Часть 6. Перемирие.

Едва только Минерва переступила порог спальни, она остановилась, и сердце её болезненно сжалось. Гермиона сидела на кровати, бледная, как простыня, с глазами, широко раскрытыми от какого-то тихого, горького ужаса, который переживают не телом, а всей душой. — Что случилось? — шепнула Минерва и быстро, почти торопливо подошла к ней. — Вид у вас… словно у человека, у которого душу украли. Но Гермиона не отвечала. Она только подняла глаза на Минерву и посмотрела так беззащитно, что у той вдруг, как это нередко бывало с женщинами её склада, пробудилось странное чувство — смесь жалости и горячей, тревожной злости. Злости на того, кто довёл её до такого состояния. Она заговорила поспешно, будто желая хоть чем-то разрядить тяжесть молчания: — Я услышала какой-то шум… сначала подумала, что кошка в кладовке что-то уронила. А дальше, в коридоре… — здесь Минерва понизила голос и, оглянувшись, добавила: — Я столкнулась с господином. Гермиона вздрогнула, словно от холодного сквозняка. — Он посмотрел на меня так… — она замолчала, будто боясь вспомнить. — С таким свирепством, что у меня, признаться, ноги дрогнули. С таким видом люди идут, потеряв рассудок от тяжкой думы, и готовы снести всё, что перед ними окажется. — Минерва… — прошептала Гермиона — так тихо, что едва было слышно. — Я не знаю, что на него нашло. Он… он всегда держался холодно, сдержанно… но никогда… никогда таким не был. Она запнулась; слово, которое она хотела произнести, далось ей тяжело. — Жестоким. Слово упало тихо, но в этой тишине слышалась вся боль её душевного потрясения. Минерва присела рядом и крепко обняла Гермиону. И девушка, как ребёнок, который трепетно ищет защиту, прижалась к ней, зарылась лбом в её плечо. Она, привыкшая всё понимать, объяснять, находить разумную нить даже в самых нелепых обстоятельствах, теперь чувствовала себя странно потерянной. Мысли её блуждали, как путник, которому указали неправильную дорогу. Она скользнула взглядом к двери и почувствовала, как в груди поднимается не страх, нет… а что-то более тяжёлое, похожее на обиду, смешанную с тревожным непониманием. Что же вывело его из себя настолько, что он… бросился на неё, как человек, доведённый до отчаяния? Почему задавал те странные вопросы, будто подозревал её в какой-то хитрости, недостойной ни её ума, ни характера? Чем больше она об этом думала, тем сильнее ощущала: что-то в этом доме творилось такое, чего она не знала. Что-то, что касалось её, но происходило за её спиной. — Здесь творится что-то загадочное, — произнесла она наконец, медленно выпрямляясь, хоть плечи её ещё дрожали. — И мы должны узнать, что именно. В её голосе прозвучала та спокойная решимость, которую Минерва всегда почитала в ней — решимость, достойную молодой женщины, способной сохранять твёрдость духа, когда обстоятельства склоняют её к слабости. Минерва взяла её за руку, с нежностью, какой обладают только те, кто служит не за жалованье, а по сердцу. — А вы всё же прилягте, отдохните хоть немного, — попросила она мягко, почти умоляюще. — Я уж обо всём позабочусь. Гермиона закрыла глаза — не от послушания, а от сил, покидавших её. И пока Минерва поправляла плед и тушила лампу, комната наполнилась тишиной — такой же хрупкой и раненной, как сердце молодой хозяйки дома.

***

Кабинет встретил Северуса тишиной — тяжёлой, непроницаемой, такой густой, что казалось, стоило протянуть руку, и она осела бы на пальцах пылью. Он прошёл к столу, но не сел — не мог. Гнев, стыд и нечто иное, гораздо более опасное, теснясь в груди, не позволяли ему остановиться. Он ходил по комнате широкими, резкими шагами, будто пытался уйти от собственных мыслей, которые, подобно настойчивым, сердитым собакам, не отставали ни на шаг. Он сознавал — и сознавал с горечью, — что совершил большую ошибку. В этом признании не было ничего высокомерного или надменного: напротив, оно приходило к нему как чувство, давно зреющее, но до сих пор не осмелившееся выйти на свет. «Глупец…» — сказал он себе, не с упрёком даже, а как человек, который наконец увидел правду и удивился, как не заметил её прежде. Всё, что он чувствовал теперь — стыд, раздражение, тяжёлое смятение — поднималось одно за другим, будто сущности, которых он так долго гнал прочь, но которые всё же настигли его в эту ночь. И сквозь них, как среди вспышек молний, вновь и вновь возникал образ Гермионы — испуганной, побледневшей, с тем взглядом, в котором стоял не протест, не обида, а что-то гораздо хуже: тень страха перед ним. Северус провёл рукой по шее — там, где жгла тонкая царапина. Он не сразу нашёл её, но, когда пальцы касались воспалённой кожи, он вздрогнул, будто наткнулся на горячий уголь. Она поцарапала его, пытаясь вырваться. И эта царапина была постыдным, непрошенным напоминание о том, как низко может пасть человек, когда его тревога становится сильнее здравого смысла, а сомнение — тяжелее камня. Северус сел наконец, но, опустившись на стул, почувствовал не облегчение, а какую-то внутреннюю пустоту. Он видел теперь яснее, чем раньше: за всеми его подозрениями, за тою нелепой уверенностью, что Гермиона плетёт какие-то тайные интриги, стояла вовсе не его жена, а Латиша. Он увидел — почти с удивлением, — как легко позволил чужой хитрости подменить собой правду. Как легко поверил. Но правда была ещё горше: он хотел поверить. Именно в этом заключалась его вина, тихая и постыдная. Он понимал теперь, что искал повод сердиться на Гермиону, потому что её присутствие напоминало ему о самом главном — о том, что его жизнь ему не принадлежала. Что она вошла в этот дом и украла у него те крохи свободы, которые у него ещё были. Но она была слишком добросердечной, слишком честной, слишком внимательной, чтобы вызывать у него такую злость. В том, что он был несчастен, не было её вины. Гермиона не выбирала быть его женой. Не выбирала быть той, рядом с кем он чувствовал себя пленником чужих ожиданий. Она не заслужила ни его подозрений, ни его ярости, ни того грубого прикосновения, от которого она вздрогнула всем телом. Он поступил с ней недостойно. Так же, как он поступил со своей матерью. Он не имел права говорить ей то, что сказал. Если мать когда-то решилась на бегство ради любви, разве он имел право осуждать её? Разве не держался сам за память о Лили — как за маяк, который давно погас? Эта мысль, горькая и тёплая одновременно, разлилась по груди, оставляя болезненное ощущение несправедливости: несправедливости к себе, к Гермионе, к жизни, которая казалась такой непонятной и жестокой. Он ощутил эту горечь почти физически. Она ложилась на него тяжёлым покрывалом, мешала дышать и думать. Но вместе с тем, в этой тяжести наконец наступала и ясность — светлая, почти спокойная: то, что он сделал, нельзя оправдать ни сомнениями, ни обидами, ни обстоятельствами. За окном тёмные деревья шептали в ветру, и Северус прислушивался, как будто в этих шорохах можно было услышать отголоски будущего, которое ещё не наступило, но уже угрожало своей непостижимой силой. «Что делать с этим браком?» — шептал он сам себе. В этой тихой, длинной ночи, среди свечей и теней, Северус впервые ощутил всю тяжесть собственной судьбы: как легко осуждать, как трудно прощать, как странно бывает одновременно ненавидеть и жалеть, хотеть и бояться, быть пленником своих собственных чувств.

***

Утро вползло в комнату мягким золотистым светом, и Гермиона проснулась с тем медленным, тяжёлым ощущением, которое бывает после беспокойной ночи. Сон не принёс ей покоя, но всё же оставил после себя какое-то смирённое умиротворение, будто согретая усталость удерживала мысли от новых волнений. Минерва вошла тихо, почти бесшумно, но от неё, как всегда, веяло собранностью и ясностью ума. Она молча помогала Гермионе одеться, ловко поправляя ленты, складывая складки, и лишь когда девушка тихо спросила, удалось ли разузнать что-нибудь, Минерва, немного помедлив, ответила, что в доме всё спокойно: лекарь приходил проведать госпожу Эйлин, и более никаких известий не было. Гермиона хотела спросить ещё, но вдруг послышался осторожный стук. Дверь отворилась, и на пороге возник Северус. Он стоял неподвижно, словно колеблясь между необходимостью и нежеланием входить, и только затем, чуть хмурясь, шагнул вперёд. Гермиона, ещё минуту назад спокойная, почувствовала, как внутренне сжалась; это было похоже на внезапный порыв холодного ветра, который сначала не замечаешь, а потом чувствуешь до мурашек. Минерва взглянула на неё с тревогой. Но девушка кивнула — тихо, почти не заметно, — и Минерва, сдержанно сжав губы, оставила их наедине. Северус закрыл дверь и некоторое время смотрел на Гермиону так, будто не находил слов. Она попыталась скрыть волнение будничной учтивостью — предложила чаю, — но он перебил её внезапно, точно торопясь избавиться от слишком тяжёлой для него неловкости. — Я принёс вам мазь, — произнёс он, словно оправдываясь. — Я изготовил её сам. Она ускорит заживление. Гермиона застыла, точно тонкая фарфоровая фигурка. — Спасибо, — ответила она. — Покажите мне порез. Она вспыхнула, почти обидевшись на тон его голоса, в котором слышалась не забота даже, а неотступное чувство долга. — В этом нет нужды, — сказала она, стараясь говорить буднично. — Порез почти затянулся. Но Северус нахмурился ещё сильнее; его лицо приобрело то суровое выражение, которое всегда казалось Гермионе не совсем уместным — как у человека, слишком часто ожидающего подвоха от других. — Если вы откажетесь, — произнёс он, — мне придётся послать за лекарем. Тогда уж нам никто не поверит, что вы поранились случайно. И слухи… — он обронил это слово, будто оно обжигало ему губы, — поднимутся такие, что мы не сможем их унять. Гермиона почувствовала обиду — лёгкую, тонкую, словно укол серебряной иглы, — однако поняла: отступать некуда. Она села на кровать и молча сняла туфли. Северус подошёл, сел рядом — и это близкое присутствие, тяжёлое и неловкое, разом лишило её уверенности. Он осторожно взял её лодыжку, будто боялся причинить ей боль, и снял носок. Гермиона почувствовала, как напряглось её тело — резкость его обращения ранила, но прикосновение оказалось неожиданно мягким. Он осмотрел порез, нахмурился, будто укоряя себя, и медленно нанёс мазь. — Простите меня, — сказал он после короткой паузы, не поднимая глаз. — За вчерашнее. Всё это… недоразумение. Он говорил ровно, но в голосе чувствовалась тяжёлая, нелепая неловкость перед собственным поступком. — Вчера служанка из нашего поместья заходила в лавку, — продолжил он. — Она не знала, что я там работаю и заказала афродизиак для своей хозяйки. В волосах у хозяйки была та самая заколка, что вам так понравилась на рынке. Вот почему я подумал… — он замолчал, будто сам поражаясь тому, как легко ошибся, — что это вы. Гермиона коротко фыркнула — не смеясь, а скорее сбрасывая напряжение. — Неужели вы вправду думали, что я собираюсь вас… соблазнять? Увидев, как он слегка дёрнулся от её слов, Гермиона смягчилась. — У нас ведь договорённость, — спокойно напомнила она. — И меня вполне устраивает нынешнее положение. Северус поднял на неё взгляд — тревожный, словно тень собственных мыслей лежала на лице. — Я предположил это потому… — сказал он медленно, — что, родив наследника, вы бы укрепили своё положение в доме. — У меня нет ни малейшего желания участвовать в интригах вашей семьи, — произнесла она с такой ясной, почти хрустальной решительностью, что слова её прозвучали, как удар далёкого колокола в туманное утро. Она замолчала. В тишине её пальцы едва заметно дрогнули, будто касались невидимой струны, и затем она подняла голову: — Впредь… чтобы между нами не возникало больше подобных недоразумений, — сказала она тихо, но уверенно, — я бы хотела, чтобы мы были честны друг с другом. Наш союз лишён любви, это мы оба знаем. Но, может быть… — она чуть улыбнулась, печально и мужественно, как улыбаются люди, принявшие шторм, — мы могли бы хотя бы поддерживать друг друга. Не быть врагами в месте, где всё вокруг так и стремится нас развести по разным берегам. Северус не сразу ответил. Он сидел неподвижно, и в его лице было что-то от человека, прислушивающегося к далёкому, опасному, но всё же манящему звуку. Тень привычной осторожности прошла по его глазам — и всё же, после долгой секунды, он едва заметно кивнул. — Возможно… это разумно, — произнёс он почти шепотом, словно боялся спугнуть хрупкость их внезапного мира. Гермиона вздохнула с облегчением — лёгким, почти невидимым. И вдруг в её взгляде мелькнула мысль, едва уловимая, как серебристая рыбка в прозрачной воде. — Но тогда… — сказала она, наклоняясь вперёд, — вы понимаете, что хозяйка с серебряной заколкой… это должна быть Латиша. Северус сдвинул брови, и в его взгляде мелькнула раздражённая искорка. — Да, это она. — Но… зачем ей афродизиак? — спросила Гермиона с искренним недоумением. — Разве Корвен… не без ума от неё? Он всегда производил впечатление человека, который гордится своей супругой. Северус коротко фыркнул. Звук этот был резким, как хлёсткий порыв ветра, сорвавший с крыши бумажный флажок. — Корвен, — произнёс он, — любит только одного человека. Самого себя. Он говорил ровно, но в словах его чувствовалась усталая, почти светлая насмешка человека, который слишком хорошо знает повадки тех, кто стоит в цветущем саду и любуется собственной тенью. — А Латиша, всего лишь драгоценность, выставленная на полку. Украшение его самолюбия. Ничто более. Гермиона какое-то время молчала, вслушиваясь в его голос так, словно он впервые открыл перед ней дверь в чужой, сухой и ветреный мир, где нет романтических легенд — одни только истины, похожие на острые камни у берега. И вдруг она сказала: — Вы… жалеете её? Он чуть вздрогнул, словно не ожидал такого поворота, и долго не отвечал. — Жалею ли я её? — повторил он наконец, ровно, но с какой-то странной хрипотцой. — Не знаю. Наверное, да. Но не так, как жалеют оброненный на дороге цветок. Скорее… — он чуть прищурился, подбирая скупо и точно, — как жалеют птицу, которая не понимает, что живёт в клетке, — красивой клетке, но всё же клетке. Гермиона задумалась. Образ был такой ясный, такой трогающий, что она почувствовала, как по коже пробежал лёгкий холодок. — Значит… — произнесла она негромко, — афродизиак ей нужен не потому, что она страстно любит Корвена, а… — А потому, что она отчаянно хочет доказать себе, что он любит её, — закончил Северус. — А ещё — доказать это другим. Гермиона, опустив взгляд, провела пальцем по шву пледа — медленно, будто рисуя невидимую линию. — Это… очень одиноко, — сказала она тихо. — И очень страшно — жить так. Северус обернулся к ней. В его взгляде промелькнуло что-то неожиданное, мягкое, почти человеческое — будто тонкий луч света отразился в воде. — У каждого своё одиночество, — ответил он. — И своя клетка. Гермиона подняла глаза. Их взгляды встретились — и на мгновение между ними возникло странное, зыбкое взаимопонимание, как две лодки, случайно столкнувшиеся в ночной бухте. Они не станут идти рядом, не смогут, не предназначены — но мгновение касания остаётся. Она первой отвела взгляд и тихо сказала: — Иногда человек сам выбирает решётки. Потому что свобода требует большего мужества, чем заключение. А иногда он просто так долго находится взаперти, что перестёт замечать, что дверь всё это время была не заперта. Северус усмехнулся — так сухо, что усмешка угасла, не успев зажиться на губах. — В этом доме вы не пропадёте, — сказал он и поднялся, как будто собирался уйти, но остановился. Его фигура на фоне окна напоминала силуэт одинокого путника, который долго смотрел на дорогу, но так и не решился сделать шаг. — И всё же… если вам будет тяжело… Он запнулся. Это было так похоже на него — на его странную, угловатую гордость — что Гермиона неожиданно почувствовала симпатию к этому строгому, собранному человеку. — Я справлюсь. — Голос её, хоть и слабый, прозвучал с тем особенным, женским упорством, которое бывает у натур сильных, решительных, способных выдержать и большее, чем то, что выпадало на их долю. — Я не привыкла бояться темноты. Северус чуть наклонил голову — то ли в знак признания, то ли в знак капитуляции. Но в его взгляде снова мелькнул тот самый неожиданный мягкий отблеск, который появлялся у него крайне редко, как свет маяка, вспыхивающий только в самые тёмные ночи.