермиона, как обычно, убрала книги, сложила одежду, закрыла ставни — движения её были неспешны, привычны, спокойны. Никаких таинственных взглядов, никаких намёков на игру, которую он так отчётливо видел в своём воображении. Напротив, она старалась не беспокоить его, словно сама была гостьей в этом доме. «Ничего… совершенно ничего, — подумал Северус с растущим растерянным раздражением. — Неужели я ошибся? Или она слишком умна, чтобы выдать себя?» Этот внутренний спор изматывал его куда сильнее любого бытового или алхимического труда. Северус ещё сидел в кресле, нахмурившись над собственными мыслями, когда в коридоре раздался осторожный шорох — тот самый, который издаёт старый человек, пытающийся идти бесшумно, но не умеющий скрыть усталость прожитых лет. Дверь приоткрылась, и в щель протиснулся Филч — старший слуга дома, сухой, согбенный временем и обязанностями. В его лице читалась та тревога, которую не осмеливаются вкладывать в слова. — Господин Северус… — начал он, голос чуть дрогнул, будто скрипнуло старое дерево на ветру. — Простите, что тревожу в такой час… Северус вскинул голову. Он уже знал — ещё до слов — что ничего хорошего Филч не скажет. — Говори. Филч смял угол фартука, как делал это ещё в детстве — от растерянности, от жалости. — Госпоже Эйлин… стало хуже. Эти слова упали в комнату тяжёлым камнем. Тишина за ними растянулась, будто весь дом затаил дыхание. Северус поднялся без резких движений, но в его взгляде возникла стальная решимость — та самая, что бывает у людей, привыкших со всех сторон охранять свою боль от чужих глаз. — Немедленно позовите лекаря, — сказал он. — Уже послали гонца, — тихо ответил слуга. — Но… госпожа просила, чтобы сперва пришли вы. Северус на мгновение задержал дыхание — коротко, почти незаметно. Затем кивнул. — Я сейчас приду. Филч чуть поклонился и вышел. Но перед тем, как дверь закрылась, Северус ощутил на себе взгляд слуги — исполненный той глубокой, стариковской печали, которую понимают лишь те, кто всю жизнь прожил в одном доме и видел, как уходят поколения. Комната вновь погрузилась в вечернюю тишину, но теперь в ней слышалось что-то новое, тревожное, похожее на далёкое эхо грядущего несчастья.

***

Когда дверь тихо отворилась, Эйлин уже знала, кто вошёл. Материнское сердце узнаёт шаги своего ребёнка даже тогда, когда время и болезнь отнимают силу зрения. — Северус… — прошептала она, едва заметно улыбаясь. Он подошёл быстро, но в движениях его не было обычной резкости. Будто каждый шаг давался ему через тонкий лёд, под которым то, что он не решался назвать вслух. — Я здесь, — тихо сказал он, опускаясь на низкий табурет у постели. Эйлин подняла руку — слабую, почти прозрачную — и коснулась его пальцев. Когда-то она могла удержать его в объятиях; теперь её ладонь дрожала в его большой, крепкой руке. — Ты… выглядишь утомлённым, — сказала она с лёгкой улыбкой, как будто это был обычный вечер, а не тяжёлый час, от которого дом затаил дыхание. — Я в порядке, — коротко ответил он. Она мягко качнула головой — движение старой женщины, которая видит глубже любых слов. — Ты устал душой, — поправила Эйлин. — А от этого не спасают ни сон, ни травы. Северус отвёл взгляд; его плечи напряглись, будто он пытался удержать в руках невидимый груз. — Филч сказал, что тебе стало хуже, — произнёс он взволнованно. — Старые женщины не вечно задерживаются на земле, — проговорила она с тонкой улыбкой. — А я… удержалась достаточно ради того, чтобы увидеть, как ты поднимаешься. — Не говори так, — резко сказал он — слишком резко, чтобы скрыть боль. Эйлин чуть сжала его пальцы — едва ощутимое, но удивительно твёрдое прикосновение. И продолжила — голосом слабым, но наполненным той твёрдой, женской мудростью, которую болезнь не в силах отнять: — Послушай меня, Северус, теперь, когда твой дед признал тебя, перед тобой открылись двери, что были закрыты всю твою жизнь. Теперь ты сможешь пройти имперский экзамен. Стать лекарем. У тебя появилась возможность стать кем-то большим, чем… — она запнулась. — Чем пленником обстоятельств. Тебе нельзя совершать ошибок… — Я уже сделал всё, что он хотел! — вспыхнул Северус. — Женился на первой встречной, лишь бы угодить ему. Разве этого мало? — Гермиона — хорошая девушка, — мягко возразила Эйлин. — Она старается. И страдает в этом доме больше, чем ты можешь представить. Бедное дитя… Она даже лодыжку себе порезала, лишь бы никто не болтал о вашем браке. Северус вскинул голову. — А что насчёт меня, мама? — его голос сорвался, стал почти мальчишеским в своей обиде. — Что насчёт моего счастья? Эйлин не отступила. — Снова ты о Лили! — с отчаянием сказала Эйлин. — Как ты не поймёшь… Северус, Лили давно замужем. Вам не суждено быть вместе. Тебе пора оставить её в прошлом. Северус резко дернулся, будто удар получил. — И ты смеешь меня учить? Если бы ты не сбежала с безродным торговцем… — сорвалось у него. Он почувствовал, как что-то тёмное и горькое, накопленное годами, прорвалось наружу. — Если бы не твоя беспечность… мне не пришлось бы влачить жалкое существование. И не пришлось бы жениться на девушке, которую я не люблю! Эйлин побледнела ещё больше, губы дрогнули. Она закашлялась, сильнее, чем когда-либо, согнувшись пополам. — Я… принесу отвар… — выдохнул Северус и вышел. Он почти дошёл до кухни, когда услышал приглушённые голоса. — Ты сделала всё, как я просила? — Да, госпожа. Этот афродизиак самого лучшего качества. — Отлично. Завтра за ужином подашь его в вине. — Слушаюсь, госпожа. Северус замер в тени. Фигура, скрытая плащом, вышла из кухни, спеша, будто боялась быть пойманной. И всё же свет фонаря осветил её голову — блеск заколки вспыхнул серебристой искрой. Той самой заколки. Заколки, которую Гермиона рассматривала на рынке. Гнев вспыхнул в нём мгновенно, жарко, беспощадно. Сомнений больше не было.

***

Когда отвар подействовал и дыхание Эйлин стало ровнее, Северус вышел из покоев матери — бледный, измученный, но всё же сохранивший ту холодную собранность, которая всегда отличала его в самые мрачные дни. Однако едва он спустился в полутёмный коридор, как навстречу едва ли не выбежала Гермиона. — Как она?.. — спросила она поспешно, с тревогой, которую, будь он в ином состоянии, он бы отметил как искреннюю. Он же услышал в этом лишь тщательно разыгранную заботу. — Всё обошлось. Она спит, — бросил он коротко. Гермиона закрыла глаза на секунду, выдохнула — искренне, облегчённо, как девушка, которой по-настоящему небезразлична чужая боль. Ладонь её поднялась к груди — жест чистый, честный. И это почему-то только сильнее ожесточило его. В его воображении она уже перестала быть тихой, растерянной девушкой, затравленной в чужом доме. Она стала интриганкой, той самой, что улыбается мягко, но в сердце своём перекатывает яд, как драгоценную серёжку. — Велите принести вина, — бросил он небрежно, не глядя на неё. — Сейчас? — переспросила Гермиона, растерянно. — А почему бы и нет? — его голос был тягуч, опасно спокойный, как буря, медленно подбирающаяся к дому. — Но ведь уже ночь на дворе… — попыталась возразить она, робко, почти по-девичьи. — Я понимаю, что вы расстроены из-за состояния вашей матери… Он рассмеялся коротко — тихим, безрадостным смешком мужчины, который носил слишком много обид и слишком мало терпения. — Как же меня утомило ваше притворство, — перебил он ледяным, утомлённым тоном. Это не было сказано громко. Северус не повышал голоса — он редко позволял себе такую слабость. Но в голосе его была та самая жестокая насмешка, которая могла заставить дрогнуть и куда более смелую женщину. И Гермиона это услышала — услышала и застыла, будто южный ветер, тёплый и доверчивый, внезапно ударил копытом. — Я вовсе… не притворяюсь, — тихо сказала она. Её голос был мягким, но не слабым — скорее честным, открытым, как утренний свет. И именно это, непостижимым образом, ещё сильнее его раздражало. Он почувствовал, как в груди у него вскипает ярость, тёмная и неразумная, и всё же такая знакомая. В следующее мгновение он уже шагнул вперёд и схватил Гермиону за руку. Она вздрогнула, словно прикосновение его жгло. — Что вы делаете?! — воскликнула она, пытаясь вырваться. — То, чего вы, по-видимому, так добиваетесь, — процедил он, почти шипя, словно слова сами разрывали ему горло. Он втолкнул её в спальню, и она, потеряв равновесие, упала на кровать. На мгновение ей показалось, что комната, облитая мягким, золотистым светом лампы, превратилась в декорацию дурного сна, из которого нельзя проснуться. Она оттолкнулась, приподнявшись, глаза её расширились от ужаса. — Прошу вас! Вы же сказали… что мы не будем жить как муж и жена! — дрогнувшим голосом произнесла она, едва справляясь с дыханием. Эти слова прозвучали так, будто в них вложили всё, что она боялась ему сказать прежде. И вдруг, словно вспышка молнии, Северус заметил то, чего не было на ней. — Где заколка? — спросил он с такой внезапной холодностью, будто речь шла не о пустяке, а о ключе к сокровенной тайне. — Какая… заколка? — Гермиона растерянно моргнула. — Та, что вы хотели купить. С цветком. Гермиона покачала головой. — Но у меня её нет, — едва слышно прошептала она. — Вы сказали, что она слишком дорогая… и я не стала брать её. — Не лги мне! — холодно отрезал он, сжатые пальцы чуть болезненно вцепились в её запястье. — Я говорю правду! — почти плакала она. — В тот день… Латиша купила себе всё, что тогда понравилось мне. Северус замер. В его голове, ещё мгновение назад заполненной подозрениями, словно обрушился невидимый мост: всё, что казалось доказательством интриги, исчезло в одно мгновение. Гермиона, всё ещё дрожа, отступила к изголовью, словно пытаясь стать меньше, незаметнее — лишь бы не вызвать в нём новой вспышки. — Да что на вас нашло? — её голос звучал тихо, с едва заметной ноткой упрёка, но и с осторожной тревогой, что она едва решалась проявить. Северус молчал, но напряжение в воздухе висело густым облаком. И хотя он понимал, что её слова — правда, тень подозрения не отпускала его, оставляя холодное, едва уловимое раздражение, которое никуда не исчезло. — Зачем вы рассказали моей матери, что мы не консумировали брак? — спросил он тихо, но слова его были остры, как бритва, и звучали так же отчётливо, как звук рвущейся ткани. — Я не говорила, — мягко, почти робко ответила Гермиона. — Она сама догадалась. Она опустила глаза, и этот жест смутил его больше всех её слов. В её покорности было что-то такое, что всегда выводило его из себя: не плач, не истерика — а тихая стойкость, которая делала и его собственный гнев каким-то неуместным. Северус посмотрел на её лодыжку, перевязанную тончайшим платком, едва заметным, но слишком красноречивым. — Этим утром… — начал он, с трудом скрывая напряжение. — Вы посылали кого-нибудь в лавку? — Нет, — покачала она головой. — Хагрид целый день работал в саду, а мы с Минервой пекли пирожные. К тому же, я обещала вам не доставлять лишних хлопот… — Довольно, — устало перебил Северус. Он посмотрел на неё — и то, что увидел, заставило его отвернуться быстрее, чем он намеревался: она была растеряна, действительно испугана и, что хуже всего… невинна в тех грехах, что он ей приписал. Он поднялся, и скрип половиц звучал, будто насмешка над его тревогами. «В этом поместье кому угодно мог потребоваться афродизиак…» И где-то в глубине, на самом дне, хранилась запретная, почти обидная мысль, которую он, мужчина с крепкой гордостью, никогда бы не произнёс вслух: «Кому угодно… кроме моей собственной жены. Она даже не смотрит в мою сторону лишний раз…» Он оборвал мысль, будто боясь услышать её до конца. Ведь упрекать её в том, что она не пытается его соблазнить, было бы нелепо, смешно, недостойно. Она вступила в этот союз вынужденно и приняла свою судьбу с тем спокойным достоинством, которое редко встречается у женщин её возраста. Ни жалоб, ни капризов. «Значит… это была не она», — произнёс он про себя, и это признание, тяжёлое как свинец, упало в глубину его сознания, не вызывая ни облегчения, ни умиротворения. Нет, вместо этого в груди поднялось чувство горькое, едкое — то чувство, которое испытывает человек, осознавший, что обвинил невиновного и тем самым опозорил самого себя. Он стоял неподвижно, словно скованный собственными мыслями. Ему хотелось сказать: «Я был не прав» — но гордость, этот старый и непримиримый страж его сердца, не позволяла. — Я проведу ночь в своём кабинете, — произнёс он негромко. Но в этих тихих словах звучала необычная для него мягкость — такая, какую человек допускает лишь признавая собственную вину. Гермиона медленно подняла взгляд — и в нём не было ни упрёка, ни смущения; лишь осторожное, почти робкое облегчение. — Так… будет лучше, — сказала она едва слышно. Эти слова, невинные по сути, прозвучали для него словно тонкий клинок, вошедший прямо в сердце. Да, она была рада. Рада его уходу. Он сам создал между ними эту стену, и теперь должен был смириться с её прохладой. В дверях он на мгновение задержался. Хотел что-то добавить — хоть одно слово, которое смягчило бы эту дистанцию между ними. Но слова не пришли. Их место заняла тишина — густая, задумчивая, почти ласковая, как ночь перед долгожданным дождём. Когда дверь за ним закрылась, Гермиона шумно выдохнула. Её сердце билось всё ещё быстро, но уже без прежнего ужаса. И там, где прежде была только тревога, теперь оставалась лишь усталость… и слабый, почти незаметный отблеск благодарности за то, что эта ночь пройдёт мирно.